Два года.

Рос капитал; ветшали церкви, — Вершил князь мира произвол. Тоской пронзенный, помертвелый, – На трап, в асфальт упертый краем, Алексий медленно взошел. Мотор ревет, фонят экраны, Блок-пост снесен людской толпой. Увяли алые тюльпаны, Январским снегом заметает, кордон, стоящий вдоль Тверской. Челóм приник к оковам ржавым, Арест приняв в смиреньи воли, Ладони бледные подставил, — «Знак сердца», — впишут в протоколе, — К кровоточащему стеклу. Дрожат уста. Тряпичный ворот, Едва прикрыл синяк на шее. Потух взгляд милой. Слышен ропот: — «Он вор. Он лжёт!». Означен срок.. И роба кажется теснее. Я только помню его рядом, Он шел с толпой, кричал упрямо: — «Мы так близки, нельзя отдаться!» — И в миг дышал, плеча коснувшись: — «Меня убьют. Не смей сдаваться.» Полярный край. Чины прозрели: «Ведь к яду он был досягаем.» — И воздухе ночном сгустились: Мороз, туман, гнилая вязкость, Смертельно щеки воспылали, По коже изъявления — святость. Сырую землю на могиле, Цветы топча, ногтями драли, Вырвали крест и гроб разбили: Искали тело с жадной силой.. Но только саван неистлевший, В ночи остался молчаливой. Кровь изливалась, свет сочился снутри груди его избитой, Крестом развéрзнутой. И с лика. А в искалеченных ладонях, Стенало сердце: билось гулко; Дрожали веки, живо, жарко, Пар отражался на иконах. Страхом снедаемы, бежали, До боли сжав табельный ствол. Резина розог истончилась; Но в полицейский китель вгрызлись, Вдыхая едкий метанон. Он мертв, но жив. Лишенный тела, Воззвал к потерянной судьбе. Мораль в нутре вшитóго рабства, Переписал, погибнув смело, И бытие воздвиг в мольбе, В сокрытой, праведной мольбе.