...

      — Давай их поженим? — говорит Джинн задумчиво.       — Давай, — Дилюк без раздумий соглашается и поднимает на руки черепашку. — Хильда, хочешь замуж?       — Конечно хочет. За моего Конрада кто угодно захочет!       Тёплый полдень в Мондштаде, несмолкающий над равнинами ветер едва слышно нашёптывает старинные песни о цветущей весне. Кажется, что беззаботная юность никогда не закончится, мягкий бриз не сменится безжалостной бурей, и они сами останутся здесь, только вдвоём, среди высокой травы под тёплым солнцем, бесконечно доверяющие друг другу.       Они сталкивают черепашек мордочками, и те мигом втягивают шеи, прячутся в панцири, будто чем-то напуганные. Дилюк гладит черепаху, тихо смеётся, едва щурясь. Его улыбка ярче рассветных лучей, Джинн хотелось бы видеть её каждое утро, улыбаться вместе с ним, делить радость от простых бессмысленных мелочей.       Чистые наивные дети, пусть убережёт вас под своими крыльями Анемо Архонт. ***       Работать, пока солнце не зайдёт за горизонт, а затем встанет снова. Работать, пока не онемеет поясница. Работать, пока буквы не поплывут в глазах и не смешаются в нечто нечитаемое. Обычно именно в этот момент приходит проведать Лиза, принося с собой крепкий чай с десертом и навязчивый аромат сладких цветочных духов, присланных из Сумеру.       — Устала?       Вместо ответа Джинн трёт лицо и снова берётся за бумаги. Ещё два донесения.       — Хватит, сделай перерыв, — ладони Лизы кажутся удивительно сильными на напряжённых плечах, она надавливает большими пальцами у основания шеи и тянет на себя.– Встань, пройдись, подыши свежим воздухом.       — Я не закончила.       — В самом деле? — те же руки с лёгкостью выхватывают два последних донесения прямо из-под носа, и мягкий глубокий голос совершенно незаинтересованным тоном зачитывает: — Две дозорные башни хиличурлов обнаружены и разрушены. Прекрасно, не так ли? А что здесь? Подозрительная личность была замечена прошлой ночью в окрестностях Спрингвейла. Некто, облачённый в чёрное, сражался с магом бездны, а когда охотники решились подойти к месту конфликта, неизвестный поспешил скрыться. Неужели снова наш старый незнакомец? Полуночный герой, так его называют?       — Пятнадцать раз за последние два месяца.       Джинн откидывается на спинку, и что-то отчётливо хрустит — либо стул, либо спина. Опираясь на край стола, она поднимается на ослабшие ноги, бросает взгляд в сторону занавешенного окна — сквозь небольшую щель между плотными шторами из бирюзового тика виднеется мягкий утренний свет. Когда Джинн только бралась за бумаги, солнце как раз садилось.       — Да, будто на работу ходит, — Лиза улыбается, небрежно бросает отчёты в стопку обработанных документов.       — Это не смешно, — отвечает Джинн, делает несколько неуверенных шагов и распахивает окно. Свежий ветер тут же влетает в кабинет, начинает толкать занавески, качать сухими листьями увядающих растений в горшках, озорничать на рабочем столе. — Этот человек, кем бы он ни был, так же, как и рыцари, стоит на страже Мондштада. Но совсем один.       — А вдруг это целая группа, но ходят они только по одному?       — Все донесения описывают его примерно одинаково: высокий рост, широкие плечи, двуручный меч…       — Но никто не описывает его лицо, — Лиза подходит, заслоняет полями шляпы занимающийся на бледном небе рассвет. — Ты очень взволнована из-за него.       — Это моя работа — волноваться о жителях Мондштада.       — А моя работа, видимо, волноваться о тебе.       — Извини, — Джинн наконец выдавливает улыбку. Полагаться на кого-то, будучи действующим магистром Ордо Фавониус, сложно. По многим причинам.       — Ничего, — взгляд Лизы понимающий, даже слишком. Она успокаивающее гладит по спине, а затем отступает на шаг и поправляет Джинн чёлку, словно заботливая старшая сестра. — Мне всё это совсем не в тягость. А теперь ты хорошенько выспишься, моя дорогая. И никаких больше документов сегодня.       Дневной сон никогда не идёт Джинн на пользу, но она всё же перехватывает несколько часов к большой радости Лизы. И без того нарушенный режим сна улетает прямо в бездну — пробуждение приходит само в неясный послеполуденный час после смутного мрачного сновидения, а усталость как давила на голову, так и осталась. Режим питания отправляется следом — скромные куриные шашлычки из доставки «Хорошего охотника» встают поперёк горла. По сочувствующему взгляду Лизы не сложно догадаться, что выглядит Джинн жалко — достаточная причина, чтобы чуть ли не силой вытащить её на свежий воздух.       — Ради разнообразия погулять не помешает, — приговаривает Лиза, легонько подталкивая в спину. — Поболтать с людьми о чём-нибудь кроме работы.       Прогулка в «Долю ангелов» кажется непозволительной роскошью, которую Джинн едва может себе позволить, но Лиза непреклонна. Такое чувство, что у неё слишком богатый опыт в том, чтобы заставлять занятых людей бездельничать. Таков её путь проявления заботы.       Из дальнего угла бара им салютует рукой Кэйа, как будто специально выбрал укромное место, чтобы издали нельзя было понять, пьёт ли он что-то крепче кофе. Лиза по обыкновению заказывает чай и идёт прямиком к Кэйе, а Джинн в задумчивости останавливается у стойки. Чарльз уважительно даёт время подумать, заметив, как её взгляд скользит по стеклянным банкам с травяными и фруктовыми чаями. Она даже не сразу замечает, когда у стойки появляется кто-то ещё.       — Нечасто можно увидеть у нас таких важных гостей.       Джинн узнаёт его голос с лёгкостью, и отвечает сдержанно, хоть и позволяет себе лёгкую дружелюбную улыбку.       — Я была бы рада заходить чаще, господин Дилюк.       Хотелось сказать обычное для такого рода бесед «но», и их так много, что сложно выделить самое важное. Масса работы, грузом лежащая на плечах. Отсутствие пристрастий к спиртному и праздным прогулкам по культурным местам. Может это «но» — сам Дилюк. Хмурый, сжатый и напряжённый, будто даже в своём заведении, в своих владениях, ощущает какую-то опасность. На мгновение Джинн кажется, что Дилюк хотел бы, чтобы она сейчас же ушла или вовсе исчезла из мира, такой суровый взгляд он бросает ей в ответ. В конце концов, он уже давно не испытывает к рыцарям никакой симпатии, и то, что было до, не значит теперь ровным счётом ничего.       — Чарльз, ты можешь отдохнуть. Я сам обслужу магистра.       — Ну что вы, не стоит, я просто… — Джинн осекается, видя, как Дилюк едва заметно щурит глаза. Может быть, это что-то из их старого языка жестов, который Джинн уже почти позабыла. — Это большая честь, спасибо.       Молчание, которое на невыносимо долгие секунды поселяется в воздухе между ними, не кажется Джинн дружелюбным. В её воспоминаниях осталось много тёплых моментов тишины, но теперь все они туманные и едва уловимые, как сон, тающий в первые мгновения после пробуждения. Их детская дружба осталась в другом времени, в совсем другой жизни.       — Много работы? — нейтрально спрашивает Дилюк, когда Чарльз покидает поле зрения.       Джинн кивает и садится на высокий барный стул. Вокруг неожиданно тихо, посетителей мало, и если бы Джинн не пришла сюда с Лизой и своими глазами не видела Кэйю, подумала бы, что кроме них с Дилюком здесь больше никого и нет.       — Так и есть. Хотя, не уверена, что могу поделиться с вами подробностями.       — Ничего страшного, — Дилюк, словно получив заказ, начинает готовить напиток. — У Мондштада всегда одни и те же проблемы.       Его сложно прочитать — он не заинтересован? Заводит разговор просто из вежливости? Относится к делам Ордо со снисхождением?       — Разве что фатуи стали тише воды.       И без них хватает загадочных личностей, ведущих свои собственные дела в тени.       Джинн быстро оглядывается в сторону Лизы — она тихо беседует с Кэйей, легко представить, что они сейчас сплетничают как тётушки. Подумать только, Лиза сама вытащила Джинн из плена неиссякаемой бездны работы, а теперь бросила на произвол судьбы наедине с Дилюком и настоянием не разговаривать об этой самой работе. На Лизу сложно злиться, но пожурить её за такое мелкое предательство всё же хочется.       Из-за стойки поднимается пар, и вниманием Джинн завладевает то, как готовится напиток, как Дилюк варит кофе с мастерством волшебника, будто грея турку прямо в пылающих ладонях. Спустя столько лет он всё ещё восхищает Джинн, наверняка, даже не осознавая этого.       Хотелось бы сейчас заговорить с ним просто и непринуждённо о какой-нибудь ерунде, обсудить неважные мелочи. Интересно, он читал «Меланхолию Веры»? Чем он увлекается сейчас? Чем занят, помимо управления винокурней и баром? Джинн задумывается, как будет выглядеть со стороны, если сейчас спросит его обо всём этом, и тут же отбрасывает едва зародившееся намерение. Слишком нелепо и неуместно.       Когда Дилюк ставит перед ней чашку горячего ароматного кофе, единственное, чего Джинн желает — сбежать. Она может смотреть в глаза иностранным послам, с гордо поднятой головой идти навстречу монстрам, но позорно пасует, когда неловкость крадёт её дыхание. Едва выдавив слова благодарности, Джинн забирает свой напиток и, опустив взгляд, уходит прочь.       Кэйа вежливо приветствует, и Лиза мягко смеётся над чем-то, но Джинн едва слышит, даже их лица — всего лишь пятна. Сложно сосредоточиться хоть на чём-то, кроме чашки, жгущей ладони.       Кофе крепкий, совсем без сахара, но едва-едва горький, именно такой Джинн и любит. Странно, теперь они совсем чужие, но Дилюк всё ещё знает, что ей нравится. То, что он спустя годы помнит об этом и может угодить её вкусам, заслуживает благодарности. Даже если для него это теперь просто работа.       Когда Джинн поднимает взгляд от кофе, за барной стойкой снова стоит Чарльз, общается с клиентом и готовит ингредиенты для коктейля. Словно показалось, и не было там никогда Дилюка. Исчез, как призрак в ночи.       Кэйа беспечно шутит о чём-то, а Джинн даже не может выдавить из себя улыбку. …       Кажется, стоит заострить внимание на чём-то хоть раз, и это начинает преследовать, попадаться на глаза раз за разом. Лиза говорит, это просто уловка, которой не существует за пределами человеческого разума, и Джинн до этого момента охотно ей верила. Но чем чаще в отчётах, слухах, сплетнях и случайных беседах в штабе ордена мелькают упоминания о Полуночном герое, тем больше возникает сомнений. Джинн может доверять только отчётам и словам проверенных людей, но когда Лиза и Кэйа, которые практически питаются слухами, приносят одну-другую сплетню, к ним вполне можно прислушаться — всё, что они пересказывают, тщательно пропущено через фильтры скептицизма. О Полуночном герое толкуют даже простые горожане.       По вечерам, когда у всех обычных людей рабочий день уже окончен, под жёлтым светом лампы Джинн разбирает накопившиеся за день бумаги, а под бледной луной выходит на охоту человек в чёрном плаще и делает то, чем на самом деле должна быть занята Джинн. Сражается за безопасность Мондштада с Орденом Бездны, фатуи и похитителями сокровищ. И это лишь часть — Джинн готова спорить, что он делает гораздо больше, и что-то обязательно остаётся незамеченным. У него наверняка свои источники информации, и если бы он следовал маршрутам рыцарей, патрули сталкивались бы с ним гораздо чаще.       Скрепя сердцем, Джинн в один из дней оставляет все свои обязанности на плечах Лизы и Кэйи, а сама отправляется осмотреть места, в которых, судя по отчётам, был замечен Полуночный герой. По просьбе Джинн рыцари ничего не убирали, и грубо сработанные укрепления хиличурлов ещё не успели прийти в запустение за какую-то пару дней.       Вытоптанная поляна не сохранила следов, но рядом с чаном воды Джинн находит отпечаток обуви. Она не самый лучший следопыт, но знаний хватает, чтобы прикинуть рост человека, который его оставил — на полголовы выше самой Джинн, вполне средний, если это мужчина.       Другая находка привлекает внимание Джинн гораздо больше — на оградах и опорах дозорных башен тёмные пятна, при прикосновении оставляющие следы сажи. Будто кто-то пытался всё это сжечь. Может быть, шальной хиличурл-берсерк в драке задел, или гренадёр промахнулся, швыряя в нападавшего пиро-слаймом. Может быть, постарались маги бездны, имеющие власть над пиро, они в Мондштаде не редкость.       Где-то лагеря фатуи, сожжённые дотла, где-то на камнях силуэты хиличурлов, окружённые копотью. Мало ли что может вызвать возгорание, огонь опасен в неаккуратных руках, но ещё ни разу не приходили донесения о настоящих пожарах там, где замечали Полуночного героя.       В Мондштад Джинн возвращается в задумчивости, медленно соединяя факты воедино. Это маленькое расследование подводит её к одной мысли — Полуночный герой может быть не только искусным воином, но и владельцем глаза бога. Конечно, самых лучших бойцов в городе магистр наперечёт знает, только подозревать кого-то из рыцарей кажется странным, они бы просто могли действовать открыто. А вот среди обычного люда вполне может скрываться самоуверенный самоучка, считающий себя борцом за справедливость, или юный негранёный алмаз, оттачивающий своё мастерство по ночам.       Пока Полуночный герой не преступает закон, нет необходимости устраивать полноценное расследование с разоблачением, но образ ночного мстителя всё равно не идёт из головы ни днём, ни ночью. Словно сошедший со страниц приключенческого романа, которые Джинн украдкой читает в редкие часы отдыха, в бескрайнем мире воображения он приобретает черты, которых может и не иметь в реальности. У Джинн нет привычки идеализировать людей, но безликому образу ничего не стоит превратиться в причудливый и притягательный портрет мрачного, но благородного героя.       Его верность крепче стали, его идеалы подобны рассвету, но он не понят и гоним, а потому защищает родной город в тени, не прося ни награды, ни похвалы. В такой идеал легко влюбиться. Такому идеалу легко вползти под уставшие веки и в окружении бушующего пламени сражаться с бесформенными монстрами, пришедшими из-за пределов мира.       Джинн просыпается от подобных грёз не раз и не два, умывает холодной водой розовое от смущения лицо и заставляет себя выйти на прогулку, чтобы выпить кофе где-нибудь на свежем воздухе. Это бы и посоветовала Лиза, если бы сейчас была рядом. Но ленивая благоразумная Лиза, как и многие жители свободного Мондштада, не работает сверхурочно, а в поздний час крепко за полночь людей можно встретить разве что у «Доли ангелов» или «Хорошего охотника».       Наверное, поэтому Джинн немного удивлена, когда видит две фигуры, спускающиеся по лестнице от собора. Первым идёт мужчина, зажатый, втянувший голову в плечи, а за ним расслабленной плавной походкой следует сестра Розария.       — Добрый вечер, — Джинн приветствует их и под кривую улыбку Розарии осекается, чтобы поправить себя: — Ночь. Что-то случилось?       — Что-то случилось, а? — растягивая слова, повторяет за ней Розария, небрежно толкает мужчину в плечо.       — Я не буду больше пытаться следить за Барбарой, — его голос слабый, напуганный, — клянусь Барбатосом. Только не калечьте.       — Ещё руки я об тебя не марала, — фыркает сестра, получив предупреждающий взгляд от Джинн. — Проваливай, чтоб я и тени твоей рядом с собором не видела.       Пока Розария, деловито сложив руки под грудью, наблюдает за улепётывающим мужчиной, Джинн посещает короткое озарение. За ничтожные мгновения она пытается придумать какой-нибудь, пусть даже самый глупый повод не отпускать Розарию, ведь знает — стоит отвернуться, и сестра тут же растворится, как утренний туман.       — Не спится, магистр? — спрашивает она вдруг, и Джинн отвечает сразу же:       — Да, решила выйти выпить чего-нибудь. Нам по пути, полагаю?       На лице Розарии появляется выражение, которое сложно прочесть — её бледные губы искривляются не то снисходительной улыбкой, не то отвращением.       — Если вы идёте пить ромашковый чай, то нет.       — А если я угощаю?       — Только не ромашковым чаем.       Первоначальный план посидеть на веранде у «Хорошего охотника» отброшен в сторону, и на ум сама собой приходит последняя встреча с Дилюком. Желание избегать новой так же сильно, как и увидеть его снова, попытаться завязать нормальный разговор, каких у них были тысячи в далёкие детские годы, кажущиеся теперь глупой выдумкой.       — Ну, спрашивайте, — говорит Розария, едва они проходят мимо фонтана у отеля Гёте и сворачивают на меленькую лестницу.       — О чём вы?       — Да ладно, вам же надо что-то, — она щурит единственный видимый глаз, словно насквозь смотрит. — Станет ли действующий магистр за просто так угощать святую сестру выпивкой?       Слова полны сарказма, нет необходимости вслух напоминать, что Розария не такая уж и святая — это очевидно любому, кто хоть раз на неё взглянет. И всё же, те, кто тихо шепчутся, что она безнадёжна, совершенно неправы.       — Я просто хотела с вами поговорить, — аккуратно отвечает Джинн, чтобы не соврать. — Мне интересно, почему вы остались в церкви, а не присоединились к Ордо Фавониус. Варка не предлагал?       — Он предложил мне свободную жизнь, этого вполне достаточно.       Они спускаются по запутанным улочкам Мондштада к кузнице, где, кажется, никогда не дремлет пышущий жаром горн, останавливаются на минуту у главных ворот, чтобы осведомиться у стражи, всё ли спокойно, и только потом направляются в сторону «Доли ангелов».       Купив напитки, они возвращаются наружу, садятся за один из столиков в отдалении от порядком выпившей компании. Воздух прохладный, но это даже приятно, Джинн совсем не против посидеть под открытым небом, которое усыпано яркими звёздами, особенно когда в руках горячая чашка чая, пахнущего ромашкой, сахарком и вареньем из одуванчиков. Розария напротив вольготно откидывается на спинку стула, в её руках бокал бордового вина. Оно оставляет розовые следы на её губах, но совсем не трогает бледные щёки. В полутьме под светом фонарей она кажется потусторонней.       — Так что, думаете, я со своим грязным прошлым и мещанским оружием соответствую вашим рыцарским стандартам? — лениво спрашивает Розария, стучит стальным когтем по стакану, покрытому маленькими каплями конденсата.       — Для Ордо Фавониус недостойных людей нет, — уверенно отвечает Джинн, и тут же в её памяти яркой вспышкой проносится скандал, внезапно возгоревшийся и мгновенно замятый. Скорбное напоминание о том, что даже среди самых честных людей могут скрываться подлецы. — Теперь нет.       — Настолько отчаялись?       — Многие так думают, — нехотя признаёт Джинн. — После того, как Варка уехал в экспедицию и многих забрал с собой, я часто слышу, что в Ордо Фавониус не осталось никого, кто мог бы дать отпор даже похитителям сокровищ. У нас и правда дефицит кадров, но и в более светлые времена мы будем готовы принять всех, кто искренне желает помочь.       — Не думаю, что вы без раздумий примите помощников, у которых слишком твёрдая рука.       Джинн тяжело вдыхает, пытаясь привести мысли в порядок. Вопросы морали ордена беспокоят её уже долгие годы, всё то время, сколько она занимает пост действующего магистра. Ей как будто нечего сказать. Ей кажется, что именно она должна быть той твёрдой рукой, держащей Мондштад в полном порядке. Только где пролегает граница порядка, не пересекает ли она пределы свободы?       — Я не верю в то, что вы сами считаете себя злодейкой или каким-то случайным человеком, — Джинн чувствует на себе внимательный, почти испытывающий взгляд Розарии. — У вас есть принципы, и если бы вы решили вступить в Ордо Фавониус, вы бы стали великолепным рыцарем. Дурное прошлое всегда может стать трамплином в хорошее будущее. Эола воспользовалась этим шансом, её уважают даже те, кто до сих пор не может простить преступления её предков.       — Эола? Та вредная аристократка? Она ворчливая, но далеко не дурной человек, — Розария криво улыбается. — Не усердствуйте, рыцарем я никогда не стану, у вас там слишком много правил.       Она не говорит этого вслух, но Джинн может догадаться, что именно так Розария и ценит свободу, которую ей дал когда-то Варка. Даже будучи сестрой, она свободна не верить в богов и совсем этого не скрывать, никто не может отобрать у неё право ходить одной под светом луны, по собственному желанию выполнять грязную работу. Все просто закрывают на это глаза, пока Розария верна Мондштаду.       — Видимо, все, кто не согласны с методами Ордо Фавониус и работают в ночи — одиночки.       Розария опускает бокал от лица, со сдержанным вниманием смотрит на Джинн.       — Позвольте спросить, — начинает магистр осторожно, — вы знакомы с Полуночным героем?       — Может быть, — медленно отвечает Розария, прикрывая глаза, но судя по довольной ухмылке, она ждала этот вопрос с самого начала.       — Мне оплатить ещё один бокал вина?       — Всё-таки купить меня хотите? — тихий смешок, не размыкающий губы. — Я не знакома с ним лично, но очень наслышана.       — Вы не пытались узнать, кто он? — Джинн едва сдерживает любопытство, немного перегибается через край стола.       — Зачем?       — Вы практически делаете одну работу.       — И? — в словах и взгляде Розарии сквозит искреннее непонимание. — Мы не конкуренты. Если кто-то хочет взять на себя часть моих забот, я не против. Меньше напрягаться.       Подперев голову, Джинн смотрит в опустевшую чашку. Пьяная компания за столом неподалёку затягивает ритмичную рабочую песню, а Розария смакует остатки вина. Несмотря на выпитый чай и ночную прохладу, глаза Джинн закрываются, в голову лезет множество бессвязных мыслей, но она не может схватиться ни за одну. Если бы рядом была Лиза, она бы сказала, что систематизировать знания лучше на отдохнувшую голову.       — Прошу прощения, но мне, кажется, пора, — Джинн поднимается из-за стола. — Спасибо за беседу.       Розария уважительно кивает ей в ответ, тоже встаёт, прихватывает бокал и чашку, из которой пила Джинн, и направляется к запасному входу, будто собирается вернуться в бар за добавкой.       — Вам спасибо. Угощу вас как-нибудь в ответ.       Поднимается Джинн по другой дороге, мимо боковых ворот в город, просто чтобы убедиться, что и там сегодня спокойно. Вверх по пустым молчаливым улицам, где даже тени скрываются под светом полной луны, висящей прямо в центре неба. Может быть, однажды в похожую тихую ночь она встретит Полуночного героя так же, как сегодня встретила Розарию. По крайней мере, Джинн на это надеется. …       Кэйа входит в кабинет без стука. Кто-то назовёт это наглостью и нарушением устава, но видя, как с его волос капает вода, у Джинн даже не возникает мысли пожурить. Они обмениваются вещами: Джинн отдаёт небольшое ручное полотенце, пусть в нём и мало толку, Кэйа — букет свежих сесилий. На их лепестках крупные капли, а запах тонкий, травяной, практический неуловимый. Если у чистоты и есть запах, то он именно такой.       — Думаю, нам придётся немного подождать, — говорит Кэйа, промакивая полотенцем макушку. — Дождь не сильный, но какой-то уж очень промозглый.       — Ясно. Я подкину дров в камин.       Кэйа с готовностью садится ближе к огню, трёт друг о друга руки, радостно принимает чашку с чаем, который любезно предоставила заботливая Лиза.       — Вот бы покрепче чего, — бормочет Кэйа себе под нос, а потом отпивает и моментально становится подозрительно довольным.       — Вы много отдали за цветы?       Он отвечает, прихлёбывая свой волшебный чай в начале и конце фразы:       — Да прилично, у сесилии сезон как раз заканчивается.       Не мудрено — сесилии нежны и капризны, наотрез отказываются цвести в теплицах, охотиться за ними на горных утёсах должно быть очень утомительно и даже опасно.       — Так сколько?       — Ой, перестаньте, — голос вдруг становится громче, ярче, веселее. Если бы Джинн знала его хуже, поверила бы, что это совершенно искренне. — Позвольте хоть на цветы отцу потратиться!       Со вздохом она оставляет Кэйю киснуть в тщательно скрываемой печали, возвращается к рабочему столу. В окне тусклый размытый образ той небольшой части города, на которую Джинн смотрит каждый день, через мокрое стекло даже сложно понять, что происходит снаружи. Молчаливо она посылает короткую молитву Барбатосу, чтобы к вечеру дождь окончился, а затем снова принимается за работу.       Когда они выходят из штаба Ордо Фавониус, небо устлано разорванными в клочья розовыми облаками, на глубокой синеве они выглядят ярче любых цветов, и лужи, беспорядочно раскинутые по мостовым, отражают их совершенно безумно в своих тёмных зеркалах. Потворствуя странному зову, Джинн не стесняется запачкать белые сапоги, ступает в осколки неба под ногами, но всё же делает это осторожно, чтобы не слишком сильно тревожить воду, не ломать хрупкую магию свежего вечера после затяжного дождя. В этот момент солнце стремительно клонится к закату, и Джинн, как когда-то в детстве, закрывает один глаз и щурится так, чтобы светило казалось заходящим в старую арку на горе. Несколько лет назад, глядя на такой же закат, она мечтала шагнуть в эту арку вслед за солнцем, наивно надеясь, что так попадёт в чудесный мир, где многие ужасные вещи так и не случились.       Джинн пыталась настоять, чтобы Кэйа нёс цветы один, раз уж не хочет брать деньги, но большой букет всё равно разделён надвое. И Джинн надеется, что это правильно, надеется, что Крепус был бы рад, если бы наконец-то кто-то от лица Ордо Фавониус отдал бы ему почести хотя бы после смерти. Лучше поздно, чем никогда.       В людях всегда есть что-то, скрытое от чужих глаз, в их историях всегда есть тёмные пятна, о которых посторонним знать не положено, но в её потускневших уже воспоминаниях, Крепус по сей день остаётся замечательным человеком, который стремился делать важные и добрые дела. Джинн хочется думать, что он до последнего вздоха был честным и благородным, и именно поэтому она избегала возможности навестить его могилу все эти годы. Чем ближе они подходят, тем сильнее вина жжёт её сердце.       Трудно сказать, должно ли кладбище быть местом, предназначенным для освобождения печали или для обретения покоя, но служители церкви явно прилагают усилия, чтобы посетители не испытывали страха. В романах кладбища всегда мрачные, пугающие, наполненные мёртвыми растениями и истошно галдящими чёрными птицами. Кладбище у собора светлое, окружённое аккуратной кованой оградкой, усаженное живыми цветами и деревьями.       — Честно говоря, я удивлена, что господина Крепуса похоронили на кладбище за собором.       — Почему? — Кэйа удивлённо поднимает бровь, и Джинн вдруг жалеет, что вообще завела неловкий неуместный разговор.       — После всего, что случилось, кажется, что господин Дилюк был бы против. Он вполне мог настоять на том, чтобы господина Крепуса похоронили недалеко от винокурни.       — Думаю, так бы и случилось, но похороны прошли раньше, чем разгорелся скандал, так что… — Кэйа замолчал на мгновение, состроил натянуто усталое лицо. — Дилюк, конечно, был зол чуть ли не на весь мир, но перезахоронить отца из-за обиды на орден — это слишком. Впрочем, вы можете мнение Дилюка на этот счёт у него самого и спросить.       — Нет, это как-то…       Кэйа не дослушивает её, уже машет свободной рукой кому-то, решительно идёт вперёд. Из-за его стремительно удаляющейся спины хорошо заметны чёрный сюртук и яркие волосы, а угрюмое лицо не трудно предсказать. Замедлить шаг кажется верным решением, вмешиваться в разговор братьев совсем не хочется, но едва Джинн подходит достаточно близко, Кэйа тут же отворачивается от Дилюка и небрежно бросает, прежде чем практически убежать:       — Схожу быстренько в собор, закажу заупокойную молитву. Не расходитесь пока.       Глядя ему вслед, Джинн чувствует себя преданной, как в баре, когда Лиза оставила её наедине с Дилюком как будто бы специально. Ещё немного, и она начнёт подозревать этих двоих в каком-нибудь заговоре.       Сесилии опускаются на плиту рядом с бутылкой яблочного сидра, в голове молитва. Короткая, полная сожалений и надежды на прощение. Лучше поздно, чем никогда, повторяет она про себя. Первый вздох после этого кажется невероятно чистым.       — Вас Кэйа затащил сюда? — спрашивает Дилюк, когда Джин выпрямляется и без особого успеха отряхивает колени. Брюки теперь только в стирку, но сейчас это её совершенно не волнует.       — Не совсем. Я и сама хотела прийти, он просто предложил сделать это вместе.       — Ясно, — звучит так, будто и правда есть какой-то заговор, о котором стоит знать.       Взгляд всё ещё направлен на могилу Крепуса, и она лишь слышит, как Дилюк делает первый шаг в сторону. После этого слова вылетают сами собой.       — Может быть, это не самый подходящий момент, чтобы сказать, но мне правда жаль, что доблесть вашего отца не признали в Ордо Фавониус. Уже тогда мне казалось, что это несправедливо, но…       Заминка достаточно долгая, чтобы можно было собраться с мыслями, но найти слова трудно. Какие тут могут быть оправдания? Мондштад и его люди свободны, если недоволен, не согласен с чем-то — скажи. И всё же часто что-то заставляет замолчать и смириться — страх, неопытность или авторитет людей, которые кричат так громко, что начинаешь сомневаться в собственных мыслях.       — Не переживайте, это не ваша вина.       Всем известно, что источником конфликта был Эрох, но слишком многие тогда поддержали его. Даже слово Варки не переломило ход событий — ведь в этом сила и слабость свободного Мондштада, каждый голос имеет одинаковый вес, кому бы он ни принадлежал.       И пусть Дилюк покинул Ордо Фавониус, но не отвернулся от всего Мондштада. Он продолжает дело отца, управляет крупнейшим производством в регионе, поднимает международную торговлю, своим влиянием не даёт фатуи внедриться слишком глубоко, не закрывает глаза ни на что из того, что происходит в пределах страны. Он всё ещё защищает город, пусть и своими методами. Кто-то говорит, что он добился успеха за обоих — за себя и отца, но эти слова равноценны тому, чтобы снова обесценить всё, что делал Крепус. С годами неуважительный шёпот слышен всё тише, всё больше тех, кто готовы выразить вслух свою признательность Дилюку, даже если ему теперь нет до этого никакого дела.       — Знаете, пока вас не было, в Мондштаде многое поменялось.       «И вы поменялись тоже», — хочет сказать Джинн, но в этом нет необходимости. Это очевидно. В далёких воспоминаниях Дилюк — открытый, светлый, восторженный юноша, с которым она бок о бок училась, каково быть рыцарем. Теперь он мрачнее. Не злой, но жёсткий — такой новый Дилюк Рагнвиндр. Его Джинн совсем не знает и не делает попыток узнать. Нет времени, нет сил, вина душит. Позор. В голове бьётся как нервный пульс мысль о том, что теперь уже поздно и просто не по пути.       — Но с тех пор, как я вернулся, как будто, практически ничего не происходит.       — Всего лишь периодически проходящие фестивали, пара конфликтов с дипломатами фатуи, нападение Ужаса Бури, орден бездны до сих пор периодически даёт о себе знать, — Джинн перечисляет, смотрит в лицо Дилюку, а его глаза с каждым её словом становятся шире, будто только что его нагнало какое-то неожиданное озарение. От взгляда на это удивлённое лицо становится странно весело, и Джинн давит внезапное желание нервно засмеяться. — Совершенно ничего не происходит. Для вас это просто рутинные события?       — Нет, — говорит он как-то неожиданно неуверенно, обескураженно моргает и отворачивается.       Что произошло с Дилюком, пока он путешествовал где-то вдали от родины, раз теперь всё происходящее кажется ему совершенно обычным делом? Что он пережил, с кем сражался, чем ему приходилось жертвовать, с кем познакомился, и ради чего вернулся. Всё это отчаянно хочется узнать, но Джинн не уверена, что ей позволено даже спросить. Любопытство губит кошку, да и льва не пощадит.       — Если послушать новости из Ли Юэ и Инадзумы, у нас действительно всё относительно тихо, — соглашается Джинн, отчасти чтобы избежать неловкости. Отчасти потому что Дилюк и правда может быть прав — В Мондштаде всё не так уж плохо. — Или мы просто живём в ожидании какого-то большого события, которое всё перевернёт.       — Например? — спрашивает он, как будто немного заинтересован. — Возвращение Варки?       — Почему бы и нет, — Джинн пожимает плечами. — Когда Путешественница снова посетит нас, нужно спросить, что она об этом думает. Может быть, она знает куда больше нашего.       В ответ на это Дилюк кивает.       — Наверняка. По крайней мере, она всегда оказывается в гуще событий. Или события возникают вокруг неё, — говорит он, полупогружённый в мысли, за которыми Джинн не может угнаться.       — И почему это звучит так, будто вам тоже что-то известно?       — Нет, — отвечает Дилюк после паузы, но теперь ему удаётся удержать своё лицо от того обескураженного выражения, которое почти насмешило Джинн. — Ничего, что следовало бы сообщить действующему магистру Ордо Фавониус.       — А другу? — отчаянная попытка.       Она с содроганием ожидает услышать, что у него больше нет друзей, а может, и не было никогда, хотя Дилюк, которого Джинн знала, никогда не драматизировал всерьёз, только ради шутки. Теперь даже нет уверенности, умеет ли этот новый Дилюк вообще шутить.       — Может быть, однажды, — говорит он, и от сердца немного отлегает.       И всё же беседа оставляет свой след на душе у Джинн. Она знает, что теперь, в редкие минуты хандры и перед тем, как провалиться в сон от усталости, её неминуемо будут посещать мысли о том, что однажды в Мондштаде что-то произойдёт. Будет оно дурным или добрым, не важно. Просто хочется надеется, что Дилюк будет рядом, и если Джинн окажется недостаточно сильна, он точно сможет повести за собой Мондштад в доброе будущее.       Так и не дождавшись Кэйю, они уходят с кладбища вместе в полном молчании, которое, впрочем, уже не кажется таким напряжённым как в их прошлую встречу. На секунду даже можно представить, что они снова, как и много лет назад, гуляют вдвоём под бесконечно спокойным небом, без груза ответственности на плечах, без шрамов на теле и душе.       Почему-то Джинн совсем не удивлена, когда видит Кэйю на скамье недалеко от ворот собора. Он, кажется, совершенно забыл о том, что собирался почтить память своего приёмного отца, и беспечно болтает с Розарией. При всём уважении к последней, скорее всего, она не произносит заупокойных молитв даже на своей ночной работе. Даже если единственная цель побега Кэйи — дать возможность Джинн и Дилюку поговорить, теперь он ведёт себя просто безответственно. Пока Джинн занята мысленным внесением Кэйи в список мелких предателей, Дилюк привлекает к себе внимание вежливым, но немного неловким кашлем.       — Мне пора, — говорит он, и Джинн кивает ему в ответ. — Заглядывайте в гости на винокурню.       А после уходит в сгущающиеся сумерки и практически сразу пропадает из виду, оставляя Джинн в одиночестве лелеять мысль о том, что его последние слова были искренними. …       Люмин не зря часто называют просто Путешественницей. Она словно ветер, приходит и уходит когда захочет, уважительная к правилам, но не скованная ими. Она может подчинить себе один элемент за другим, но Джинн почему-то кажется, что анемо подходит ей лучше прочих. Как буря, несущая перемены, как одуванчик, несущий вести.       — Вам письмо, магистр.       — Вы были в Ли Юэ? — спрашивает Джинн, когда видит, что послание отправлено самой Волей Небес. Она давно планирует дипломатический визит в Мондштад, но какие-то обстоятельства постоянно становятся на пути. Теперь, когда страна контрактов медленно приходит в себя после гибели Владыки Камня, переписка между Джинн и Нин Гуан временно стоит на паузе, как и международные отношения с соседней страной.       — Нет, мы только что из Сумеру, просто заскочили в Ли Юэ по дороге, — за Люмин отвечает Паймон, пока Путешественница сосредоточенно перебирает впечатляющего размера кипу писем. Это зрелище вызывает одновременно и замешательство, и уважение, а Лиза сдержанно хихикает. Она, как и Кэйа, бросила все дела, чтобы поприветствовать Люмин в кабинете магистра.       — Ах, я давно уже не получала вестей из Сумеру. Что сейчас там интересного происходит?       — Думаю, у вас есть достаточно подробный ответ, — отвечает Люмин, передавая Лизе конверт без каких-то отличительных знаков и подписей.       Госпожа библиотекарь, кажется, с первого взгляда всё понимает, она без стеснения распечатывает конверт и тут же начинает читать. Постукивая кончиками пальцев по письму от Воли Небес, Джинн думает, что отругает Лизу за неуважение к гостю позже.       — Вы теперь почтальоны? — спрашивает Кэйа.       — Вот ещё! — Паймон самодовольно подбоченивается, чем тут же заслуживает беззлобный смех капитана кавалерии. — Но послания — это святое! Для друзей бесплатно, для остальных за умеренное вознаграждение.       Люмин на это только шутливо подкатывает глаза.       — Я уже привыкла. Много знакомств — много просьб. Без работы и поручений точно не останемся.       — Вы и правда уникальный человек, — произносит Джинн, но её мысли дрейфуют где-то в отдалении от этой праздной светской беседы.       Путешественница посетила половину Тейвата, истории о её подвигах неминуемо приносит ветром обратно в Мондштад, где, как многие уверены, началось её путешествие. За это время круг знакомств Люмин наверняка расширился настолько, что теперь выходит далеко за пределы воображения человека, который никогда не покидал пределы родной страны. Сколько людей ищут её помощи и благосклонности? Может быть, она знает не только тех, кто ходит под солнцем, но и тех, кто скрывается в тени.       — Госпожа Путешественница, — Джинн выдерживает тягостную паузу, граничащую с театральным драматизмом немой сцены, лицо само собой становится серьёзным, — может быть, вы знакомы с Полуночным героем?       Она чувствует на себе удивлённый взгляд Лизы, Паймон останавливается в середине вопроса о том, как поживает Дилюк, а по лицу Кэйи вдруг расплывается улыбка, будто он знает что-то. Джинн оставляет мысленную пометку расспросить его позже. Едва Паймон открывает рот, Люмин тут же останавливает её решительным жестом.       — Если вы хотите, чтобы я назвала имя, не соглашусь даже за награду.       — Значит, знакомы, — Джинн кивает самой себе, чувствует, как волнение едва не захлёстывает её с головой. — Я всего лишь хочу передать ему небольшое сообщение.       Запоздало она думает, что стоило обсуждать это с Путешественницей с глазу на глаз, но Паймон не в счёт, а в кабинете кроме них лишь Лиза и Кэйа. Оба своевольные и в последнее время совершают мелкие преступления против спокойствия Джинн, но в серьёзных делах они надёжные, в их верности нет никаких сомнений.       — Даю клятву, никто не будет за вами следить. Это просьба не от Ордо Фавониус, а от меня лично.       Кэйа удивлённо присвистывает, а Лиза издаёт удивлённый вздох. Паймон парит в воздухе, зажав ладонями рот, словно ждёт, когда ей наконец дадут сказать хоть слово и в то же время боится издать даже писк. Поразмыслив пару мгновений, Люмин соглашается.       Джинн тут же садится за письмо, хоть и не уверена, что Полуночный герой откликнется на просьбу так же просто, как Путешественница или Розария. Но стоит хотя бы попытаться, ухватится за так удачно подвернувшуюся разумную возможность. Иначе придётся вешать по городу объявления и надеяться, что это не спугнёт адресата.       Разговор между Паймон и Кэйей так и остаётся оборванным на полуслове, и Джинн складывает слова в напряжённой, немного неловкой тишине. В своём послании она просит Полуночного героя о встрече за час до полуночи в последний день месяца, у статуи семи, что стоит в тени дерева Венессы. Достаточно далеко от города, чтобы он не почувствовал себя объектом охоты.       Лиза, вероятно закончившая читать своё письмо, спешит сломить напряжение новой праздной беседой.       — Куда вы направляетесь дальше?       — Обратно в Инадзуму, — с готовностью отвечает Паймон, словно ждала этот вопрос. — Хотим посетить местный праздник и навестить друзей.       — Мы отправимся, как только доставим ваше послание. Передать вам его ответ я уже не смогу, — Люмин обращается лично к Джинн, и звучит немного виновато, будто эта маленькая авантюра с письмом заставляет её разочаровать нескольких людей за раз. — Может быть, он ответит вам сам.       — Если Полуночный герой решил оставаться анонимным, я не стану отбирать его право на это.       Едва Джинн произносит эти слова, тут же перестаёт в них верить. Как она может надеяться на личную встречу, если даже не взглянет ему в лицо? Как говорить с ним, не слыша его голос?       — И правда, если он напишет письмо в ответ, это может… — Люмин раздражённо шикает на Паймон, и та резко останавливается, испуганно подскакивает в воздухе, едва слышно мямлит извинения. Такими темпами от тайны не останется ничего.       — Я просто назначила ему встречу. Он либо явится, либо нет — вот и ответ.       — И застрять в ожидании? — Лиза воркует неожиданно игриво, а затем обращается к Люмин. — Золотце, попроси его к утру оставить на месте встречи траву-светяшку, если придёт.       — А если нет?       — Тогда одуванчик.       Хочется надеяться, что Люмин не воспримет это серьёзно. Если она и правда передаст просьбу ответить цветами, на встречу можно вовсе не рассчитывать.       — Лиза, перестань, — терпеливо говорит Джинн, наблюдая, как госпожа библиотекарь и Путешественница кивают друг другу. — Это несерьёзно.       — Зато очень романтично, — отвечает она и подмигивает. — Как в твоих любимых книгах.       — Я ведь его не на свидание приглашаю, — Джинн хватается за голову, мельком замечает, как Кэйа будто совсем не специально прячется за каким-то документом, держа его вверх ногами дрожащей рукой. — Тем более, где человек сейчас должен найти цветы?       — Кто ищет, тот всегда найдёт. В конце концов, ещё одно поручение для нашего золотца.       Люмин в защитном жесте скрещивает перед собой руки:       — Пощадите. Но у Флоры всегда есть цветы, и светяшки ещё не отцвели пока. А вот одуванчики…       В этот момент у Джинн кончились все слова, кроме скорбного усталого заключения:       — Вы на корню извратили всю мою идею.       Когда Паймон съедает кусочек пирога с чаем, Путешественница спешит проститься со всеми и уйти, сразу после неё уходит в библиотеку и Лиза, а когда к дверям устремляется капитан кавалерии, Джинн останавливает его.       — Давно хотела спросить, не знаете ли вы чего-нибудь про Полуночного героя?       Кэйа не кажется удивлённым, совсем как Розария.       — Честно говоря, — деловито начинает он, — я начинал расследование в его отношении.       А затем вдруг пауза.       — И?       — Ничего, — он разводит руками и улыбается. — Ничего нового так и не узнал.       Скользкая формулировка, будто он намеренно увиливает от вопросов. Джинн это не нравится, она хмурится, складывает руки на груди.       — И где же отчёт об этом?       — А разве я его не приносил?       — Была бы очень признательна, если бы вы отыскали его в архиве.       У капитана кавалерии театрально опускаются руки, а на лице появляется жалостливое выражение, но в этот момент его совсем не хочется пощадить.       — Архонты всемилостивые, это ведь давно было, года два назад…       — Если вы уверены в своей памяти, можете написать его заново, — заканчивает Джинн. Без издёвки и злорадства, она просто надеется немного напомнить Кэйе о том, что такое ответственность, да и сам отчёт было бы интересно увидеть, если он вообще существует.       Наконец Джинн остаётся наедине с работой, в которую тут же ныряет с головой. И всё же она находит немного времени, чтобы поздним вечером следующего дня посетить дерево Венессы. Под этими ветвями она всегда находит покой, но сейчас сердце едва не выпрыгивает из груди — у ног Барбатоса лежит одинокий цветок травы-светяшки, придавленный камешком, чтобы случайный ветер или путник не унёс его прочь. Сияет в сумерках бледным угасающим светом, как далёкая звезда, указывающая заблудшему путь. …       В назначенный день Джинн покидает пределы города в смятении. Даже имея ответ, пусть и столь несерьёзный, она не может отделаться от сомнений. Может быть, этот цветок, оставленный в качестве ответа, только шутка, просто чтобы поглумиться, и вся ночь пройдёт в бесплодном ожидании. Может быть, в разумении одинокого ночного мстителя, рыцари — кучка недалёких неумех. И откуда только такие мысли?       Только ждать не приходится — он здесь, едва заметный, пока вдруг не отталкивается от ствола дерева Венессы, и луна не бросает серебро на его плащ. Полуночный герой именно такой, каким его описывают в отчётах, хоть это и очень размытый образ. Он и правда хорошо скрывается, оставляя минимум зацепок, словно когда-то ему уже приходилось прятаться. Преступник, шпион, призрак. Он мог быть хорошей мишенью, козлом отпущения, на которого очень просто повесить все нераскрытые дела, всю вину за внезапные несчастья, но мало кто отзывается о нём дурно. Может быть, он действительно герой. А может хорошо умеет закрывать людям рты.       Глаз бога на подвеске полон энергии, словно сам Барбатос поддерживает своим присутствием. Джинн делает последние шаги навстречу.       — Здравствуйте, — между ними остаётся вежливая дистанция, но Джинн чувствует, будто воздух вокруг них странно тёплый. — Вы — тот, кого называют Полуночным героем?       Она вслушивается в звуки ночи, готовая ловить каждое его слово среди стрекота насекомых и перешёптывания ветряных астр. Вместо этого она получает лишь знакомое мягкое голубое сияние — в его руке трава-светяшка.       — Вы знаете, кто я?       Светящийся бутон качается вверх-вниз, будто кивает вместо Полуночного героя.       — Хорошо, — говорит она шёпотом, глубоко вдыхает.       Мысленно она не раз и не два репетировала их разговор, но это оказалось пустой тратой времени. Как теперь они смогут прийти хоть к какому-то соглашению, когда Полуночный герой, кажется, серьёзно собирается говорить с ней исключительно при помощи односложного языка цветов, который придумала Лиза просто чтобы подразнить Джинн? Но если он не собирается говорить вслух, то и прерывать едва ли станет — преимущество, которым стоило попытаться воспользоваться.       — Прежде всего, — цветок светяшки скрывается в складках плаща, и она начинает говорить, — я здесь не от лица Ордо Фавониус. Я хотела поговорить с вами как человек, который, как и вы, искренне беспокоится о безопасности Мондштада.       Он в ответ не двигается, не достаёт цветок, не издаёт ни звука. Безразличен он, даёт ей возможность продолжать говорить, ждёт чего-то? Хотелось бы знать.       — Я глубоко уважаю ваше намерение защищать город, и то, что вы хотите оставаться анонимным, мне вполне понятно. Но это опасная работа, вам не обязательно делать это в одиночестве. Я просто не могу позволить вам и дальше быть вигилянтом-одиночкой без поддержки.       Только после этих слов он заметно напрягается, Джинн практически чувствует на себе его тяжёлый мрачный взгляд. Не стоило быть такой резкой и категоричной, но сказанных слов не взять обратно.       — Поэтому позвольте предложить вам присоединиться к рыцарям.       И тут вдруг усмешка. Сухая и резкая. Джинн почти ожидает, что сейчас будет осмеяна и оскорблена, но Полуночный герой не произносит ни слова. Вместо ответа из складок его плаща показывается другой цветок — немного помятый, но всё ещё пышноголовый одуванчик.       — Значит, нет? — Джинн немного хмурится.       В воспоминаниях всё ещё свежа ночная встреча с Розарией. Она тоже не желает становиться рыцарем, и каждое предложение помощи отклоняет совершенно без раздумий. Может быть, и Полуночный герой ценит свою свободу выше взаимопомощи и единства.       — Не поймите неправильно, я вовсе не хочу вас остановить или ограничить. Возьмите в напарники хотя бы лекаря, один человек не станет для вас бременем, — Джинн даже не успевает договорить, как уже видит покачивание одуванчика. — Может, вам не нравятся взгляды и методы Ордо Фавониус?       Ответ она получает с заминкой — и да, и нет — в его руках сразу два цветка. Джинн чувствует, что на верном пути к ответу.       — Личная неприязнь к рыцарям?       Светяшка.       — Мы всегда можем попытаться исправить это.       Одуванчик.       — Причина во мне?       Ветер уносит пушинки с качающейся головы цветка.       Догадки роятся в голове, и предчувствие чего-то ужасного накрывает с головой. Может ли безликий мститель внезапно оказаться призраком? Тенью прошлого, глубоко разочарованной в рыцарях, что должны были быть оплотом благородства и чести, а на деле…       Джинн зажмуривается, наказывает себе быть рациональнее. Призраки не могут существовать так долго, они появляются лишь там, где поверхностные артерии земли повреждены. Лиза и Альбедо сразу заметили бы аномалию и немедленно доложили.       Это человек. Вполне реальный, осязаемый. Все известные улики складываются одна за другой в ужасно знакомую мозаику. Язык не слушается, когда Джинн вместо вопроса говорит с внезапной железной уверенностью:       — Вы были рыцарем когда-то, — и тут же получает положительный ответ. — Благодарю вас за честность.       Джинн выдыхает, пытаясь успокоить суматошно бьющееся сердце. Она искренне надеялась на другой исход — как будто встретить здесь и переубедить любого другого, совершенно незнакомого человека было бы гораздо проще. Но здесь и сейчас, именно с ним, ничто не могло быть достаточным аргументом, ни добрые слова, ни демонстрация силы, ни мольбы, ни угрозы. Оставалось лишь отдать ему должное и окончательно убедиться в правильности единственной версии, которая теперь занимает весь разум.       — С тех пор, как вы покинули орден, прошло много времени, — говорит она, вынимая меч из ножен, делает несколько шагов вперёд. Он достаточно близко, чтобы одним точным выпадом клинка ветра можно было сорвать с него капюшон, но Джинн без колебаний отбрасывают эту мысль прочь. — Многое изменилось, но я надеюсь, что ваши навыки только улучшились.       Стоило сделать это с самого начала — посмотреть, как он сражается. С какой лёгкостью он делает взмах двуручным мечом, по лезвию которого пробегают так хорошо заметные в сумраке искры. В каждом его движении сила и мастерство, но нет и капли ненависти. По крайней мере, ненависти к Джинн.       Их техники ужасно похожи, полные широких, практически круговых взмахов, из-за которых не подобраться ближе, и отскочить в сторону проще, чем парировать. Лишь иногда, пока клеймор описывает дугу сверху вниз, Джинн удаётся направить острие ему в бок, но так и не коснуться. Изо всех сил она старается прикрывать и беречь ноги — помнит, что самый опасный для её удар из всей его связки, тот, что приходится прямо по коленям.       Ему сложнее сдерживаться, чтобы безобидный спарринг не превратился в битву на выживание. Неужели всё это время ему приходилось бороться за жизнь так часто, что он может сражаться теперь только в полную силу и никак иначе? Хотелось остановиться, отбросить оружие в сторону и умолять его рассказать всё без утайки. Но разве она могла? Разве заслужила хоть немного доверия?       Их клинки сталкиваются, и весь мир внезапно останавливается. Джинн наконец замечает, как в пылу битвы ускорилось дыхание, как кровь играет на горячих щеках. Его глаза напротив ужасно усталые, но решительные, горящие тёмным рассветом, и волосы как языки пламени пляшут по крепким плечам.       Она чувствует, что это самый подходящий момент отступить. Теперь она окончательно уверена в его силах, как в своих собственных. Уверена, что на неё лично он не держит зла. Напряжение не растворяется без следа после их маленькой битвы, но Джинн чувствует, будто пересекла ещё одну стену между ними.       Она убирает меч, отходит на пару шагов, но он застывает ещё на несколько мгновений в прежней позе, словно ошеломлённый резким окончанием боя.       — Я не собираюсь вам мешать, и обязуюсь не делать этого и впредь за исключением экстренных ситуаций, — Джинн старается сохранять спокойный голос, но непрошеная улыбка так и лезет на всё ещё горячее лицо. — Всё, о чём я прошу вас — будьте осторожнее, не подвергайте себя опасности понапрасну.       После этого она дарит ему небольшой поклон и уходит не оглядываясь. Смотрит ли он ей в след? Хочет догнать? Уходит своей дорогой? Джинн не уверена, что готова узнать ответ. Она лишь надеется, что Лиза не изменит себе, и поздней ночью будет крепко спать, а не поджидать Джинн у самого дома, чтобы первой узнать, как прошла встреча, словно это и правда было свидание.       Когда на утро Джинн приходит в кабинет, на столе у неё, словно насмешка, лежит отчёт Кэйи. …       В день, когда нет ни одной свободной минуты, сумерки подкрадываются незаметно, как убийцы. Это сравнение приходит Джинн на ум сразу же после того, как она слышит стук, будто кто-то ногтями по стеклу перебирает, наигрывая простенькую мелодию. В комнате мгновенно становится прохладно — от ночного воздуха и присутствия святой сестры.       — Надо же, а я не ошиблась, — она ухмыляется, прикладывает сигарету к бледным губам. — Значит, вы и правда на работе ночуете.       — Как придётся, — уклончиво отвечает Джинн, ладонью разгоняет дым. — У вас какое-то дело?       Розария кивает, смотрит из стороны в сторону, словно за ней может следить кто-нибудь, а затем начинает приглушённым голосом:       — Узнала кое-что про вашего Полуночного героя.       Сердце у Джинн замирает. Она почти уверена, что для неё загадок в этом деле больше нет, но всё равно обращается в слух, и кивает, прося Розарию продолжать. Та не слишком спешит, затягивается снова, вежливо выдыхает дым в сторону.       — Недавно у Вольфендома волки разрыва завелись. Думаю, это вы и без меня знаете. Пару дней назад они вашего героя прилично поцарапали.       Пальцы цепляются за раму так крепко, что Джинн их почти не чувствует, не замечает, как всё её тело напрягается в приступе страха.       — Ты видела это? — спрашивает она тихо.       — Нет, но источник вполне надёжный, — Розария стряхивает пепел с окурка, бросает его на землю и давит носком сапога. — Не беспокойтесь так, с ним поделились волчьими крючьями, уж кровь себе он точно остановил. Просто будет теперь ваш мститель прихрамывать на левую ногу.       Джинн зажмуривается на несколько мгновений, а затем тяжело выдыхает.       — Спасибо.       — Не стоит, — отвечает Розария, пожимая плечами. — Всего лишь угощаю вас в ответ.       Всё ещё ошеломлённая Джинн не знает, что сказать, как действовать в моменте и нужно ли вообще делать хоть что-то прямо сейчас. Всё, на что хватает её утомлённого и перевёрнутого вверх дном разума, так это окликнуть уходящую Розарию, и попросить убрать окурок. Недовольно цокая языком, святая сестра выполняет просьбу, а затем за окном воцаряется прежняя тишина.       Кэйа всё ещё стоит первым в списке провинившихся, поэтому именно он на следующий день остаётся в кабинете магистра разбираться с бесконечным потоком организационной работы, а сама Джинн рано утром выходит из города. На полчаса она задерживается в Спрингвейле, справляется у охотников об обстановке, а затем идёт дальше. Официально цель её патруля — Вольфендом, но вместо того, чтобы пройти по берегу Сидрового озера, Джинн продолжает путь в узком ущелье по дороге, которая ведёт прямиком к винокурне.       Заглянуть туда — вполне разумно. Дать ногам немного отдохнуть, узнать, не беспокоят ли волки разрыва местных. В конце концов, сам Дилюк сказал, что она на винокурне желанный гость.       Когда Джинн подходит к поместью, день клонится к полудню. Ищущим взглядом она окидывает виноградники — глупо отрицать желание встретиться, хотя и нет особой надежды тут же увидеть Дилюка. И всё же он здесь, нужно лишь пройти немного вперёд, мимо ограды и небольшого навеса, чтобы наконец заметить яркие красные волосы и его бледное лицо, склонённое к слабому желтеющему растению. Он тут же замечает её, приветствует вежливым кивком, и Джинн решается подойти и поздороваться тоже.       — Добро пожаловать, — говорит Дилюк, а затем поворачивается в сторону поместья, на пороге которого главная горничная отчитывает нерадивых подчинённых, стыдливо вжавших головы в плечи. — Аделинда, будь добра, накрой стол. У нас гостья.       — Не стоит, я просто зашла по пути в Вольфендом, — Джинн тут же спешит отказаться, не просто из вежливости — меньше всего ей хотелось бы напрягать хоть кого-то.       — От Мондштада сюда и так путь неблизкий, отдохнуть не помешает.       Аделинда отвечает им издалека молчаливым учтивым поклоном, а затем скрывается за дверями, подгоняя младших горничных. Наблюдая за ней, Джинн думает, что сейчас, возможно, самый лучший момент, чтобы уйти и продолжить свой патруль. Основная цель уже выполнена — она знает, что Дилюк жив, и даже достаточно здоров, чтобы самостоятельно осматривать свои владения, даже если сейчас его лицо кажется практически белым. Может быть, это свет бледного осеннего солнца, может быть, сам Дилюк слишком привык делать вид, что у него всё в порядке.       — Как интересно, — задумчиво говорит Джинн, давя искорки беспокойства, — теперь мне советуют отдыхать не только бездельники, но и люди, работающие без выходных.       — Никто не знает ценность отдыха лучше, чем те, у кого практически нет на него времени.       — С нашей работой нужно учиться ценить каждую минуту.       — Именно.       Они медленно идут вдоль ряда лоз, словно спешить некуда. Джинн подставляет лицо лёгкому ветру, закрывает на пару мгновений глаза, слушает шёпот листьев. Всё как раньше, много лет назад, когда они шли по узкой тропе, изредка случайно касаясь друг друга, болтая о глупостях, шутя, строя планы не на всю жизнь вперёд, а лишь на нынешний вечер и на завтра. Эти воспоминания полны наивности и тепла, Джинн хотелось бы знать, помнит ли Дилюк хоть что-то из этого.       В открытых глазах на мгновение темнеет, Джинн с усилием фокусирует взгляд на том, как Дилюк аккуратно цепляет на опоры усики винограда. В его руке уже лежат две грозди, когда он подхватывает оставленную кем-то корзину, срывает ещё и ещё, самые крупные и спелые.       — Что интересного в Вольфендоме?       — Ничего хорошего, если честно, — Джинн останавливается, смотрит вслед Дилюку, который идёт дальше, подволакивая левую ногу. — Волки разрыва.       Не слышно едких замечаний, что рыцари снова опоздали, и нет нужды говорить, что Джинн здесь именно поэтому. Она всего лишь надеется, что однажды сможет выразить всю свою признательность без стеснения и грызущего чувства вины.       — Надеюсь, они не побеспокоили жителей винокурни и окрестностей. Хотя я верю, что вы бы смогли защитить людей в случае опасности.       Даже ценой собственной жизни.       Глубоко вдохнув, Джинн в три шага нагоняет Дилюка, по привычке хватается за рукоять меча, но не вынимает его из ножен. Едва слышный шёпот срывается с её губ:       — Ветер, укажи нам путь.       Глаз бога на поясе мягко сияет, как бутоны травы-светяшки в сумерках, а затем медленно гаснет. От земли поднимается воздух, нежный и ласковый, гладит по ранам, пробегает вверх, невесомо касаясь волос, и уносится прочь, забирая с собой усталость. Губы Дилюка сжимаются в тонкую линию, словно он пережидает короткий прилив боли, но затем его лицо мгновенно смягчается.       Нет смысла и желания журить его, напоминать быть осторожнее, беречь себя, отдыхать, отсыпаться, не бросаться на любую проблему так, словно больше никто вокруг не в силах её решить. Теперь ясно, что всё это бес толку, всё это она и сама слышит каждый день, от Лизы, от Кэйи, от сестры и от матери. Каждый раз просто кивает, но делает по-своему. В этом они с Дилюком похожи, и это ужасно.       Она не говорит ничего, и всё же Дилюк выглядит странно тихим и виноватым, смотрит куда-то вниз, наверное, на ногу, теперь полностью здоровую. Он выходит из оцепенения лишь когда Джинн трогает его за локоть и посылает улыбку.       У дверей поместья они едва не сталкиваются с Аделиндой, которая уже готова была позвать к столу. Дилюк тут же вручает ей корзину с собранным виноградом.       — Половину подайте нам сейчас, а другую заверните магистру с собой, — говорит он и, пока Джинн не успела снова начать отказываться, наконец смотрит ей в глаза. — Примите в качестве благодарности.       Одного единственного слова было бы достаточно, но Джинн остаётся лишь согласиться. Они оба бесконечно сражаются сами с собой — вежливость выскакивает изо рта сама собой, но иной раз обличить в слова искренние мысли — настоящая пытка.       Вместо ожидаемых закусок, Джинн встречает полноценный обед с горячим и пряным тушёным мясом с овощами и десертом из пышных, тающих во рту оладий. Внимательная Аделинда приносит для Джинн вместо чая кофе, а на место убранной посуды ставит тарелку с закусками к вину — мёдом, сыром и орехами. Видя, как Дилюк ест всё это без напитка, а просто с виноградом, Джинн практически умилённо снова вспоминает о юности, о том, как часто они обедали вместе после спарринга, сидя на траве, все в поту и пыли, но счастливые и свободные.       — Помните, как мы от скуки играли в прятки в виноградниках? — спрашивает Дилюк внезапно, и Джинн кивает в ответ. Теперь он выглядит гораздо более румяным и бодрым. Может быть, это тёплый свет в комнате делает его лицо ярче, может быть, это одуванчиковый бриз и хорошая еда быстро поставили Дилюка на ноги.       — Теперь не то что на скуку, даже на чтение время не всегда есть, — говорит она, мимолётно думает, когда вообще в последний раз открывала книгу, которая не нужна была бы по работе. — Как вы теперь вообще отдыхаете?       — Стараюсь выспаться. Хотя, иногда и это не получается, — Дилюк отвечает со смешком.       — А шахматы?       — В них и поиграть особо не с кем, — а потом его словно осеняет, и в глазах на мгновение вспыхивают искры. — Не хотите партию?       Будь Джинн чуть более азартной и коварной, тут же втянула бы Дилюка в пари, но едва эта мысль появляется в голове, тут же безжалостно отбрасывается. Не потому что Джинн не уверена в своих силах — в шахматы она играет с детства, вместе с Дилюком, практически наравне. Всё потому что даже ради благородной цели она не может и не хочет принуждать кого-то что-то делать. Барбатос и Венесса даровали Мондштаду свободу, и если Джинн станет просить Дилюка о чём-то, то лишь точно зная, что он выполнит просьбу по собственному желанию, потому что сам решит, что это правильно. Поэтому она просто и без раздумий соглашается на дружескую партию, за которой не кроется никакого корыстного умысла или ожесточённого соперничества. Это тот самый отдых, в котором Дилюк так сильно нуждается, но едва может себе позволить, и Джинн не пожалеет собственного времени, чтобы этот отдых прошёл приятно. По просьбе хозяина Джинн делает ход белыми, и мир за пределами доски исчезает.       Одна партия под праздную беседу и сладкий виноград превращается в две, затем три. Скоро они и вовсе теряют счёт времени, а когда Аделинда тихо приходит подкинуть дров в камин, за окном уже вечереет.       Они выходят на порог поместья, Джинн вздыхает, глядя на красное солнце, садящееся за горизонт, но ни о чём не жалеет.       — Вы всё ещё намерены отправиться в Вольфендом?       — Конечно.       — Разрешите сопроводить вас?       Джинн резко одёргивает взгляд от пылающего заката, смотрит на Дилюка и не видит никакой разницы.       — Утром, — продолжает он. — Сегодня я бы попросил вас остаться и переночевать в поместье.       Джинн ошеломлённо кивает, надеется, что на утро её дела подхватит Лиза или хотя бы Альбедо, а затем позволят себе забыться, не думая ни о чём конкретном. В мареве поднимающегося тумана, под светом фонарей, они собирают яблоки, бродя меж деревьев. Влажный воздух оседает на обуви и одежде, трава скользкая и блестящая, как после дождя, и вокруг ни души, все работники давно отправились на отдых. Дилюк бродит молча в двух шагах, вовремя подставляя корзину. Вдыхает глубоко, будто хочет заговорить, но не произносит ни звука. Его напряжение несложно уловить, когда Джинн подходит с фруктами в руках.       Он смотрит сверху вниз, заметно хмурится, и Джинн тут же вспоминает их битву в ночи у дерева Венессы. Как будто переживает её вновь — дыхание глубже, щёки теплее, а в голове только одно ужасно навязчивое желание знать.       Всё это время перед ней старый друг, едва выглядывающий из-за маски угрюмого незнакомца. Кажется, стоит только руку протянуть, позвать правильным именем, и он выйдет, улыбнётся, сам потянет за собой навстречу приключениям и ласковому ветру. Всё такой же яркий, тёплый, светящийся изнутри. Потухший однажды, в роковой день, омрачённый смертью и холодным дождём, а затем восставший из пепла, как мифическая огненная птица, сказания о которой сотни лет назад принесли с собой красноволосые иноземцы. Отважное солнце, сияющее даже во тьме ночи. За этим солнцем она последовала бы куда угодно.       Из его рта вырывается маленькое облачко пара. Джинн замирает на месте. Ей кажется, что вот-вот выпрыгнет из собственной кожи, когда Дилюк медленно протягивает руку, а затем касается её плеча.       — Холодно? Вы дрожите.       Джинн абсолютно уверена, что это всё из-за безумно скачущего в груди сердца.       — Пойдёмте внутрь, — говорит она, искоса смотрит, как тёплая ладонь медленно покидает её плечо. — Думаю, мне сегодня лучше лечь спать раньше.       В гостиной они выпивают горячий чай и практически безмолвно расходятся — Аделинда провожает Джинн в гостевую спальню. Обстановка такая знакомая, будто ничего не поменялось с тех пор, как она гостила здесь в последний раз. Мебель та же, те же книги на полках книжного шкафа, те же едва уловимые запахи, но ко всему нужно заново привыкать. Это немного неловко, но время могло бы это исправить.       Джинн кутается в одеяло, вдыхает слабый аромат осеннего солнца, оставшийся на простыни, и медленно засыпает. В миг, когда сон забирает разум, она точно решает, что будет делать.       Вновь Джинн встаёт до рассвета, съедает любезно предоставленный завтрак и спешит уйти. Но она не успевает попросить Аделинду передать Дилюку благодарность за гостеприимство — он сам выскакивает за двери поместья. Пышные волосы неаккуратно собраны, словно он приводил себя в порядок в ужасной спешке.       — Уходите?       — Да. Спасибо за беспокойство, — говорит Джинн уверено, — но патруль я закончу сама. Вы лучше поправляйтесь.       Теперь его очередь смиренно соглашаться.       — Я примерно представляю, на что вы теперь способны в бою, и верю в ваши силы, — говорит она, медленно отходя от порога, по шороху ткани понимает, что он идёт следом. — Но это не значит, что я не беспокоюсь о вашей безопасности. Как и любой другой житель Мондштада, вы дороги мне. Только помимо этого вы ещё и мой друг.       — Мы были друзьями. Давно.       Он рядом, но голос такой тихий, далёкий, с нотой обречённости, будто секунда, и на части развалится. Хочется сжать его хорошенько, и никогда не отпускать.       — И правда, — Джинн поднимает лицо к небу, чувствует, как глаза немного щиплет. — Тогда почему вы всё ещё вежливы со мной? Всего лишь этикет?       Ответ так и не звучит.       — Я не беру своих слов обратно — Ордо Фавониус не будут настаивать на сотрудничестве и раскрытии личности Полуночного героя, пока он не преступает закон. И всё же у меня есть просьба, — она поворачивается, встречает взгляд Дилюка, неожиданно мягкий, будто виноватый. — Не от Ордо Фавониус, а лично от меня. Я долгое время считала вас своим боевым товарищем и самым близким другом. Если мир вокруг и мы сами действительно так сильно изменились, позвольте мне узнать вас заново.       Дилюк застывает удивлённый, едва дышит.       — Вам не обязательно отвечать сейчас. Я готова ждать сколько понадобится.       С этими словами Джин уходит на нетвёрдых ногах. Ей немного стыдно от того, что оставила Дилюка сразу после такого заявления, вчера вечером эта идея казалась практически гениальной. Но выйдя за пределы виноградников, она тут же чувствует, что дышать стало легче, словно дала волю чему-то, что давно сдерживала.       С того дня Полуночный герой больше не посещает её сны. Нет причин грезить о том, с кем она может встретиться наяву. …       Короткая ленивая зима в Мондштаде заканчивается так же быстро, как и начинается — один длинный холодный дождь за двое суток смывает скромные остатки грязного снега, и все растения тут же начинают просыпаться, а самые смелые цвести, прикрывая россыпью пурпурных колокольцев голую землю. Первое дыхание весны приносит с собой новые ветры, добрые послания и приятные встречи. Весь город вслед за природой неспешно готовится к празднику Ветряных цветов, площади и здания украшены лентами, гирляндами из цветов, светильниками из радужного стекла и декоративными коваными оградками. Отовсюду льётся музыка, эхом звучат песни бардов, прославляющие свободу, Анемо Архонта, давно почивших героев, прелести труда, отдыха и тихой незатейливой жизни.       Долгожданная делегация из Ли Юэ прибывает со скромным дипломатическим визитом аккурат перед праздником, когда Мондштад ещё не заполнен толпами гостей из деревень и других стран.       — Должна сказать, вы выбрали наилучший момент для приезда, — говорит Джинн, ловя загадочную улыбку Воли Небес. — Хотя и жаль, что вы не останетесь посмотреть на праздничные гуляния.       У дверей отеля Нин Гуан с изяществом закуривает, и, хоть дым пахнет приятной смесью древесной коры и вишни, Джинн на пару шагов отходит в сторону, а сама Воля Небес держит трубку в вытянутой руке, подальше от роскошного платья, похожего на кусочек ночного неба.       — У нас тоже только недавно прошёл праздник морских фонарей. При всём уважении, я немного устала от фестивальной суеты.       — Однако в этот раз вы можете поучаствовать как гость, а не как организатор.       — Я подумаю над этим, — вежливо говорит Нин Гуан.       Это вовсе не значит, что она и правда задержится в Мондштаде ещё на пару недель просто чтобы поучаствовать в дегустации вин, конкурсах стихосложения и художественной фотографии. Но Джинн едва ли может винить её в этом — Нин Гуан такая же занятая женщина, у неё всё расписание строго забито встречами и сделками. Более того, она приехала сюда вовсе не отдыхать.       Не очень часто Ордо Фавониус принимает гостей в последние годы. С тех пор, как Варка уехал в экспедицию, зачастили лишь фатуи, и тех со временем стали принимать без прежнего гостеприимства. Но для нынешнего визита штаб ордена тоже украшен, начищенные до блеска полы и свежевыкрашенные стены с цветочной лепниной напоминают скорее о пышных балах прежней знати, но капитан Эола лично проследила, чтобы помпезность убранства не перешла разумных границ. Все угощения в основном местные, но Лиза всё равно настояла, чтобы в качестве жеста вежливости приготовили что-то из кухни Ли Юэ. Насчёт качества вин Джинн не сомневается ни секунды, все они были изготовлены на винокурне «Рассвет».       — Думаю, в Ли Юэ этот напиток пришёлся бы по вкусу, — замечает Нин Гуан, смакуя бокал розового вина. Теперь она звучит действительно искренне. — Очень мягкое.       — В таком случае, вам стоит сказать об этом господину Рагнвиндру. Он был бы рад узнать, что его вина хотят увидеть на зарубежном рынке.       И не только вина. Вся эта встреча — попытка наладить торговлю и культурные связи между странами. Кажется, будто Мондштаду практически нечего предложить соседям, но даже сейчас Джинн кажется, что политика всё же немного проще, чем отношения между двумя людьми.       — Я слышала, что приехавший со мной наследник торговой палаты Фэньюнь очень заинтересован в мондштадской литературе, — как бы невзначай отпускает Нин Гуан и Джинн с лёгкостью её поддерживает:       — Молодой господин в синем костюме? Его нужно непременно познакомить с Лизой, нашим библиотекарем, она знает о книгах всё.       Гости без труда находят чем себя занять, но Джинн и Нин Гуан в этом море незнакомцев словно навигаторы — нужен был лишь малейший намёк, чтобы найти нужных людей и познакомить их друг с другом, дать лёгкий толчок новым потенциально взаимовыгодным отношениям. Джинн едва находит секунду, чтобы уловить иронию ситуации — как минувшей осенью она постоянно получала эти маленькие, едва заметные толчки, но не для торговли и политики, а для чего-то гораздо более личного. Короткая беседа между Лизой и молодым наследником Фэньюнь, Син Цю, приводит Джинн к простой очевидной мысли:       — По всей видимости, в наших странах очень популярно стихосложение. Это могло бы стать благодатной почвой для культурного обмена.       — Может быть, стоит организовать международный литературный конкурс? — тут же предлагает Воля Небес.       — Звучит прекрасно.       В этот момент на самой границе зрения мелькает что-то тёмное, мрачная тень, укрывающая своим крылом весь город. Джинн не нужно готовиться к встрече, волноваться, что будет нечего сказать, что не сможет смотреть ему в глаза. Больше нет.       — Добрый вечер. Я не помешаю?       И всё же по спине пробегает дрожь, когда Дилюк протягивает ей руку в жесте приветствия. Зимой они виделись лишь мельком. Джинн не хотелось быть навязчивой, намеренно требовать его внимания, ведь сама сказала, что готова ждать. Их рукопожатие теперь короткое, но крепкое и тёплое.       — Позвольте представить, Воля Небес Цисин, Нин Гуан, — указывает Джинн на гостью. — Дилюк Рагнвиндр. Кстати, госпожа Нин Гуан недавно очень похвалила ваши вина.       — Это большая честь — получить похвалу от человека, которому доступны самые дорогие напитки в мире, — учтиво отвечает Дилюк, поднимая руку Нин Гуан к губам, но не касаясь её. — Приношу свои глубочайшие извинения, но мне нужно переговорить с магистром.       — Разумеется, — Нин Гуан лишь едва прикрывает хитрую улыбку закрытым веером. — Я достаточно освоилась, чтобы прогуляться в одиночестве.       Едва Воля Небес заводит беседу с Марджери, Джинн тут же обеспокоенно шепчет:       — Что-то случилось?       Дилюк отвечает медленно, будто аккуратно подбирая слова.       — Нет. Всего лишь хотел поговорить с вами с глазу на глаз.       — Кабинет?       — Пойдёмте на крышу.       Неожиданное предложение удивляет Джинн, но она не собирается спорить. После долгого общения в заполненном людьми зале и правда нужен глоток свежего воздуха. Рука об руку они проходят мимо торговцев и рыцарей, часовые отдают им честь, и лестницы кажутся бесконечными, поднимаясь по ним невозможно успокоить взволнованное сердце. Поздний вечер встречает их небом, полным звёзд и мягким восточным ветром, который нежно обнимает за плечи, гладит ладонями по щекам и шепчет: «Всё будет хорошо».       — Я думала, вы не любитель вечеринок.       — Необходимость важнее желаний.       — Слова рыцаря, — Джинн довольно кивает, позволяет себе немного рассмеяться. — Пришли торговые договоры заключать?       — И это тоже, — говорит Дилюк, а затем, после короткой паузы признаётся, словно в грехе кается: — На самом деле я тут из-за вас.       — Неожиданно, — отвечает она тихо, чувствует, как во рту сохнет.       — Многое сказать нужно. Просто хочу прояснить, что к рыцарям возвращаться я не собираюсь.       — Вы уже выразили это достаточно ясно. Я это принимаю — ваша свобода превыше всего.       Он наконец становится рядом, Джинн чувствует его плечо, и голос звучит теперь гораздо увереннее. На секунду ей даже становится интересно, репетировал ли этот разговор Дилюк, как мысленно репетировала она свою встречу с Полуночным героем.       — Знаете, мне гораздо спокойнее от того, что вам всё известно. Если Полуночный герой нарушит закон, рыцари будут знать, где его искать.       — Перестаньте, — Джинн тоже смелеет, легонько толкает его локтём. — Ничего подобного не произойдёт.       — Почему вы так уверены?       Потому что его верность крепче стали, а идеалы подобны рассвету. Потому что он защищает родной город в тени, не прося ни награды, ни похвалы. Потому что он — отважное солнце, сияющее даже во тьме ночи.       — А вы хотите меня переубедить?       Джинн не может сдержать улыбку, когда видит, как Дилюк борется с собой. Его руки шевелятся за спиной, словно он прячет там что-то.       — Нет, на самом деле… У меня есть для вас небольшой подарок. В качестве извинений за долгое ожидание.       — Я не могу у вас ничего принять, — тут же отнекивается Джинн, — это как-то…       Неловко, неуместно, слишком. Она не знает, что на самом деле хочется сказать, так часто она пытается отказаться от всего, что ей хотят преподнести от чистого сердца. Но все отговорки тут же становятся неважными, когда Дилюк протягивает лёгкий шёлковый мешочек и просит:        — Хотя бы взгляните.       Руки начинают дрожать, Джинн не решается их поднять, и Дилюк сам достаёт из мешочка тонкую цепочку, на которой висит простенький, но изящный кулон — нежно-голубой бутон травы-светяшки, вырезанный из блестящего в темноте полуночного нефрита.       — Вы примете?       Что именно? Подарок, ответ на заданный ещё осенью вопрос, самого Дилюка, или всё сразу? В остановившемся разуме Джинн лишь одна мысль — это так напоминает сцену из книги, как и говорила Лиза, когда предлагала свою странную идею общаться цветами. Как будто знала.       После согласия Джинн цепочка защёлкивается у неё за спиной, и маленький каменный цветок теперь украшает строгий наряд. Он не вписывается в образ, но прятать его — грех и неуважение.       — Я очень ценю это, — она шепчет, подхватывая тёплые ладони Дилюка в свои. — Ваш подарок, и в особенности ваш ответ.       Может быть, не стоило отпускать эмоции на волю. Может быть, они оба забыли каково это, обнимать кого-то, и теперь делают это ужасно неуклюже. Но Джинн переполнена счастьем так сильно, что им нужно сейчас же с кем-то поделиться. И Дилюк не против разделить это чувство — Джинн чувствует, как бьётся его сердце, как он почти отчаянно обнимает её в ответ, едва не приподнимая от каменного пола. Как у самого уха он тихо произносит слова благодарности, которые тут же уносит ветер — единственный свидетель воссоединения старых друзей. Может быть, им стоило сделать это гораздо раньше, но лучше поздно, чем никогда.       Когда они наконец отходят друг от друга всего на шаг, на лице Дилюка остаётся улыбка. Маленькая, слабая, но настоящая, добрая, такая светлая, что глаза щурятся. Теперь у Джинн есть ещё кое-что, что она должна защищать.       — Думаю, я исчерпал время для аудиенции, — говорит он, и в словах проскакивает смешок. — Вам, наверное, стоит вернуться к гостям.       — Пожалуй.       Рука в руке они медленно идут обратно, и лестницы кажутся теперь такими короткими, спускаясь по ним не урвать ни единого лишнего момента. Перед самыми дверями они несколько мгновений просто стоят, не делая ни шагу вперёд, навстречу шумному залу, будто боятся, что новое расставание раскроет новую пропасть между ними.       — Не хотите погулять после приёма? — его снова почти не слышно, на этот раз из-за музыки.       — С удовольствием. Нам многое нужно наверстать, — отвечает она и, собравшись с силами, отпускает.       Все слишком заняты, чтобы заметить их возвращение, и всё же госпожа библиотекарь и капитан кавалерии устремляют свои взгляды в сторону дверей, едва Джинн и Дилюк снова ступают в зал, и тут же расходятся, безмолвно прощаясь.       — Давай их поженим? — говорит Кэйа, задумчиво подливая коньяк в чай Лизы.       — Давай, — Лиза соглашается, поднимает ко рту чашку, сдувает вьющийся пар и, прикрывая глаза, наслаждается напитком. — Хотя, не думаю, что Джинн так уж хочет замуж.       — Я тебя умоляю, за Дилюка кто угодно захочет.       Весенний вечер в Мондштаде, несмолкающий над свободным городом ветер всего лишь едва слышно нашёптывает старинные песни о цветущей весне. Сколько ещё тягот выпадет на вашу долю, сколько испытаний пройдут ваши узы, прежде чем возродятся из пепла ярким рассветом. Чистые преданные души, пусть убережёт вас под своими крыльями Анемо Архонт. ***       — Совсем стемнело, — говорит Дилюк. — Надо возвращаться.       — До темноты в город не успеть, — отвечает Джинн. Она поднимает Хильду с земли, бережно отряхивает песчинки с панциря, передаёт её Дилюку, а затем подбирает и Конрада тоже. Они аккуратно сажают их в сумку рядом с мягкими капустными листьями, которые черепашки тут же начинают меланхолично жевать.       — Ты всегда можешь остаться на ночь на винокурне, отец не будет против.       — Надеюсь, мама не будет волноваться.       — Если что, я возьму всю вину на себя, — уверенно говорит Дилюк, складывая руки на груди. — Я ведь старший.       — Спасибо, но это не обязательно. Каждый должен сам за себя отвечать. Кстати, ты помнишь дорогу?       — Да, — он кивает. — Хотя тропы уже не так хорошо видны.       Джинн наклоняется, срывает несколько одуванчиков, а затем развеивает по ветру, едва слышно шепча:       — Ветер, укажи нам путь.       Лёгкие семечки уносятся прочь, и дети заворожённо наблюдают за ними, пока не теряют из виду.       — За ними не уследишь, — Дилюк тоже срывает несколько цветов — нежно-голубых фонариков-светяшек — протягивает половину Джинн, а потом берёт её за руку. — Света от них немного, так что это для поднятия духа, чтоб страшно не было.       На его лице, освещённом лишь бледным сиянием травы-светяшки, расцветает улыбка, тёплая, как рассветное солнце. Он сам как солнце, и Джинн готова идти за ним хоть за край неба, пока он собой освещает дорогу.