1

      Однажды утром Марлин не может подняться с кровати.       Кислая тошнота окутывает пищевод. Любая мысль о движении — вражеский импульс, стягивающий желудок. Что уж там говорить о еде.       Все свои опасения Марлин положила на серый ноябрь. В ноябре всегда что-то случается. Что-то плохое.       А в предрождественскую пору все разрешается.       Но в этом году все с ног на голову перевернулось, опрокинув за собой с тщательностью выстроенный карточный домик, наполненный надеждами и любовью.       Она выдохнула, когда минуло тридцатое ноября. Не ожидая, что первый декабрьский день уже приготовил удар под дых. Такой, что желанный глоток зимнего воздуха не удается. И бездыханное тело душит.       Не хватает сил даже на слезы. За окном морось дождя. Бьет по стеклу неразменно, быстро и мелко. В комнате полумрак-полужизнь. Ни зги не видно, лежа на боку, уткнувшись половиной лица в горячую, жесткую подушку. Будильник под рукой, без конца откладываемый, холодит металлом кожу. Под одеялом так душно. Хочется высунуть ногу в шерстяном носке.       Марлин вспотела под слоем тяжелого одеяла. Укуталась в меховой кокон. Волосы спутались. Мыла три дня назад.       От самой себя       мерзко.       Марлин прозаично благодарна тому, что в доме нет застоявшейся тишины. Источник шума, лежащий обычно по другую сторону кровати, хлопочет на кухне. Гремит сковородками и бьет по ним столовыми приборами, как шаман-язычник. Задание со звездочкой — избежать подгорелой корочки на яичнице. Хотя Марлин любит горелое. Отравляющее на вкус.       Сириус, наверное, не догадывается.       Марлин и обидно, но в то же время — она понимает.       Всегда понимает.       Вжимается в постель, впечатывая в нее свой костлявый силуэт. Если эту лежанку можно назвать «постелью». Одинокий матрас, брошенный на пол, накрытый сбившейся простыней. Сириус что-то говорил о нем. «Ортопедический». «Лучше спится».       «Удобнее».       Дома у него была жесткая кровать. И каждое движение в ней отдавалось спазмом. Сириус просыпался либо глубокой ночью от сведенной в судороге ногой, либо, если удавалось доспать до утра без лишних пробуждений — с защемленной шеей,       Марлин говорит, не в матрасе дело.       Но Сириус продолжает спать на спине. Поворачиваясь на бок только тогда, когда Марлин просила накрыть ее спину. Обнять. Поцеловать в макушку. Никогда не лежать лицом друг к другу — ни в коем случае.       — Не спишь?       Но Марлин не ответит. Знает, что последует.       Он сядет на их кровать. Матрас мягко заскрипит, захрустит под его коленями. Наклонится, защекочут как перышки щеку черные волосы. И все случается по заданному сценарию.       — Марлс, — он не произносит ее имя, а мурлычет. Носом касается теплой, лихорадочно красной щеки. И теплое дыхание колет кожу.       Отстраняется, включает тусклую лампу,       стоящую у матраса на полу.       Он опускается к шее, тоже дышит. Молчит. Не нападает. Марлин проверяет — поцелует он ее или все таки нет. Пальцы готовы впиться в него. Если ему хочется — Марлин снимет с себя шкуру и закинет руки на его шею. Задушит? Нет. Окольцует, прижимая к себе. Не завладеет, но отдастся сама. Прорастет корнями в него, в очередной раз смешивая свою грязную кровь с его, окутает любовью, которой в груди — тонна.       Тянет, сжимает. Становится больно от ее количества. Это она придушивает, стягивая грудь.       Это она смотрит в лицо Сириуса. Такое… уже непривлекательное. Нет, не привлекает. Не манит.       Но в голубых глазах заслонка.       В глазах Марлин, как в их комнате, шторы блэкаут.       Посмотри. Догадайся.       — Скажи просто, что хочешь меня, — говорит она.       С грязной головой, немытым лицом, нечищенными зубами.       И Сириус, почему-то, улыбается. Дурманяще. Словно под воздействием веществ.       — Ты не хочешь, — говорит он полушепотом.       Марлин давится комом, который вырастает в горле. Ежеминутный позыв. Очередной. А Сириус улыбается своей дурманящей улыбкой, от которой внутренности связываются в узлы.       — Почему ты так на меня смотришь? — спрашивает Марлин, пытаясь уползти из-под нависшего Сириуса. Его растянутая футболка с ее любимой музыкальной группой «Placebo» своим пластиковым принтом шкрябает по бледной коже как терка по морковке.       — Просто, — шлейф карамельного шампуня от его волос. Он так любит мыть голову шампунем Марлин. Распробовал. Она не удивится, если однажды Сириус налил себе в столовую ложку немного шампуня и залпом проглотил, смакуя сладостную вязкую субстанцию.       Нет, Сириус бы налил себе прямо из банки в рот.       Марлин очень любит свой шампунь. Если бы в ней здравого рассудка было чуть меньше и острый гастрит не царствовал в желудке третий год, она бы тоже попробовала его на вкус. Впрочем, она не брезгует тем, что Сириус полоскает свою шевелюру именно в ее шампуне, изменяя своей давно запылившейся гремучей смеси «сто в одном», пахнущей деревом, гвоздями и духом лесных дикарей, купленным по дешевке в магазине за углом.       Сириус сам покупает шампунь с карамельным ароматом. Марлин больше тратиться не надо.       — Просто? — переспрашивает Марлин, едва открывая склеившийся рот. В нем пустыня и неприятный привкус. — Ты под кайфом?       Сириус жмет плечами. У него глаза чуть в сторону разъезжаются, но он их закрывает. Какие же у него густые ресницы, блядота.       К обеду Сириус, все таки, вытаскивает ее на улицу, облачая в самое красивое, в самое удобное, в самое универсальное. К обеду Сириус ведет ее завтракать — в кафе с пирожными.       Марлин не выбирает.       — Хочешь чего-нибудь? — он пинает ее локтем в бок, вкладывая, однако, всю свою очаровательную нежность. Как он ловко это делает. Вмазывает локтем, и заставляет вспомнить первые свидания. Заставляет отшатнуться и — прижаться.       Сириус никогда ее не бил, нет. Но мозг трактует этот толчок как покушение на жизнь.       — Нет.       Но когда они сидят, ей под нос суют какую-то ерунду с карамельной корочкой и тонкими кремовыми кружевами. Выглядит даже вкусно. Но Марлин смотрит на Сириуса искоса. Даже голову не поднимает. Тот уплетает за обе щеки свои венские вафли. Сухие. Но не суше, чем ее собственные чувства в этот день.       Марлин никогда Сириуса не хотела. Любила, но не хотела.       Она никого не хотела.       И эти взгляды ей были странны. Ей было проще, когда Сириус смотрел вожделеющими глазами, когда запирал ее душу в своей клетке, устанавливая полноправное владение. Марлин велась. До того, как они начали встречаться, она ревновала, когда он только корпусом едва-едва поворачивался к Мэри Макдональд.       У Марлин крыша ехала.       «Посмотри, посмотри, посмотри на меня».       Их первый секс тоже был так себе. Сириус был накуренный. Марлин, кажется, тоже. Иначе она бы никогда не согласилась. Но было почти хорошо. Почти приятно. Дрожь разгуливала по телу, как дома, и тепло, давящее сверху, огненным покрывалом обжигало ее бледную кожу.       И десерт своей приторностью разъедает покусанные губы. Марлин даже не вкусно.       Отламывает лакомый кусочек, отправляет в рот. Так она когда-то вцепилась в Сириуса, с которым было весело хохотать на уроках, а после на парах, в университете.       Пока в очередной декабрь у Марлин не случился рецидив, вернувший их в то, из чего Сириус ее и вытаскивает по сей день.       Но уже вечером Марлин сама давит ему кулаками на грудь, чувствуя, как выступающие ребра Сириуса скрипят под костяшками. Если бы могла — продавила бы, провалившись кулаками внутрь. Она могла бы его побить, если бы не помнила о том, что ни дня в доме Сириуса без побоев не проходило. Некое одолжение.       Их брак, немного искренний, немного фиктивный, (и от слова «бракованный»), не ставит между ними условия. Бумажка о его заключении может быть смочена в кислоте и положена на язык — может тогда будет от нее хоть какой-то прок. Унесет в пропитанный обманом мир или сожжет всю слизистую рта, чтобы ничьи языки не выписывали там невероятной изощренности финты.       Вернее Сириуса в ее жизни никого не было, даже ее пристрастие к бутылке и унынию иногда покидало ее.       Сириус — не покидал.       К вечеру их носит из одного задрипанного бара в другой, в каждом находится уголок, где можно пообниматься. Марлин где-то потеряла трусы. Ей, пьяной, спешно, что они могут попасться какому-нибудь извращенцу, который будет готов запихнуть их себе в рот. Но когда она вспоминает цену, почему-то смешно быть перестает. И были они такие удобные, мягкие, нигде не терли…       Столбик термометра держится около десяти градусов Цельсия. Но в помещении душно.       Над ухом о чем-то орет Джеймс Поттер.       Блять, откуда он взялся?       Когда он отвлекает Сириуса от нее, Марлин мстительно щипает Джеймса за шею. Не просто коротко, а оттягивает кожу, проворачивает, заставляя его зашипеть и отодвинуться. Вернуться к Лили, которая бьет по рукам какого-то приставучего пьяницу, уже стягивающего миллиметровые по толщине лямки ее пурпурного платья. Сириусу похеру. У него глаза накуренные. У него лицо блестит от пота. Его тело ловит ритм — уже физически подстраивается, как под аппарат жизнеобеспечения.       Когда Марлин касается его, она ощущает тяжелый, вибрирующий бит музыки, а не пульсацию сердца.       И ее злит, когда желаемое не приходит. Когда ее тело не отвечает.       Уже несколько месяцев не отвечает.       Казалось, что несколько лет.       Она отдается глухому танцу. Движения в такт. Кости словно из чего-то мягкого, суставы способны провернуться в любую сторону, как у куклы на шарнирах. И тяжелая глубина вокруг глаз не отбирает на себя внимание, как она опасалась, когда дешевый консилер на два тона светлее все же скатывается под глазами, вынуждает стереть его большими пальцами в тусклом туалете. Вынуждает увидеть в рябом от высохших капель воды зеркале два черных пятна-пропасти с голубеющими в центре пространства тонкими радужками.       Череда бессмысленных движений. Бездумные колебания тела.       И Марлин думает, насколько все бессмысленно.       На следующий день она с классическим низким хвостом и без намека на простые румяна сидит за партой, слушая лектора, возвысившегося за кафедрой как за Олимпом в своей просторной аудитории.       И Сириус дышит ей на ухо, что-то рассказывая.       Какой-то несусветный бред.       Пока Марлин оттягивает джинсовую юбку ближе к коленям, потому что по оголенным бедрам невидимый ветер пускает свои пальцы-волны. Жалеет, что не надела колготки. Хотя бы самые прозрачные. Самые легкие. Даже если после первой пары от самой задницы до пятки пустится широкая стрелка. Что будет куда хуже в глазах седовласого профессора с бездонной душой и глубоким чувством любви ко всему живому и юному, чем просто голые ноги.       Марлин дергается на лавке. Неосознанно. Двигается правее.       Дальше.       От Сириуса.       С застывшим привкусом собственной гнили во рту.