I. Тепло и холод

Ни для кого не секрет, как быстро распространяются слухи: покажись что не так пьяному бродяге, да расскажи он на следующий день об этом своей жене-торговке, то вмиг об этом будет трещать вся столица. И сплетникам все равно чье имя порочить на этот раз — будь ты зевака-горожанин, известная куртизанка или сам господин-падишах. *** Всем известно, насколько жесток султан Мурад.  Каждая женщине на рынке и мужчина в таверне наслышаны о том, с какой жестокостью он самолично истязал неугодных ему слуг и избивал прохожих, чем-либо его не устроившими. Все боялись султана Мурада, остерегались его, хотя, на самом деле, зря — сам повелитель давным-давно в город не выходил и о делах нынешних не ведовал. Некоторые, конечно, утверждали, будто бы он выходит по ночам и разъяренным хищником ищет новых невинных жертв, но то безусловно неправда.  Из царственных господ редко кто выходил в свет столицы: самого султана люди в страхе желали не видеть, на сестер и жен султана смотреть им было запрещено, а уж его братьев-шехзаде никто в лицо не знает, да и знать не должен. Люди редко видели кого из господ в городе, но если кого и можно назвать частым гостем неприметных улиц и жалких ветхих домов, так это, конечно, Кёсем-султан. Она каждый четверг шествовала в свой благодетельный вакф и самолично заботилась о простом люде — не сосчитать сколько школ был основано её именем, сколько долгов выплачено за её личное жалование, сколько больных выздоровело от одного её прикосновения. Кёсем-султан — ангел, поднимающийся из самых низов дворцового ада к простым смертным, дарующий им земные блага и надежду. Султан Мурад этого конечно терпеть не может — а как иначе, ведь его душа черна; как столь кровожадному и жестокому человеку осознать нужду простого люда, попытаться облегчить их существование? И потому он в город не выходит более — имя собственной матери из уст горожан вводит его в ярость, как в ярость вводит самого злого из джиннов лицезрение милосердия наидобрейшего из ангелов. Именно поэтому дворцовые евнухи так много шепчутся о раздоре между господином и его валиде: все знают, как Кёсем любит простых женщин и детей, и как Мурад готов их вздернуть за неправильный взгляд. Не ужиться грешнику и благодетелю в одном дворце, на одной земле, да и в целом мире.  *** День выдался поистине смрадным — поздняя осень легонько укрывала столицу прозрачным белым покрывалом, постоянно сдуваемым вечными жестокими ветрами. Этот же ветер принес привычные добрые вести — кони скачут, протягивая сквозь грязь и снег за собой позолоченную карету. Мальчишки-беспризорники мигом побежали в теплое помещение вакфа, обрадовать уставших голодных матерей и отцов, а после выбегали во внутренний двор массивного здания, чтобы лицезреть добродетельную и благочестивую султаншу во всей красе, в первых рядах.  Многие уже выстроились в почетные ряды, выкрикивая пожелания и благодарности любимой госпоже, когда рядом с остановившейся каретой показался всадник на черном благородном скакуне. На нем были дорогие меха, чалма была полна драгоценностей, а сапоги начищены до блеска. Мужчина легко спустился, показавшись во весь свой рост, и молча подал руку женщине, выходящей из золотой кареты. Охрана тут же окружила их, не давая любопытному люду подойти чуть ближе. Кто-то сквозь шум и крики воскликнул: — Это Султан Мурад!  Все мигом замолчали. Лишь ветер сквозил и жеребцы фырчали, когда невозмутимая госпожа, сопровождаемая своим кровожадным сыном-повелителем, следовала в двери личного учреждения, изящно приподнимая подол дорогого платья. Повелитель шел на ровне со своей матерью, не оглядываясь ни на свою многочисленную стражу, ни на своих подданных, которые в страхе склонили головы, дабы их не лишиться.  Жестом руки Хаджи-ага — богатый дворцовый евнух в распоряжении валиде-султан — дал добро всем нуждающимся подходить к чанам с едой: сегодня подавали густую пшенную кашу и рис с кусочками мяса — в честь приезда самого повелителя.  Сам падишах едва заметно поморщился при виде горящих чанов с едой и толпы голодных грязных зевак, но всё-таки встал рядом с матерью, вблизи люда. Султанша, сняв шелковые перчатки с мехом, дабы не измарать их, принялась собственноручно подавать миски с кашей благодарным беднякам.  Женщины старались не смотреть рядом стоящему повелителю в глаза, когда вынуждено — от голода — подходили за едой; они лишь кланялись. Их мужья же вместо добрых молитв клялись в вечной верности, испуганно поглядывая на хмурого, не располагающего ничем султана. Валиде натягивала холодную улыбку, повелитель же водил пренебрежительным взглядом по всё прибывающим нищим.  В конце-концов, не выдержав всеобщего страха и напряжения, Кёсем-султан разразила бродящий примерзкий шепот и вызубренные клятвы, обращаясь в сторону безучастного повелителя. Он до этого отошел в сторону и, казалось бы, не хотел принимать в благотворительности ни малейшего участия. — Отчего-то холодно сегодня, — сказала женщина. — как бы нам всем не замерзнуть, повелитель.  Она передала деревянную ложку рядом стоящей опытной служанке, отойдя чуть поодаль к стене. Мурад, задумавшись, подошел ближе, держа руки в кожаных перчатках все также за спиной. Все взгляды были прикованы к ним двоим, а правитель и его венценосная мать будто бы ничего не замечали, и лишь со взаимной горделивой осанкой, продолжали вести беседу. — Здесь много печей — кому холодно, тот согреется.  — Печей недостаточно чтобы изгнать холод из душ, сын-государь. — она чуть отвернула голову от него, но Мурад знал, что это было незначительным жестом. — От монстров тепла не ждут.  Между делом, валиде, сквозь вновь создавшийся шум, остановила весь хаос лишь одним своим голосом, обращенным вовсе не к остальным людям, но к своему старшему сыну.  Именно эта фраза позже будет всплывать на каждой кофейной лавке и заморском рынке завтра: — Как знать: и чудовищный дракон дышит пламенем.  Тишина разразилась вмиг. Мурад нахмурился, но не от злости, как могло показаться совершенно не знающим его зевакам, а от удивления, и оглянулся на Кёсем. Но та повела головой в противоположную от него сторону — в сторону чана с кашей, которую она подавала. Пауза, возникшая с её слов, стала удручающе-неловкой, но повелитель, задрав голову повыше, подобно ей, поцеловал промерзшую без перчаток женскую руку.  — Надо же, вы и впрямь замерзли, мама, — с тенью полуулыбки сказал он. — займите место у печи — я займу ваше.  Нарочно покорно склонив голову, она отошла поодаль, растирая ладони, да потихоньку наблюдая за Султаном Мурадом. На вопрос о том, желает ли он снять свои перчатки, падишах, с неким пренебрежением, ответил отказом, и взял у склонившейся хатун почти наполненную миску. Доложив туда каши, он протянул её ближайшему человеку, на что тот, промешкавшись мгновение, взял посудину, провозгласив Султана Мурада самым благородным из падишахов. Следом, в унисон, слились голоса всех рядом стоящих людей. Они с благодарностью брали еду, Но к тому времени, как люди успели переменить мнение о своем падишахе, по углам все больше критикуя прозвище «Кровавый», Мурад успел изрядно утомиться, а от того стал раздражительным, что не укрылось от его матушки, которая давно успела понять, что недовольство Мурада — это крайне опасная вещь, особенно на людях. Она тут же примчалась к нему на помощь, выудив опостылевшую миску из его рук, и под восторженные крики людей повела его к лестнице в свой кабинет на втором этаже. — Надеюсь, вы успели отогреться? — крепко взяв свою валиде под руку, шепотом произнес её сын-правитель.  — Безусловно.  — Признайся, валиде, — приостановился он на ступенях. — твой холод закончился ровно в тот момент, когда я подал первую миску. — Признаюсь, — в том же тоне ответила ему Кёсем-султан. — ежели что-то и нужно было сделать мне в тот момент, Мурад, так это оставить тебя там.  — Это угроза? — медленным шагом они продолжили подниматься вверх, занятые разговором. — Ещё несколько слов и я самолично наконец срублю пару здешних голов. — Не сердись, мой лев, — казалось, ужасные слова её совсем не пугали. Она знала, что у Мурада и не было такой цели — запугать её. — ты совершил сегодня большой подвиг — еще одного такого дня и я тебе не дозволю. Боюсь, ты и впрямь от усталости пустишь к праздничному плову одного из бедолаг.  — Все они только этого и ждут. — он пропустил её у дверей в кабинет, зайдя следом. *** Ни для кого не секрет, как быстро распространяются слухи: покажись что не так пьяному бродяге, да расскажи он на следующий день об этом своей жене-торговке, то вмиг об этом будет трещать вся столица. И сплетникам все равно чье имя возносить на этот раз — будь ты зевака-горожанин, известная куртизанка или сам господин-падишах.