9. Мировой баланс.

18

сентябрь, 841 год

      Столовая гудела голосами. Курсанты с воодушевлением обсуждали новый, ещё неизведанный для себя мир — первый день в кадетском училище.       А Гас, как обычно, опоздал. Только сегодня по самой идиотской из всех возможных причин. Такой, что о ней и думать стыдно, не то что рассказывать. Организм подвёл его самым унизительным образом.       Он стоял с миской в руках и не знал, куда податься. Гас, прищурившись, скользил взглядом по столам, оценивая обстановку. Похоже, у большинства знакомства завязались ещё до первого построения. А вот так просто взять и сесть к кому-то посреди разговора — та ещё глупость. Да и… ему было неловко.       Взгляд зацепился за одинокий угол в конце комнаты. Гас облегчённо выдохнул, но, подойдя ближе, увидел: одно из мест занято. Он замер.       Рыжий, с торчащими волосами парень сидел в одиночестве, будто его туда посадили в наказание — угрюмо, настороженно, как зверёныш, готовый огрызнуться на любую попытку контакта. Судя по чистой ложке, к еде он даже не притронулся.       Развернуться и уйти уже было стыдно. Он почувствовал, как ладони вспотели, а внутри всё сжалось, но виду не подал. Гас шагнул вперёд и, стараясь говорить уверенно, хотя голос всё равно дрогнул, спросил:       — Не п-против, если я сяду?       Рыжий поднял на него свои ясно-голубые глаза. Гас чуть отпрянул — издалека в глазах почудилось что-то злое. Он уже пожалел, что открыл рот.       — Мне-то какая разница? — дерзко бросил рыжий. — Хочешь — садись. Не хочешь — не садись. Я тебе не указ.       Как он и предполагал — огрызнётся. Гас повертел головой, проверяя в последний раз: свободных и «безопасных» для него мест больше не было. Рыжий был единственным одиночкой. Как и он сам. Гас замешкался. Но всё-таки шагнул в неизвестность — и сел.       Тот даже не повернулся, но Гас заметил, что рыжий проследил за ним. Коротко, исподлобья. А когда Гас всё-таки сел, он снова отвернулся.       — Почему ты не ешь?       — Не хочу, — буркнул он.       — А зачем… тогда сидишь в столовой, если не ешь? — задал вполне логичный вопрос Гас.       Ответ он получил просто потрясающий:       — Хочу.       Гас коротко кивнул, «соглашаясь» с таким положением дел. Он замолчал и принялся есть, краем глаза продолжая наблюдать за соседом напротив. В какой-то момент тишина стала невыносимой. Его «собеседник» давил своим присутствием. У этого парня, похоже, было врождённое умение некомфортно молчать.       — Как тебя зовут?       Рыжий, наконец, повернулся. Откинулся на спинку стула, скрещивая руки, словно это был допрос, а не ужин.       — Берн Хаген.       — А меня Гас Кельнер, — он через силу улыбнулся.       Дружелюбная тактика не сработала. Берн только скривил лицо и надменно хмыкнул.       — Знаешь, это вкусный суп, — Гас снова попытался завести непринуждённую беседу. — Может, попробуешь?       — Не. Хо. Чу. — сердито повторил Берн, выделяя каждый слог.       И тут в Гасе впервые в жизни проснулось настоящее упрямство. Ему вдруг захотелось заставить этого рыжего есть. Гас начал усердно думать, как это сделать.       — Попробуй, — с лёгким нажимом сказал он. — Ну хотя бы ложку. — И чисто интуитивно Гас понял, что вот сейчас надо смягчить, чтобы Берн поверил в «независимость» своего выбора. — Никто же не заставляет тебя есть. Не понравится — не будешь.       Берн нахмурился и сверкнул глазами, будто хотел испепелить его. Но в этот раз Гас не испугался. Ему стало смешно. Потому что у рыжего получалось только пыхтеть и строить устрашающие рожи, но не быть страшным. Его ясно-голубые глаза вблизи предательски врали — в них не было настоящей злости.       — Ты смешно хмуришься, — уголки губ Гаса дрогнули. — Может, лучше улыбнёшься?       — А я на клоуна похож?! — взорвался Берн, стукнув кулаком по столу.       — Н-нет, — растерянно ответил Гас и даже уронил ложку. — Я просто пытаюсь… поговорить с тобой.       И тут же он выдохнул, сдаваясь, и признался:       — И, если честно, я хочу, чтобы ты суп попробовал. Потому что он вкусный. А ты сидишь один, хмуришься и не ешь. Это… неправильно.       Берн замер. Лицо потеряло всю свою показную злость. Отвёл взгляд. И не ответил. Но вдруг — будто ничего и не было — взял ложку и неуверенно сделал глоток супа.       — И правда… вкусный, — тихо сказал он, облизнув губы.       — Я же говорил, — кивнул Гас, ликуя. — Гороховый суп сложно испортить.       Он снова попытался улыбнуться, но улыбки в ответ не было. Ну и ладно. Не сегодня, значит. Можно попробовать завтра. А если не получится, то послезавтра.       Берн, наконец, начал есть. Гас последовал его примеру.       — Я ем не потому, что ты захотел, — внезапно лениво бросил Берн. — Сам решил.       Гас отвлёкся от супа и посмотрел на него. Берн скрестил руки, гордо поднял подбородок и… ухмыльнулся.       — Я всегда всё сам решаю, — сказал он с показной самоуверенностью. — Такой уж я человек. — Берн наклонился к нему ближе, почти вплотную. И его глаза опять предательски врали. — Это тебе так, на будущее. Понял… Гас?       И уже собрался было откинуться обратно… но чуть задержался. А потом снова вернулся к супу.       А Гас чуть не расхохотался на всю столовую от такой смешной до абсурда бравады двенадцатилетнего пацана. Но всё-таки не сделал этого. В этом ему помог кулак, который он медленно поднёс к губам. Гас отчётливо понял — смеяться сейчас нельзя. Он с трудом сглотнул и подавил эмоции. Но живот всё равно чуть дрогнул.       — Понял, — спокойно ответил Гас и пожал плечами. — Приятного аппетита.       — Ну… и тебе, — пробурчал Берн, пряча взгляд.       А Гас подумал, что у него только что произошла первая серьёзная победа в жизни. Он впервые почувствовал, что может что-то изменить. А ещё, что он… наверное, помог Берну. Пускай хотя бы в том, чтобы поесть. И от этого стало тоже очень хорошо.       Он опустил голову и незаметно улыбнулся.

19

      Мозг Гаса работал на пределе своих возможностей: он не просто думал, а выращивал новые извилины. Эмоции были заперты в сейф, обмотанный цепями, закатанный в бетон и сброшенный в самое глубокое ущелье. К счастью, Гас умел это делать быстро. В сравнении с Берном так вообще со скоростью света.       Выбора у него всё равно не оставалось. Он понимал, что риск — Леви выйдет на него — не так уж и мал. Поэтому за последнюю неделю Гас не раз возвращался к мыслям: а что он скажет, если «это» случится? Пару предполагаемых вопросов уже заранее были обдуманы.       Они вышли за пределы корпусов и уже минуту шли по шумной улице Митры. День был в разгаре. Куда направлялись — Гас не знал. Главное, чтобы не в пыточную камеру, где Леви уже, наверняка, бережно разложил свои стерильные инструменты и повесил плакат «Добро пожаловать в рай».       — Капитан, мне меньше чем через час надо в штабе быть.       Гас не врал. Ему ещё накануне сообщили о внутренней проверке в одном из гарнизонных подразделений. Он даже решил выйти пораньше — знал за собой слабость постоянно опаздывать. Ага. Вышел, блять. И обеспечил себе увлекательную прогулку.       Леви промолчал. Лишь коротко кивнул, выражая понимание.       — Даже не скажете, куда и зачем мы идем?       — Есть, — буднично отозвался Леви. — Голодный?       Гас на миг подумал, что ослышался.       — Эм… да нет, — ответил с заминкой. — Плотно позавтракал.       — А я — нет.       Они свернули в шумное заведение с потёртой вывеской и стойким запахом жареной курицы, хлеба и тушёных овощей. За дальним столом кто-то смеялся, где-то звякнула посуда, в воздухе стояли ароматы еды и густой шум разговоров.       Гас огляделся, оценивая обстановку. Веки дрогнули в прищуре. Слишком людное место. Много отвлекающих звуков и запахов. Атмосфера располагает к дружеской беседе, а не допросу. Ясно. С таким фоном соображать тяжелее. Обманчиво безопасный мир — лучше не придумаешь. Зато физически пытать его Леви не сможет. Хоть это радовало. Если вообще можно радоваться в такой… «ситуации».       Он исподлобья посмотрел на спину Леви, которого «вежливо» пропустил вперёд. Вытащил сейф, размотал цепи, разбил бетон. Чтобы только крепко сжать челюсти. По скулам прошла волна напряжения. Последняя честная эмоция. Моргнул. Закрыл сейф. И шагнул в неизвестность.       Они сели за маленький стол почти в центре зала, как будто вышли на сцену. Ещё один осознанный выбор Аккермана. Друг напротив друга. Леви заказал солянку с хлебом, а Гас ограничился яблочным соком.       — Как тебе в столичной полиции служится? — первое, что спросил Леви.       — Да нормально, — пожал плечами Гас. — Большой город, большие зарплаты, большие возможности роста по карьерной лестнице.       — Не сомневался.       — И большое разочарование, — добавил он.       — Система прогнившая? — Леви подпёр подбородок рукой и посмотрел на него с ленивым, почти скучающим видом.       — Ну… если честно, не без этого. — Перед Гасом поставили стакан с соком, и он сделал пару глотков. — За привилегии приходится платить, капитан. Серая, однообразная жизнь — в комплекте.       — Неплохая цена, — заметил Леви тем же равнодушным тоном.       — Я бы мог поспорить, капитан. Большой город приедается быстро. Кругом один камень, и сбежать от него некуда. Зарплаты хорошие, но если жены и детей нет — они просто лежат. А работа — конвои, патрули, проверки, редкие поимки. И всё это… — Гас скривился. — Одинаковое. Уже три года.       А Леви больше не смотрел на него. Он медленно помешал солянку, которую ему принесли. Отломил маленький кусок хлеба и прожевал с таким видом, словно оценивал деликатес в королевской столовой.       — Уже даже меня от этого тошнит, — как ни в чём не бывало произнес Гас и поднял голову к люстре. Он готовился.       Аккерман не шелохнулся, но тут же устремил взгляд на него. Скука с лица исчезла — резко, будто смахнули рукой. Леви понял всё буквально за секунду.       Три. Два. Один.       Гас посмотрел в сторону двери, коротко выдохнул через нос и — резко, как по команде — заговорил:       — Берн Хаген. Двадцать один год. Родился в Торнфилде — север стены Роза. Родители — умерли, когда он был ребёнком. Братьев, сестёр — нет. Воспитание — бабушка и дед. Познакомились в кадетке. Был третьим — попал в полицию. Через три года — в столичную. Сейчас — в разведке.       Он выждал пару секунд. Чтобы облегчённо выдохнуть. Про себя, конечно. И только тогда Гас перевёл взгляд на Леви.       — Всё. На этом его биография заканчивается. Пока что.       Карты были выложены так быстро, что Леви даже удивился. Про себя, конечно. Он даже мысленно отдал ему очко: редкость для Аккермана. Леви так устал от тупых людей и марионеток — и вот, наконец-то, что-то интересное.       — Рад, что ты сам сократил время бессмысленной болтовни.       Гас лишь поджал губы и кивнул головой, словно говорил «да не за что». Нет. Это была не бессмысленная болтовня. А выверенный до каждого слова тест на вшивость.       — Сразу понял?       — Что нас вообще связывает, капитан, кроме Берна — моего друга и вашего нового подчинённого? Вряд ли вы обратили внимание на такого, как я, из-за пары истеричных визгов. Так что догадаться было несложно.       Берну Хагену во многом не везло. Особенно в последнее время — удача повернулась к нему жопой. Но однажды судьба смилостивилась и подарила ему Гаса. Возможно, это был её лучший подарок. И единственный, который достался Берну просто так. Без причин, без просьб, без условий.       Потому что Гас Кельнер обладал гибким, проницательным умом и способностью сохранять трезвую голову в сложных ситуациях. Ну, кроме тех, где в двенадцать часов ночи, в запертой комнате, находятся Главнокомандующий Разведкорпуса, уставшие он и Берн вместе с наркотиками, картами и пиздежом про Аккермана. Хотя даже там он держался достойно и получил колоссальный опыт стрессоустойчивости. Только курить начал после той ночи. Психологическая травма закрепилась вредной привычкой.       Гасу казалось, что теперь любое дерьмо ему по плечу, потому что переплюнуть это уже невозможно. Даже разговору с Леви. Хотя… кто знает. Может и нет.       Так что всё это вместе превращало его в человека, который идеально уравновешивал Берна. И ещё в непростого противника. Особенно если на кону стояла безопасность и здоровье его самого близкого друга. Единственного. Даже если сейчас они и не разговаривали — это уже сущие мелочи. Всё равно между ними ничего не рухнуло. И не могло.       В моральных координатах Гаса то, какими помоями Берн облил Леви, Ханджи и разведку, — было настоящей мерзостью. Но он искренне считал: справедливое наказание за свои слова он получил. И хватит с него — Берн уже расплачивается. Нельзя добивать лежачего. Тем более, если это будет Леви.       Столица, о которой Берн мечтал, начинала портить его. Как и его «возлюбленная», которую он встретил именно здесь. Эта гремучая смесь действовала разрушительно не только на него, но и на их дружбу, которая заметно пошатнулась в последний год: они устали друг от друга и начали отдаляться. Или два года. Да, всё-таки два.       А несколько часов назад он впервые за очень долгое время увидел не взрослого парня, а того самого угрюмого, поломанного мальчишку, которого однажды уговорил съесть гороховый суп. А потом — постепенно, с боем и терпением — вытащил из него всё лучшее, что в нём было и что он так упорно прятал от мира. И вот такого Берна — не испорченного, не озлобленного, а настоящего — Гас не мог предать. Даже ради себя.       Он слишком сильно любил его за то, что только Берн заставил чувствовать себя нужным в этом мире.       Так что мотивации у Гаса было через край. Мозги у него тоже были — конечно, не такие, как у Ханджи. И опыт не такой большой, как у Леви. Но потенциал был. Гас подумал, что если разговор пройдёт нормально, то он обязательно помолится за всё сразу.       Но Леви и не собирался устраивать допрос с пристрастием. В таком случае обстановка была бы другой. И закончилось бы всё быстро. И почти безболезненно.       Если есть хоть один шанс из ста, что история правдива — как он потом объяснит Ханджи, что за её спиной устроил спектакль с допросами и играл в маниакального детектива? А ещё хуже — как объяснит это самому себе, когда будет спокойно смотреть в её четыре глаза? Нет. За спиной — нельзя.       Он просто наблюдал. Слушал. Сопоставлял. Потому что правду хотел услышать не от чужих. Только от очкастой. Это было принципиально.       — Сколько дружите?       — Девять лет.       За соседним столиком громко засмеялись — и Гас на рефлексе повернул голову. Леви даже не шелохнулся.       — Что скажешь о своём друге?       — Вам метафорой или по существу, капитан? — с лёгкой усмешкой поинтересовался Гас, будто предлагая два соуса на выбор к одному и тому же блюду.       Брови Аккермана чуть дрогнули. Гас заинтересовал его ещё больше. Леви положил ложку, медленно откинулся на спинку стула, скрестил руки. Он, человек, не терпящий лирических соплей, вдруг разрешил себе отступление от схем.       — Метафорой.       Гас коротко кивнул — скорее себе, чем Аккерману.       — Берн — это хаос. Его надо контролировать, — он повёл одной рукой, объясняя. — И периодически давать ему возможность себя выплеснуть. В пределах разумного.       — А если не давать?       — Взорвётся, — быстро отрезал Гас с видом знатока.       Оба в этот момент подумали об одном и том же. Только Леви как свидетель. А Гас — как тот, которому ещё предстояло разобраться с последствиями взрыва.       — Раз ты первый в списке… — Аккерман скользнул по нему изучающим взглядом и провёл языком по зубам. — Ты у него пожарный?       — Типа того, — подтвердил Гас, шмыгнув носом.       — И не надоело тебе за девять лет пожары тушить? — почти с укором бросил Леви, чуть кивнув в его сторону.       Гас задумался, вспоминая сколько раз ему приходилось хватать Берна за шкирку и оттаскивать его в сторону. Не сосчитать.       — Совру, если скажу, что нет, — спокойно, но твёрдо ответил он. — Но такому человеку, как я, наверное, это даже необходимо.       — И какой же ты человек? — уточнил Леви. Хотя и без того знал ответ.       — Ну, раз Берн — хаос, то я — контроль.       Аккерман взял ложку и начал постукивать ею по тарелке. Внутри что-то шевельнулось. Ему нужны были ответы. Такие, на которые он сам давно не мог ответить. И спросить было не у кого.       — Не понимаю, почему тебя это устраивает.       — А вы верите в мировой баланс, капитан? — спросил Гас без тени иронии.       Леви не ответил. Только взглядом дал понять: продолжай.       — Кому-то ведь нужно держать хаос под контролем, — Гас опустил глаза и задумчиво провёл пальцем по краю стакана. Сделал паузу. Поставил локти на стол, переплёл пальцы. — Все только и говорят: хаос без контроля — это катастрофа. Он всё сносит на своём пути. Разрушает.       Он усмехнулся. Не весело — просто признавая очевидное. Самому себе.       — Но все молчат о том, что контроль без хаоса — это тоже конец. Просто другой. — У Гаса пересохло в горле, поэтому он сделал глоток сока. И, облизнув сладкие губы, продолжил:       — Контроль без хаоса — бессмысленный. Контролировать нечего. И тогда он начинает душить сам себя. Медленно. Незаметно. Считая, что всё ещё держит ситуацию — или хотя бы себя — в руках.       Они встретились глазами. Не отводили взгляд друг от друга. И каждый думал о своём.       — Но на деле — он уже задыхается. Дёргается в агонии, как рыба на суше. А воздуха всё нет. И не будет… если не бросить обратно в бурную реку.       Воцарилось молчание. Гаса снова накрыло то же страшное, почти до удушья, чувство, что и утром, когда он увидел Берна. Теперь он знал, откуда оно.       Ведь не только он вытаскивал из Берна всё лучшее. Берн сделал то же самое. Без него Гас, возможно, так и остался бы способным, но незаметным парнем с «добрым лицом». А рядом с Берном он стал тем, кто умеет гасить вспышки, вести диалог, быть щитом.       И вдруг Гас понял, что… скучает по своему родному хаосу, который уже стал частью него самого.       А выражение лица Леви снова приняло скучающий, равнодушный вид. Он отвёл взгляд в сторону, шумно вздохнул и снова повернулся к Гасу:       — Минута философии закончилась, я надеюсь?       — Ну раз я вам объяснил, почему ко мне приходят девять лет и почему я добровольно это терплю, то да.       — Я понял. А теперь по существу давай.       Гас уловил смену тона. Лёгкая передышка с возвышенными материями закончилась — и они вернулись на землю. Вместе с жёсткой посадкой.       Он глянул на часы. В запасе было ещё чуть больше сорока минут. А ещё Гас нарочно сделал это. Косвенное, но вежливое напоминание Аккерману: он не может торчать с ним тут до вечера.       — Вы не против, если я закурю? — спросил Гас.       — Сильно нервничаешь? — прямо в лоб поинтересовался Леви.       — Нет, — соврал Гас, отрицательно покачав головой. — Во-первых, курить хочу, а во-вторых…       Он выждал несколько секунд и позволил себе удивительную, но вынужденную в его положении, смелость по отношению к Леви:       — Мне не особо приятен этот разговор. Со всем уважением к вам и вашим вопросам, капитан.       Гас не знал, куда именно он идёт. Но понимал — тропа непрямая. А значит, легко свернуть не туда. Особенно в такой мешающей думать обстановке. Поэтому он начал разбрасывать по дороге хлебные крошки, чтобы потом, если что, было куда вернуться.       Леви был непростым, жёстким, опасным. Но, при этом — на удивление понятным. Гораздо понятнее, чем Ханджи и Берн, у которых в голове творилось хер пойми что. Особенно когда они оказывались вдвоём в одной запертой комнате. В двенадцать часов ночи. С картами, наркотиками и пиздежом про Аккермана. А он насильно за этим наблюдал. И иногда участвовал.       Наверное, дело было в том, что они оба — про одно. Потому что если делить людей на контроль и хаос, то прямо сейчас, посреди шумного, уютного зала, за столом сидели два контроля. Один — с яблочным соком. Второй — с тарелкой солянки.       Гасу нельзя было мямлить или сидеть пассивно. Единственная рабочая тактика, до которой он додумался — добиться от Леви хотя бы минимального уважения. Стать собеседником, а не объектом допроса. Тогда балансировать между правдой, полуправдой и ложью будет легче.       — Я — не сплетник, — чуть прищурив один глаз, сказал Гас. — И обсуждать Берна за его спиной мне не по душе.       Леви одарил его своим фирменным мрачным взглядом. Холодным и прицельным.       Нет, этот парень далеко не дурак. Сложный случай, если учесть, что многие отточенные годами методы нельзя было использовать. Но не безнадёжный, а даже вполне решаемый. Он слегка подался вперёд и жёстко расставил границы:       — А я тебе кто? Собутыльник в баре? Или девка из борделя?       Воздух между ними тут же похолодел. Леви взял ложку, снова занялся едой, даже не глядя на собеседника.       — И не кури. Ненавижу запах.       Леви знал: курильщик без сигареты в стрессовой ситуации — нервничает больше. Думает хуже. И легче вывести на слабость.       А он наблюдал. За всем. За лицом Гаса, за дыханием, за глазами. За руками и пальцами. Даже когда отводил взгляд — продолжал следить. Ему даже не нужно было наклоняться, чтобы понять — трясётся ли у Гаса нога.       Но тот дышал ровно. Пальцы не дрожали. Губы не дёргались. Взгляд не метался. Ноги спокойно стояли на полу. Для Гаса просто было слишком много на кону.       Он не был камнем — он просто знал, что видно и что не видно. Поэтому всё, что он позволял себе сейчас — медленно сжимать и разжимать пальцы ног в ботинках. Там, где Леви точно не достанет. И если бы не это — его нервы могли бы не выдержать.       Рассказ о Берне — не так сложно, потому что врать там не надо.       — Волевой и выносливый. Говно вытерпит. Да, ему будет тяжело, но стерпит. У него, капитан, иммунитет к плохому в жизни.       — Так много плохого было?              Гас замялся. Он не знал, говорить или нет.       — Ну… иммунитет у него после истории с родителями выработался, — выдохнул он и поморщил лоб. — Парень не сломался и выжил. Лично я думаю, что худшее он уже пережил. Так что всё остальное — для него так, по мелочи.       Леви не стал дальше спрашивать. Лишь коротко кивнул, «разрешая» продолжить.       — Из этого вытекает то, что он не выносит жалости к себе. Да и сам… редко себя жалеет.       Гас вдруг вспомнил, как вместо того, чтобы хоть как-то попытаться договориться с Ханджи, он обозвал её больной садисткой. Поэтому почти с любовью добавил:       — Иногда мне вообще кажется, что если его поведут на казнь — он громко пошлёт всех нах…хер и покажет средний палец.       Леви не перебивал. Просто внимательно слушал, подперев голову кулаком. Как обычно — с равнодушным видом.       — Головёшка варит. Но отключиться может в любой момент. До сих пор не знаю, когда это может произойти, — Гас беспомощно пожал плечами. — Говорю же, хаос.       Он стал внезапно серьёзнее.       — Преданный. Наверное… это его лучшее качество. Если привязался даже на слабый узел — не отвяжешь больше.       — Так всё-таки хотел профессию сменить? — подловил его Леви и сузил глаза.       И вот она — первая полуправда:       — Один раз — да. В кадетке. На втором году. Туповат он ещё был в четырнадцать лет.       И, как бы невзначай, добавил:       — Как и все.       — Не расскажешь? — полюбопытствовал Аккерман.       — Нет, это наше личное дело, капитан, — с вежливой и мягкой интонацией отказал Гас.       Леви слегка отвернулся и едва заметно сжал челюсти.       — Умеет заботиться, — возобновил рассказ Гас. — Криво, косо. Но как умеет. Делает это через силу, правда. Как будто боится, что… — он не договорил. — В общем, сердце у него не жестокое.       — Уверен? — мрачно усмехнулся Леви. — Твой друг на моих глазах девушку унизил. При всех.       — Во-первых, капитан, как вы уже поняли, я и сам об этом пока ничего не знаю. А во-вторых, там… очень сложная история. Уже давно. И казнить кого-то я пока не буду.       Леви снова не стал расспрашивать. Бесполезно. Этот точно не расскажет. Если надавить, то да. Но пока нет смысла.       Всё, о чём говорил Гас, было правдой. Поэтому и нервничать ему было не зачем. Однако об одном Гас осознано умолчал: Берн был неплохим актёром. Для всех, кроме него. За девять лет у Гаса появилась редкая способность — он считывал всё по его глазам. Они, в отличие навыков Берна, никогда не врали.       Гас продолжил. И на этот раз он начал описывать чистый хаос:       — Вспыльчивый. Да и, в целом, эмоциональный. Любит покрасоваться перед всеми и показать, какой он независимый. Да и вообще любит «проявлять» себя. Самоуверенный — иногда даже чересчур. Рвётся в «бой», не думая. Болтливый. Не в плане секретов, а… язык у него острый. И, надо сказать, быстро генерирует просто потрясающие выражения — до таких мало кто додумается. Хоть в словарь записывай.       На лице Гаса появилась кривая усмешка.              — Но если у него в этот момент внезапно отключается мозг, то мне приходится надевать пожарную форму. — Он устало и почти безнадёжно вздохнул. — И тушить пожары разной степени сложности.       Гас замолчал. Пауза затянулась, поэтому Леви со скепсисом в голосе спросил:       — На этом список закончился?       — Ну… — протянул Гас. — Берн — сложный человек. А сложный человек — как сейф с сотнями замков. Очень долго открывать. И не каждый сможет.       — Ты прям любитель метафор, я смотрю, — с издёвкой сказал Леви. — Может, не в армию надо было идти?       — А одно другому разве мешает, капитан? — Гас коротко рассмеялся и допил яблочный сок.       Леви надоело это хождение вокруг да около.       — В полицию зачем пошёл?       — Мечта у него была — дом купить внутри Сины. Не себе, бабушке с дедом.       — То есть, не из-за альтруизма? — Леви прищурился, почуяв первую несостыковку. Дом — значит деньги.       — Во-первых, ещё раз — одно другому не мешает, — уверенно возразил Гас. — Во-вторых — не такая уж это эгоистичная цель. В-третьих, капитан… мы поступали в сорок первом, а выпустились в сорок четвёртом. Тогда все думали, что опасности нет.       И, после небольшой паузы, уже тише, почти еле слышно, добавил:       — И если бы в армию шли исключительно ради бесплатных подвигов — от неё почти ничего бы не осталось.       Леви чуть отвёл взгляд в сторону — подумал об истинной причине своего вступления в Разведкорпус.       — Почему тогда в сорок пятом не перевёлся в разведку? — посыпал он вдруг вопросами. — Или позже? Почему сейчас?       — Я же говорю, мечта у него была, — стоял на своём Гас. — Маниакальная. Только о ней и думал.       — На такой дом лет десять, а то и пятнадцать копить, не меньше, — заметил Леви, почуяв вторую несостыковку. — А он обычный солдат — не офицер. Да и в столице, даже с большими зарплатами, он только три года.       — Есть такое дело, — подтвердил Гас, кивая головой. — Вот только... неизвестно, сколько его старики ещё протянут — им почти семьдесят. — Он стыдливо опустил взгляд и, чуть снизив голос, признался:       — Ну… вы понимаете, к чему я веду, капитан.       В груди у Аккермана вспыхнуло раздражение. Но он быстро его подавил. Вспомнил свою жизнь в Подземном городе и всё, что было до разведки.       — Накопил в итоге? — хрипло спросил Леви.       — Не всё, но приличную сумму.       Скучающее выражение Леви сменилось на заинтересованное. Вот и третья появилась.       — И что, так резко отказался от своей маниакальной мечты? — в голосе появилось напускное удивление, вперемешку с тонкой издёвкой.       И вот она — первая ложь:       — Да. Как серьёзный разговор зашёл об этом, они наотрез отказались переезжать со своего участка.       А теперь правда:       — Они у него сельские люди — грядки, червяки да клумбы. Город им не нужен.       Снова правда:       — Как я уже говорил, Берн может и нахер послать. Любого — без разбора. Особенно, если ему в душу плюют. И обесценивают все старания.       И опять ложь:       — А тут был прямо удар под дых. Почти смертельный. Девять лет насмарку — цели в жизни больше нет. Вот они и переругались вдрызг. И не помирились до сих пор.       Поскольку Гас впервые за разговор откровенно и много врал — делал он это пока с лёгкостью. Пока что. Но уже начинал уставать и еле удержал дрожащую ногу.       — А мозгов не хватило, чтобы раньше понять — не нужно им это? — продавливал Леви. — Или тоже головёшка внезапно отключилась? На девять лет?       Вполне логичный вопрос поставил Гаса в тупик. Поэтому выбрал самое простое:       — Не знаю, капитан.       И вдруг — впервые — осознание накрыло Гас тяжело, как каменная плита. Брови едва заметно дернулись, выражение лица изменилось: глаза распахнулись, а рот приоткрылся. И Леви это заметил. Искренняя эмоция.       — Хотя… может, он просто ненавидел это место? — взгляд Гаса устремился в стол, словно пытался найти там подтверждение своей догадки. — Слишком много плохих, болезненных воспоминаний. Вот и хотел от него избавиться. Навсегда. Поэтому… так и зациклен был. Маниакально. Поэтому и не понимал, что старикам не нужен дом.       Он чуть задумался, почесал затылок.       — Но это только мои предположения, капитан. Сам он никогда мне об этом не говорил.       Искренность — сигнал для удара. Леви решил пойти в атаку:       — Почему не Гарнизон?       Гас тут же оторвался от своих мыслей. Щелчок — контроль вернулся. Вот и пошли вопросы, к которым он готовился и даже репетировал вслух.       — Я вам говорил про монотонную работу в полиции, от которой его уже тошнит. Особенно, когда цели больше нет. В Гарнизоне он спился бы от скуки. Или повесился бы. А ничего, кроме армии, он не умеет делать.       — Разведка — это не цирк, — грубо осадил его Леви, почти оскалившись. — Там не развлекаются.       Гас выдохнул и громко цыкнул. Он уже отчётливо ощущал напряжение внутри себя. А это значило только одно: новые извилины заканчивались. Оставались только старые. И сейф с эмоциями тоже начал разрушаться.       — А я и не утверждал, капитан, — почти с укором ответил он. — Я рассказал вам о характере Берна. И как человек, который его знает почти десять лет, могу сказать: для него это было логично. Разведка — идеальное для него место, чтобы проявить себя и свои силы.       — И что, решил так легко от своего пожарного отказаться, к которому привязался? — с лёгкой издёвкой протянул Леви.       Гас в искреннем удивлении вскинул брови. И с трудом подавил в себе негодование от такого вопроса. Если бы Леви не был офицером, разговор был бы другой.       — А он что, мой домашний питомец или всё-таки взрослый человек, капитан? — с такой же, только уважительной, издёвкой ответил ему Гас. — Если решил — значит, был к этому готов. Я мог только сказать, что думаю. А удерживать не стал. Да и ему пора научиться самому тушить свои пожары.       — Даже не отговаривал?       — Делал слабые попытки, — пожал плечами Гас. — Но повторю ещё раз: он взрослый человек, а не мой питомец. И держать на поводке я его не собираюсь.       — Удивился? — лениво бросил Аккерман, будто между делом, медленно повернув голову в сторону двери.       — Не особо. Когда он в первый раз он заговорил об этом…       — Когда? — резко «напал» на него Леви, не давая ни секунды на раздумье.       — Когда с помощью разведчиков случился государственный переворот, — выдал Гас на одном дыхании первое, что пришло ему в голову. — Его это… в-впечатлило.       Он и сам впечатлился не меньше. Гас так ахуел, что на секунду стал тем самым мальчиком, который заикался, когда нервничал. Пальцы дёрнулись — едва заметно, но для Леви достаточно.       — Второй? — уже спокойно спросил Леви.       — Когда Разведкорпус вернулся после Шиганшины с победой и со знанием о том, что за стенами есть люди, — так же спокойно ответил Гас и провёл рукой по волосам.       Леви внутри передёрнуло. Он снова взял ложку и начал тихо постукивать ею по краю миски. Леви ничего не оставалось сделать, как вернуть разговор в более безопасное русло.       — Ты мне рассказываешь о его самоуверенности, желании покрасоваться и так далее, но… — Он выдержал долгую, почти мучительную паузу. — Странное дело: все эти качества за последние дни почти исчезли. Сегодня — первый всплеск. И то, скорее, судорога. Не находишь странным? — Леви чуть наклонился. — Попал туда, куда хотел… и вдруг резко стал другим. Почти до неузнаваемости.       Гас ощутил, как ему физически становится плохо. Мозги у него были. Но на его черепную коробку давило так, что, казалось, она вот-вот лопнет. Он насильно вспомнил о гороховом супе. Чтобы это хоть как-то придало ему сил. И мозгов. Получилось.       — По мне так ничего странного, капитан. У него сейчас очень трудный период в жизни.       Леви повёл бровью. Молчаливый приказ: объясняй.       — У него же с Норой проблемы, — пояснил тот, пожимая плечами. — Серьёзные. Вот и потух парень. Вот сегодня, например, он даже сорвался — видимо, совсем не выдержал. Ему явно сейчас не до желания покрасоваться перед новыми людьми. Особенно когда внутри всё поломано.       Он чуть выдохнул и добавил искренне:       — Любовь, капитан, штука сложная. Непредсказуемая. Да вы и сами, наверняка, понимаете, о чём я говорю.       Весь этот разговор внезапно начал раздражать Леви почти так же сильно, как и сам Берн. Гас говорил спокойно, по делу — и потому особенно бесил. Он был вежлив, но не перегибал. К ответам толком не подкопаешься. Реакции тела — минимальны. И всё это, похоже, без подготовки. Импровизация. Хотя… Неделя у него точно была. За это время подготовиться можно было.       У Гаса явно была ясная голова. И даже сейчас… попадал в точку. И самое паршивое — неопытный в таких делах Леви не мог опровергнуть последний аргумент.       И у Аккермана промелькнуло опасное: а, может, он просто теряет хватку? Уже не замечает деталей? Пропускает слова мимо ушей? Задаёт не те вопросы? Затем ещё одна мысль: если у раздражающего его Берна есть такой друг, который рядом с ним девять лет, то, может… это он, Леви, просто с ума сходит?       Физическое истощение давило на него почти три недели: он всё ещё мало спал, ел. Головная боль, кошмары отпускали на пару дней. Леви расслаблялся, а потом они внезапно с новой силой возвращались. Снотворные и успокоительные уже слабо помогали. Но пока держали его на плаву.       Эмоциональное состояние тоже было на грани. И если бы не жёсткая самодисциплина, он бы уже сорвался — и говорил бы иначе. Но Леви вдобавок был ещё и скован собственными принципами. Но… хищная натура начинала брать верх.       Он думал, как задать главный вопрос — так, чтобы не предать доверие очкастой и всё же получить потенциальную правду. Леви прищурился:       — У него был какой-нибудь конфликт на прошлой неделе?       Рано или поздно этот вопрос должен был прозвучать, и Гас не знал, что отвечать. Мозг работал на износ. Все версии, которые он придумывал раньше, были идиотскими. А Леви задавал самые логичные из всех возможных вопросов. И вот тут — уже без шансов.       Дорога, по которой он шёл, давно превратилась в лабиринт. Рационального выхода не было. Безопасного — тем более. Казалось, он никогда в жизни не думал так много — и, может, после этого разговора, откажется от когнитивной деятельности насовсем. Может, стать бродягой? Много мозгов, чтобы просить хлеб не нужно.       И тут он посмотрел под ноги. Увидел те самые хлебные крошки, которые бросал заранее. Единственное спасение. В голове выстроилась логическая цепочка — рискованная, но лучшая в его положении. И самое главное — давала ему передышку. Иначе он задохнётся.       Пока он думал, пауза заметно затянулась. Леви уже хотел повторить вопрос, но тут Гас начал говорить:       — Был.       — Тогда рассказывай, — Аккерман был в предвкушении. Слишком долго он этого ждал.       — Извините, капитан, но не буду, — спокойно отказал Гас, словно Леви предложил ему заказать ещё стакан яблочного сока.       — Причина? — опешил Леви. Но виду не подал.       — Всё просто, капитан, — беспечно пожал плечами Гас. — Это личное дело Берна.       Он, конечно, заметил перемены: пальцы, взгляд, дыхание. Устал. И врёт. И Леви почувствовал запах крови. Наконец-то. Силы к нему волшебным образом вернулись.       — Ко мне в подчинение попадает избитый доброволец — столичный полицейский. До усрачки утверждает, что дрался. Ровно накануне перевода. Поразительное совпадение, правда? — Леви подался вперёд. Медленно. Но подчёркнуто угрожающе. — А я в такие совпадения не верю.       Они смотрели друг другу в глаза. Почти не моргали. Напряжение между ними росло в геометрической прогрессии. Оба устали. И оба теряли человеческий облик.       Гас понял: сейчас ему надо пойти на уступку. Иначе риск не оправдается. Он облокотился на спинку стула, неосознанно увеличивая дистанцию между ним и Аккерманом. И, из последних сил, вытащил из себя хоть что-то похожее на правду:       — У него случился конфликт с солдатами Гарнизона. Не поделили известную вам даму сердца. Один из солдат оказался ярым поклонником. Но пришёл не один. Был с другом. Перевесили числом. — Он выждал небольшую паузу — только чтобы придумать дальше. — Меня рядом не оказалось. Его вспыльчивый характер сыграл против него. Слегка побили ногами. В основном — по рёбрам.       Хорошая история. Почти убедительная, но слишком аккуратная. В ней не было конкретных деталей. Обычно на них и сыплются. Аккерман перешёл в режим атаки. Не как офицер, а как человек, который вот-вот перестанет себя контролировать — если не удержит хоть что-то в своих руках.       Хоть что-то.       Но Леви пока этого не понимал. Или просто не хотел.       — Где? Когда? С кем конкретно? В чём суть?       — Это его личная жизнь, капитан, — спокойно напомнил ему свою позицию в этом вопросе Гас.       — Конфликт произошёл между солдатами, — возразил Леви. — Один из них — теперь мой подчинённый. Избитый.       Гас выбрал Гарнизон неслучайно: форма сдаётся только после перевода. Обычный человек вряд ли будет бить столичного да ещё и толпой, а выбрать кого-то из товарищей по службе — самому себе яму копать. Гарнизон — единственный вариант, который держался на логике.       — Вы правы, капитан, — он покачал головой, как человек, который уже устал напоминать об очевидном. — Но он произошёл на личной почве, а не из-за устава.       Гас надеялся, что этого хватит. Что Леви хотя бы это услышит. Оказалось, что нет.       — И всё же, между солдатами, — повторил Аккерман. — И один из них — теперь мой подчинённый. Избитый.       Гас осознал, что для Леви понятие «личное» — пустой звук. И он замолчал. Из принципа, потому что Леви пересёк границу.       И тогда Гасу... стало похер: верят ему или нет. Даже легче стало. Больше не надо думать, изворачиваться — только стоять на своём. Благо, здесь бить не будет. Вот и долгожданная передышка для восстановления мозговой активности.       А Леви, который и так находился на грани нервного и физического истощения, начал изменять своим же принципам.       — Я очень внимательно тебя слушаю.       — Если Берн захочет — сам расскажет вам, — отрезал Гас, уже еле удерживая раздражение. — Это его личная история с Норой.       Он уверенно посмотрел в холодные серые глаза:       — Я же вам сразу сказал: я не сплетник. И обсуждать такие вещи за спиной… — Гас снова покачал головой. Резко. И вдруг — просто взял и поставил точку. В разговоре с Леви Аккерманом. — Я не буду.       Леви закипал. Шумное кафе, выбранное ради контроля, теперь мешало. А он был слишком близко. Всё, что оставалось — додавить. Это он умел.       Он снова подался вперёд. Лицо — хищное, опасное. А голос — пугающе спокойным.       — Место. Время. Имена. Суть.       — Это личное дело Берна. — Гас сжал челюсти. — Я и так сказал больше, чем должен был, капитан. Дальше — не буду. Даже не спрашиваете.       Ему тоже было всё труднее сдерживаться: дыхание сбивалось, виски пульсировали, под столом дрогнула нога — от злости. Эмоции больше не влезали в сейф. И не должны были. Хватит. Всё. Даже контроль не может держаться вечно.       Леви по натуре был волком. Осторожным, молчаливым, выжидающим. Он знал момент, когда нужно рвать. И рвал.       — А я и не спрашиваю, — грубо отрезал он. — Место. Время. Имена. Суть.       А Гас был… наверное, псом. Люди часто говорили, что у него «доброе лицо». Как у тех самых золотистых ретриверов, которым веришь с первой секунды. Которых хочется гладить, а не бояться — и они дают это сделать.       Но псы — тоже бывшие волки. И если на горизонте появляется их предок, пёс не бросается в бегство. Он рычит, предупреждая. А потом — может вцепиться в глотку даже волку, потому что защищает тех, кому предан. И, как правило, до конца.       Границы стёрлись.       Теперь они говорили не как солдаты и даже не как люди, а как зверь со зверем. Волк рванул первым — вцепился в пса, уверенный, что тот прогнётся.       Но пёс предупреждал. Тихо. Настойчиво. И даже вежливо.       Волк не услышал — и тогда пёс решил, что может рвать в ответ.       Гас медленно выдохнул. Когда заговорил — голос был низкий, ровный. Он не кричал, не повышал тон. Но каждое слово звучало как отдельный удар.       — Правильно ли я понял, капитан, что вы сейчас буквально приказываете мне выдать вам подробности личной жизни моего друга? Того самого, кто, несмотря на форму, остаётся живым человеком, а не только солдатом? Даже если он теперь ваш подчинённый?       Он уже с трудом сдерживал злость.       — Это — грязное копание в чужом разбитом сердце. В личной трагедии, в которую даже я, его самый близкий человек, не позволяю себе лезть уже два года. А вы, капитан, даже не представляете, как я этого хочу, — процедил сквозь зубы Гас, а его правая рука непроизвольно сжалась в кулак. — Но даже после его сегодняшнего срыва, если он не заговорит сам, я не буду его пытать.       Пёс отпустил. На секунду. А потом — вцепился сильнее.       — Поэтому сейчас это всё меньше похоже на разговор между солдатами. А всё больше — на разговор двух собутыльников в баре или с девкой в борделе, — Гас резко кивнул головой, бросая Леви его же слова. — Вам не кажется, капитан, что вы пересекаете не просто субординацию, а границу человеческого достоинства?       Он подался вперёд, холодно, почти без движения, но с такой плотностью в голосе, что воздух между ними стал свинцовым:       — Я не сплетник. И не отступлюсь от своих принципов. Даже если надо удовлетворить любопытство самого Леви Аккермана.       Гас быстро провёл ладонью по лицу, смахивая злость. Затем откинулся на спинку стула, скрестил руки и отвернулся, пытаясь успокоиться.       На поверхности он защищал ложь, но если копнуть глубже — правду и именно поэтому сорвался. Ни о своих принципах, ни о разбитом сердце, ни о желаниях, ни о том, что Леви перешёл черту, он не соврал ни разу.       Два зверя после трёпки молчали с минуту. Переводили дух. Зализывали раны.       — Я не собираюсь извиняться за свои слова, капитан, — хрипло сказал Гас.       Леви всё это время смотрел на него. Он понимал, что Гас соврал. Но не это сейчас имело значение.       — И не должен, — ответил он спокойно без показной холодности. — Я уважаю принципы. Особенно такие.       Это было правдой. Леви не играл, не манипулировал. Просто в нём возникло уважение. Не к солдату, а к человеку.       — У вас ещё остались вопросы, капитан? — еле слышно спросил Гас. — Мне в штабе надо быть.       — Один. Последний.       Гас раздражённо выдохнул, снова провёл ладонью по лицу, надавил на глазные яблоки.       — Если вы опять начнёте лезть в личное: я молча встану и уйду. Даже если прикажете остаться.       — Да, я полезу в личное.       Гас, как и предупреждал, встал из-за стола.       — Но на этот раз — это про меня. Не как солдата. А как человека. — Он медленно перевёл свой взгляд на Гаса. Смотрел. В упор. — Он же «потух», как ты говоришь. Но рядом со мной всегда загорался. Ещё на прошлой неделе. А сейчас боится в глаза смотреть. Странно, да?       Леви чуть склонил голову, вскидывая брови — как бы оставляя пространство для ответа:       — Я тоже так подумал. И я ведь правильно понял твои принципы... Гас?       Кельнера снова затащили на слишком опасную территорию. Туда, где ему снова придётся защищаться только мозгами. Леви мучил его вопросами, оставив самое сладкое напоследок. Как и предупреждала Ханджи. Его нервы начинали сдавать и неизвестно, сколько он ещё выдержит. Он вернулся обратно. Сел. Откинулся на спинку.       — Раз теперь речь о вас… можно я всё-таки закурю? — спросил Гас, устало. — Очень хочу. Если честно.       — Да, — пожал плечами Леви. Без эмоций. Только разрешение. Потому что начал уважать.       Гас достал сигарету. Поднёс спичку. Быстрая затяжка — глубокая, как вдох перед прыжком в воду. Несколько секунд молчал. И заговорил:       — Вы — особый случай, капитан.       Леви вскинул бровь в немом вопросе.       — Да это же очевидно, — Гас криво усмехнулся, выдыхая дым в сторону. — Он вам завидует. Вот и цеплялся — по поводу и без. Самоутверждался, как умел. А я уже говорил — это у него в характере.       — Дай угадаю, — Леви посмотрел на него с прищуром. — Потом хвастался своими мелкими достижениями?       — А чем там хвастаться, капитан? — с лёгкой, почти дружелюбной издёвкой протянул Гас. — Сами подумайте. — Он замолчал на мгновение, давая Леви время понять самому. — Это была секунда удовольствия. С его дебильными вопросами, которые вы всегда пресекали. Таким не хвастаются перед всеми.       Ловушка, которую выстроил Леви, была серьёзной. Логичной до пугающей точности. И опасной — потому что основана была на принципах самого Гаса. И сейчас он чувствовал: стоит на краю пропасти. Но он всё ещё стоял. Шатко — но стоял.       — Но я не собираюсь его выгораживать, — честно сказал Гас. — Берн не белый и не пушистый. Как и… любой человек.       — То есть всё-таки что-то говорил про меня? — Леви переплёл пальцы и подпёр ими подбородок.       Кольцо вокруг Гаса сжималось. Но он всё ещё держался.       Гас замолчал, пытаясь выбрать, за какую правду держаться. Врать уже было невозможно. Значит, остаётся рассказать то, что казалось наименее опасным. Самую безобидную версию из всех. А туда точно не входили: «угрюмый карлик из трущоб», «крысиная помойка», и уж тем более — «цепной пёс». Ни упоминания о прошлом Аккермана, ни намёка на Подземный город.       А Леви больше не давил. Только смотрел. Терпеливо. Понимал: тема — тяжёлая. Не та, что проговаривается легко. И не та, где можно торопить.       — Просто размышлял, — начал Гас после паузы, — правда ли вы — сильнейший солдат человечества. Может, вы просто миф.       — Интересное предположение, — кивнул Леви, сжав губы.       — А потом увидел вас вблизи. Как и хотел. И понял, что был не прав. Поэтому и не может в глаза смотреть. Наверное, страшно.       Слева от них кто-то громко рассмеялся. Гас снова по рефлексу обернулся. На этот раз — и Леви.       — Простите, капитан. Я сам так не думаю и не поддерживаю это, — спокойно сказал Гас. — Но понимаю, откуда берутся такие мысли. Во-первых, будем честны: мало кто видел вас в настоящем бою. Особенно здесь, в столице. — Он слегка покачал головой, почти безнадёжно. — А во-вторых… зависть — как тяжёлая простуда. Быстро передаётся. И плохо лечится. Особенно если постоянно находишься среди заражённых.       Гас чуть наклонился вперёд, потушил сигарету и с полуулыбкой добавил:       — Извините за ещё одну мою метафору, капитан. По-другому не умею.       Впервые за весь разговор Леви почувствовал не раздражение, не ярость — а усталость. Глухую. Которая засела под кожей.       — Что делают столичные, капитан? — продолжил Гас. — Патрули, протоколы, красивая форма, прогулки по чистым улицам. Деньги — капают. Риска — почти ноль. А вы...       Аккерман внезапно понял, что сейчас будет. И не успел это остановить. Слова застряли в горле.       — Пережили то, чего никто из нас даже представить не может. Адовую мясорубку. Разведкорпус почти полностью погиб. Даже… Командующий.       Пауза. И взгляд Гаса — прямой, без пафоса. Искренний.       — Вот и завидуют. Не силе как солдата — как человека. Вам не надо ничего доказывать. А им — нужно. Чтобы хоть как-то объяснить себе свою ценность в этом… дерьмовом мире. Извините, капитан.       Тактика уставшего и измученного Гаса, не обладавшего опытом Леви и мозгами Ханджи, была до боли проста:       а) перевести внимание с Берна на безликую толпу — тех, кто и правда с тихой завистью обсуждал Леви в столице;       б) смягчить зависть самого Берна. Не лестью, а признанием заслуг — тех, в которые он сам верил и которые уважал.       Если бы не сработало — он бы просто не знал, что делать. У него не осталось сил терпеть эту пытку: ни морально, ни физически. Он думал, что стоит на краю пропасти. А в итоге — толкнул туда Леви. Такого же измученного и очень уставшего. И в этом была горькая ирония: тот, кто умел тушить пожары, вдруг сам стал искрой, не заметив, как началось возгорание. Если бы Гас знал, он бы никогда не применил такой грязный приём. Тем более, по отношению к Аккерману.       А Леви… замер.       Под столом внезапно задрожала правая нога. Он заметил это не сразу. Только когда попытался её остановить — и понял, что не может. Слишком поздно.       Хватило лишь на то, чтобы дрожь стала чуть меньше. И Аккерман понял — он теряет контроль. Над телом. Над собой. Прямо здесь. Прямо сейчас.       — Они хотят тоже хоть немного побыть героями. Такими, как вы и весь Разведкорпус. Поэтому им проще хоть словами вас принизить, чтобы почу…       Гас не был похож на Эрвина. Зелёные глаза, лицо округлое, прямой нос. Но он был высоким блондином с очень крепким телосложением. Для Леви этого оказалось более чем достаточно.       Мир качнулся и замедлился. В ушах зазвенело. Горло пересохло. Воздух стал липким. На висках выступил холодный пот. Дыхание стало коротким. Сбивчивым.       Гас что-то говорил. Губы двигались, но звук пропал. Леви смотрел, но не воспринимал.       Правая нога под столом затряслась сильнее. Он снова попытался её остановить — безрезультатно. Огляделся. Пытался зацепиться взглядом за что угодно. Только бы не на Гаса. Только не на него.       Леви Аккермана знали как сильнейшего солдата человечества. Его всегда узнавали. Всегда смотрели. И сейчас казалось — смотрят все. Пристально, не отрываясь. Он даже мельком заметил — будто среди людей в зале промелькнули зелёные плащи. То ли показалось, то ли нет.       Нога тряслась. Сильнее. И казалось — все это видят. И почему только это и волновало.       Он с усилием зачерпнул ложку солянки, надеясь, что вкус вернёт его в реальность.              Проглотил.       И вдруг — слишком сладкая слюна. Вязкая. Поток, который невозможно было остановить. Желудок сжался.       — Капитан… вы в порядке? — Голос Гаса прорезал пелену.       Леви моргнул. Реальность вернулась.       — Вы бледный, как смерть, — тихо добавил тот с перепуганными глазами. — Вам плохо?       Леви резко вдохнул, из последних сил пытаясь подавить тошноту. Не получилось.       — Сейчас вернусь, — хрипло сказал он, поднимаясь. Голова отозвалась резкой болью. — И врача не зови.       — Вы точно…? — Гас встал наполовину, как будто хотел его удержать.       — Сядь, я сказал, — грубо, но как можно тише приказал Леви и направился в уборную. Медленно, чтобы никто не заметил, как на самом деле он спешит.       Дверь захлопнулась. Щелчок. Он заперся.       Аккерман редко ходил в общественные туалеты, только если совсем приспичит. Ненавидел и брезговал. А помимо грязи, там ещё всегда воняло всеми прелестями человеческой физиологии.       Краем глаза Леви зацепился за умывальник как за единственное спасение, но понял, что не успеет. Тело предало его полностью. И его скрутило.       Он врезался плечом в стену, согнулся пополам. Его вырвало. Резко, болезненно. Всё полетело вниз в дыру для человеческих отходов. Из горла вырывались хриплые рывки.       Наконец, он сплюнул, попытался выпрямиться — не смог. В нос ударил запах общественного туалета и всей той смеси, унижающей весь образ и достоинство сильнейшего солдата человечества.       Второй спазм. И снова рвота. Теперь — почти одна желчь, горькая и ядовитая. Челюсть сводило. Ему казалось, рёбра вот-вот треснут.       Когда всё закончилось, Леви вытер рот тыльной стороной руки, стараясь не задеть рукава одежды. Даже в такой ситуации чистоплотный Аккерман оставался им.       Он сделал шаг к умывальнику и оперся руками о края каменной раковины, переводя дух. Тело было мерзко липкое. Из глаз текли слёзы — не от эмоций. В висках — тишина, взрывающая мозг.       Поднял голову, но не узнал собственного отражения в грязном зеркале. Серые глаза в зеркале были пустыми. Губы белые, пересохшие. Все лицо — мёртвое.       И тогда он начинает душить сам себя. Медленно. Незаметно. Считая, что всё ещё держит ситуацию — или хотя бы себя — в руках. Но на деле — он уже задыхается. Как рыба на суше. Дёргается в агонии. А воздуха всё нет.       Леви резко, почти с яростью, открыл кран. Вымыл руки. Несколько раз. Потом плеснул ледяную воду на лицо. Опустил голову под струю. Концы чёрных волос намокли. Он полоскал рот, громко сплёвывая. Долго, чтобы смыть привкус. Отвратительный, от которого тошнило ещё больше.       В это время Гас, оставшийся один, серьёзно испугался за здоровье Леви. Он бы мог подумать, что это очередная, очень странная проверка на вшивость, но нельзя из себя выдавить белое лицо, рваное дыхание и дрожь в теле.       Усидеть на месте Гас не мог, так что тоже медленными, насколько мог, шагами направился к двери уборной и прислушался.       — Блядство, — тихо выругался он сквозь зубы, когда услышал, как Леви рвёт.       И тут его взгляд упал на «стол переговоров». Гас задумчиво прищурился и вернулся. Осмотрел почти полную миску с солянкой, помешал ложкой, понюхал. Проверил хлеб — свежий. Вряд ли можно отравиться так быстро. Да и съел Леви немного. Мозг начал подбрасывать совсем безумные варианты. Нет. Хотя… надо очень быстро отсечь эту версию, а если подтвердится, то уже создавать панику.       Кто-то из посетителей уже оборачивался на него. Гас не хотел ещё сильнее привлекать внимание, поэтому подошёл к официантке, взял её за локоть и прошептал:       — Кухню покажи. Сейчас же.       Она коротко, испуганно кивнула и повела его за собой.       — Что здесь происходит?! — всполошился повар, увидев полицейского на своей кухне.       — Рот закрой, — грубо осадил его Гас, повышая голос. Он проверил время. — Посторонние здесь были полчаса назад?       Он осмотрел кухню быстро, по-полицейски точно: котлы, столы, полки, шкафы, посуду, продукты.       — Нет, — тихо сказал повар.       — Ты, — кивнул Гас официантке, — видела кого-то, когда еду несла?       Та вжалась в стену и отрицательно покачала головой.       — Вы тут никого не травите? Крыс, тараканов? Что угодно.       — Вы что, шутите?       И тут Гас, который за последние почти сорок минут пережил не просто эмоциональные качели, а самый настоящий обстрел по нервам, взорвался:       — А я чё, на ёбанного клоуна похож?! — рявкнул он, ладонью резко хлопнув по ближайшему столу. И еле удержался, чтобы не врезать ногой по табурету.       — Да не травим мы никого… — стушевался повар, тоже отходя подальше.       Гас сжал губы и шумно выдохнул через нос. Отпадает. Справился меньше, чем за две минуты. Прямо как на учениях.       Он вернулся к уборной. Услышал шум воды и испытал настоящее облегчение: хотя бы какие-то звуки, а не звенящая тишина.       Гас встал чуть поодаль, на безопасной дистанции, где уже не было слышно ничего. Ему не хотелось быть свидетелем того, что происходило за дверью. Впрочем, Гас Кельнер вообще был по жизни именно таким — молчаливым свидетелем.       Он облокотился на стену и скрестил руки. Выглядел так, словно был личным телохранителем сильнейшего солдата человечества. Что-то из области фантастики.       — Занято, — с раздражением прогнал он какую-то женщину, которая пыталась пройти к туалету.       Ситуация с Леви временно отпустила. Он позволил себе расслабиться. Глубоко выдохнул. Прикрыл глаза. Зубы задрожали. И Гас начал осмысливать по-настоящему важное — допрос, Берна, Нору и весь тот скомканный, тревожный поток событий, что навалился за последние…       Он снова глянул на часы. Блядство. Без шансов. Еще и выговор получит.       Гас не злился ни на Берна, ни на истеричную подружайку Норы, которая сдала его с потрохами. Гаса подставил только один человек — он сам. Идиот. Ведь он видел Берна сегодня. Сразу понял, что тот — на грани. Хотел подойти, хотел поговорить. Если бы сделал это — ничего бы не случилось. Ни срыва на Нору, ни допроса с пристрастиями.       Вдруг, неожиданно остро, Гас почувствовал: виноват. В том, что не успел. Не остановил. Не подставил плечо. Просто бросил его ради себя на растерзание всего и всех.       Да ещё и эта дама с хорошей… растяжкой между ног очень вовремя появилась. Гас не любил Нору. Более того — терпеть её не мог до дрожи в теле. Он слишком хорошо знал слабости Берна. Особенно ту, главную — привязываться к тем, кто проявил к нему хоть каплю настоящего внимания. А если это не капля, а целый дождь — всё. Считай, навсегда.       Когда Берн с Норой только познакомились, Гас был рад. Он видел, как она вытаскивает из Берна всё лучшее, а плохое — наоборот, закапывает глубже.       Он никогда не видел своего друга таким счастливым. Помнил те самые ясно-голубые глаза Берна, когда тот рассказывал о первом поцелуе. О том, что они теперь вместе. О первом сексе тоже. А потом… что-то пошло не так и всё резко покатилось вниз.       Гас не лез — не в его принципах. Да и Берн ненавидел пожалейки. Поэтому, когда Нора изменила, а Берн простил — Гас только молча остался рядом. Когда она ушла — тоже. А когда опять начала захаживать к нему, он попробовал вправить Берну мозги, но они чуть не переругались вдрызг.       С тех пор тема Норы стала табу. Ни разу не обсуждали. Гас знал, что все эти их… потрахушки продолжались. И всё равно молчал. Два года. Он только и делал, что молчал, пока их дружба не начала трещать по швам. Поэтому тема Норы и всё, что с ней связано, превратилась для него в личную трагедию — ту, которую он не смог предотвратить и не мог исправить.       Нора была нормальным человеком. Приятным. Редко отказывала в помощи. У неё было хорошее чувство юмора. В целом — дружелюбная, хорошая девушка.       Но Гас всё равно её терпеть не мог. Более того — ненавидел до скрипа зубов. И минимизировал любое общение. Потому что, если бы этого не делал, то однажды точно бы сорвался. Запретил бы ей вообще трогать Берна, смотреть на него. Приближаться хотя бы в радиусе километра.       Она каждый раз только и делала, что ломала его. Снова и снова. Топтала всё то, что он шесть лет собирал из Берна. Осторожно, как будто лепил разбитую чашу голыми руками. И топтала Нора даже не взрослого Берна, а ребёнка внутри него. Берн позволял. А Гас молчал и стал заложником собственных принципов.       Так. Ладно. Казнит он себя потом. Мероприятие точно будет до вечера. А после него… Надо решить, к кому идти первым.       Ханджи — справится. Сообразительные мозги у неё на месте.       Нора — обмажет всё говном. Аккерман поймёт. Не поверит.       Значит — Берн. Надо его найти. Раньше, чем это сделает Леви.       Дверь со скрипом отворилась. Гас выпрямился и еле сдержал себя, чтобы не измениться в лице. Перед ним был не сильнейший солдат человечества. Не жестокий и опасный хищник, которого боялись все. А уставший, разбитый, измученный человек, который, казалось, еле дышал.       Посетители только и ждали, когда снова появится Аккерман — один из самых известных людей внутри Стен. Как будто это был спектакль. И на сцену насильно вытащили не живого человека, а цирковое животное.       Не думая ни секунды, — высокий, крепкий — Гас незаметно повернулся боком. Чтобы только закрыть Леви и не дать никому его увидеть в таком состоянии. Они встретились глазами. Молчали.       Леви понял, что Гас не просто ослушался его приказа, но и остался рядом, несмотря на то, что спешил. Тогда он вытащил из себя остатки контроля.       — Беседа вышла неплохой, Гас, — сухо сказал Леви, чуть кивая. — Спасибо за неё.       И, под восхищённые взгляды ненавистных ему зрителей, Аккерман пошёл к выходу.       Гас не обернулся и не посмотрел ему вслед. Он хотел лишить его хотя бы собственного взгляда.       Интересно…повторил бы свои слова Берн, если бы увидел такого Леви? Он бы точно не стал.       Нет. Леви уже не будет сегодня никого искать. Может, только к Ханджи придёт.