16.1. Кусок дерьма, прилипший к твоей стерильной подошве. Леви и Ханджи.

37

      Солнце ещё держалось низко: цеплялось за верхушки деревьев и растягивало по мокрой гравийной дорожке длинные тени. От офицерского корпуса к столовой тянулся сонный поток из зевающих людей.       Ханджи прикрыла глаз и вдохнула глубже, пытаясь разобрать воздух на части: мокрая земля, листья и немного гнили. Идеально. Такие тяжёлые, плотные запахи были её любимыми. Особенно запах картошки: мокрой, грязной, в налипших комьях земли. В те далёкие времена, когда Ханджи была простой рядовой, мыть такую картофелину было вершиной блаженства.       Впереди растеклась глубокая лужа, и столичные офицеры по очереди превращались в грациозных — и не очень — скакунов, перепрыгивая препятствие.       Леви, разумеется, не прыгал. Нашёл узкий сухой край, поставил ногу почти на носок. Проверил опору. Потом перенёс вес, подтянул вторую ногу и спокойно пошёл дальше. И всё это — за две секунды, без единого лишнего движения.       Ханджи же остановилась на мгновенье. Оценила лужу взглядом, прикинула глубину. Шагнула туда, где вода казалась светлее. Услышала приятный хлюп — и последовала за Леви, рассматривая его узкую спину.       Лужа не была интересным научным объектом. Ни тебе аномальной регенерации, ни загадочной пищеварительной системы. Просто грязная вода с листьями.       А Ханджи Зое была прирождённым исследователем. Это была её стихия: как вода для рыбы, как земля для червей, как воздух для птиц. И когда в её жизни появлялось что-то новое, неизведанное, требующее напрячь мозги, она становилась и рыбой, и червём, и птицей одновременно — существом, невозможным с точки зрения биологии, но совершенно нормальным с точки зрения Ханджи Зое.       Сил думать о Хагене — тем более о разговоре с ним — у неё не было. Он и так уже больше недели сидел в ней занозой. Зато были силы полночи анализировать и систематизировать все зацепки и улики, которые могли подтвердить её теорию: она нравится Леви Аккерману.       Путём нехитрых логических вычислений фраза «я общаюсь с тобой, потому что ты постоянно меня удивляешь» в переводе с аккерманского на человеческий означала: «я вырос в дерьме, я понимаю, как устроен мир, а ты посмела в него не вписываться».       Дальше. Подколки — «я здесь, заметь меня». «Потасканная пижама» и «цвет грязных волос» — «я пытаюсь сделать комплимент. Получается хреново. Но лучше не умею». Про сотню дурацких прозвищ и его ревностное отношение к ним можно было даже не упоминать.       И вопрос уже был не в том, правда ли это, а в том, как давно всё началось. Как так получилось — и почему она не поняла. И других вопросов была куча. Например, совершенно идиотский, но всё равно важный.       Ханджи поравнялась с Леви и, как бы невзначай, спросила:       — У тебя есть какая-нибудь мечта?       Леви даже не повернул головы. Только сунул руки глубже в карманы и бросил на автомате:       — Розовый мир с разноцветными бабочками.       Они свернули, прошли под ветвистыми деревьями. С мокрых листьев несколько капель упали Леви на плечо, и он тут же смахнул их.       — Это наша общая мечта, — фыркнула Ханджи. — Не считается.       — Тогда просто чистый мир, — устало пробормотал он, выдыхая. Заспанные глаза не отрывались от дорожки. — Устроит?       Нет. Ответ её не устроил. Поэтому Ханджи театрально вздохнула, поднимая взгляд к утреннему небу:       — Ску-у-чно-о. Аккерманская скука. Вид: обыкновенная.       С мечтами у Леви Аккермана было не то чтобы скучно — всё было плохо. Долгое время он был уверен: участок мозга, отвечающий за мечты, у него успел атрофироваться. В Подземном городе Леви мечтал выйти наружу, получить образование — что уже смешно с высоты лет — и вести нормальную жизнь. Мечты были детские, наивные, но Леви всё равно упрямо в них верил.       А потом Кенни ушёл, и стало ясно: он не вернётся. Тогда Леви, назло миру, перестал мечтать. Ведь мечтать в крысиной помойке — почти преступление. Мечты берегут для солнца и неба. Для птиц, в конце концов.       Вот только на поверхности почти сразу выяснилось: наверху мечты дохнут ничуть не хуже, чем под землёй. Небу всё равно. Солнцу всё равно. Птицам — тем более.       Значит, дело не в месте. Просто кому-то можно мечтать, а кому-то нет. Мозг отнёс Аккермана к последним, поставил печать, подпись — и закрыл дело.       Леви остановился у ступеней крыльца, поставил ногу на первую и наконец посмотрел на Ханджи. Выдержал паузу. И только потом начал подниматься.       — А у тебя какие мечты, титановая маньячка? Нет. Дай угадаю сам: титан с жопой вместо головы? Или с головой вместо жопы?       Ханджи прыснула себе под нос.       — Интересно, — протянула она. — Но можно...       Носок её сапога соскользнул с края ступеньки, и Ханджи полетела вперёд. Она бы точно приложилась носом, если бы Леви не успел подхватить её под локоть и удержать.       — Разбитого лба тебе недостаточно? — он потянул её на себя резче, чем собирался, помогая выпрямиться. — На очереди нос?       — Я не выспалась, — с досадой буркнула Ханджи и отряхнула колени.       — Я так и понял, — издевательски кивнул Леви. Она уже потянулась к двери, но он опередил: — Я сам.       Леви чуть оттеснил её плечом, открыл дверь и пропустил Ханджи вперёд. Она помедлила, нахмурилась, но всё же прошла.       — Я не маленькая, — не выдержала она и бросила через плечо, пытаясь удержать хоть крупицы достоинства.       — Знаю. Просто я выспался.       Детская обида вспыхнула в груди, но затихла почти сразу. Слышать, что Леви выспался, уже было хорошей новостью. Ханджи только не знала, соврал он или нет. Очень хотелось, чтобы не соврал.       И Леви не соврал. Впервые за долгое время он проспал всю ночь, ни разу не проснувшись. Кошмары тоже не явились. Поэтому настроение у него было почти чудесное. По чужим меркам — терпимое.       У раздаточной стойки они взяли на подносы геркулесовую кашу, вишнёвый компот и по куску хлеба — стандартный солдатский набор что в Тросте, что в Митре.       Проходя мимо стола, где сидели оставшиеся и «новенькие» разведчики, Леви скользнул по нему взглядом. Что-то отметил про себя, прошёл мимо и выбрал им двоим свободный стол около окна, недалеко от выхода. И сел так, чтобы этот выход оставался в зоне видимости.       Ханджи села напротив. Ели молча. Леви против воли то и дело поглядывал на неё исподлобья. Привычка.       Мозг, конечно, давно списал Аккермана в партию реалистов. Но вообще-то мечтает не мозг — сердце. Это Леви тоже давно понял. И всем печатям, подписям и прочему канцелярскому дерьму, которое мозг успел наставить за эти годы, сердце почему-то не подчинилось.       А где он вообще, этот мозг? Заперт в толстой коробке из костей. Его и не чувствуешь толком, пока голова не начинает болеть. Да и то, если верить четырёхглазой, болит не мозг, а сосуды, нервы, мышцы рядом с ним. В самом мозге, оказывается, нет ничего, что могло бы болеть.       Просто серая бездушная жижа где-то там, куда не добраться без топора или чего-нибудь потяжелее. Сидит в своей костяной будке, раздаёт приказы, решает, кому можно мечтать, кому нельзя. И даже, блять, не болит.       И слово такое же сухое: мозг. Короткое, обрубленное. Будто кто-то не знал, как назвать эту дрянь, взял четыре буквы и решил, что с него хватит.       А сердце — другое.       Слово длиннее, неудобнее. Произносишь — и будто язык спотыкается об «д» и «ц», как нога об ту сраную половицу в его комнате, которую давно пора прибить.       Защищают сердце рёбра. Казалось бы, те же кости, что и череп. Только череп — глухая коробка, а рёбра — клетка. Живая. Подвижная. Даже если замереть, сжать зубы и приказать телу не дёргаться, рёбра всё равно будут ходить туда-сюда.       А вот сердце чувствуешь, стоит только положить ладонь на грудь. Когда задерживаешь дыхание слишком долго. Когда бежишь так быстро, что в боку начинает резать. Когда страшно. Когда злишься. Когда лежишь в темноте и пытаешься уснуть, потому что которую ночь уже не спал. Да даже когда дрочишь — слышишь сердце, а не мозг. Мозг в такие моменты вообще молчит.       Вывод из всей этой сопливой поэзии для Леви был простой до отвращения: мозг существует. А сердце живёт.       — И что «можно»? — напомнил он, не поднимая взгляда от каши.       Ханджи вскинула голову в растерянности. Ложка застыла над тарелкой.       — А?..       Леви не ответил. Подождал, чтобы она вспомнила. Но Ханджи лишь хлопала своими четырьмя глазами. Обычно он бы даже оценил такой редкий момент её молчания. Сейчас — потрясающе не вовремя.       Леви недовольно цыкнул.       — Не заставляй меня повторять мою же шутку.       Ханджи зависла ещё на секунду. Вдруг протянула долгое «а» и снова прыснула от смеха. А внутри она ликовала: Леви Аккерман сам вернулся к разговору. Сам. Она не переспрашивала. И это разожгло в ней искру:       — Я хотела сказать, что можно что-то попроще головожопых титанов, — усмехнулась она, покрутив ложку в руках; с ложки на стол шлёпнулась каша. И с совершенно искренним восторгом Ханджи выдала: — Например, летающий титан.       Но Леви не разделил её энтузиазм и медленно свёл брови к переносице.       — «Попроще»? — специально уточнил он, пытаясь вернуть в её голову хоть крупицу разумности.       Ханджи прекрасно понимала: её мечта умерла ровно в тот момент, когда они узнали правду о мире и титанах. И много других мечт тоже оказались погребены в дневнике Йегера-старшего. Но сейчас ей просто захотелось подурачиться. Хоть немного.       — А что тебя удивляет? — Она большим пальцем собрала кашу с края стола и облизнула палец. — Думаешь, это невозможно?       — Нет, не думаю, — Леви брезгливо поморщился, глядя на её облизанный палец. Но взгляд почему-то задержался дольше, чем нужно. — Я знаю. И ты знаешь, очкастая.       — И что я знаю? — почти передразнила Ханджи.       — Что жопа и голова есть у всех людей, — он чуть откинулся на спинку стула, сменив положение. — А крылья — ни у одного.       Медленно выдохнул и поставил точку:       — Так что тебе придётся смириться и жить дальше без летающего титана.       Теория о двух противоположностях, которые притягиваются друг к другу и складываются в один аккуратный пазл, была красивой. Даже почти идеальной. В теории. Но вот на практике иногда она давала сбой.       Его слова были правильными. Их смысл был правильным. А вот то, как быстро он обрубил её безобидное ребячество, которого ей так не хватало, — нет.       Ханджи потускнела и тихо отметила:       — Знаешь, Леви, мечты могут просто быть. Они не обязаны сбываться.       Ложка застыла около его рта и вернулась обратно в тарелку. Разваренные хлопья разошлись, оставив неглубокую борозду, которая тут же начала заплывать.       Он сжал ложку крепче, провёл ею по краю тарелки. Прокашлялся и отстранённо сказал:       — Я бы хотел жить в деревянном доме. Где-нибудь около леса или озера. Смотреть на зайцев каких-нибудь.       Ханджи вскинула голову, и каштановая прядь выбилась из-за уха и мазнула по скуле. Она ожидала встретить его взгляд. Но Леви смотрел в кашу.       — Просто спокойно жить.       Он замолчал, будто раздумывал: говорить дальше или нет. И всё-таки добавил:       — Пожалуй, это моя единственная мечта.       Она поняла, что под этой красивой картинкой на самом деле скрывалось то, чего хотели все они: избавиться, наконец, от оков бесконечной войны. Но лезть туда сейчас не хотелось. Поэтому Ханджи выдавила первое безопасное, что пришло в голову:       — На... на зайцев?..       Леви скривился, уже жалея, что вообще упомянул животный мир, и отрезал:       — Ну или на белок. Или на рыб. Или на муравьёв. Мне плевать, на кого смотреть.       — У озера практичнее, — немного помедлив, начала рассуждать она и сама не поняла, зачем вообще разбирает мечту Леви вслух. — Рыба. Вода рядом. Меньше шансов встретить хищника. Хотя ты с любым разберёшься, — не сдержалась она от подколки, и уголок губ сам пополз вверх.       Складка между её бровями углубилась в задумчивости. Леви понял, что сейчас будет, поэтому открыл рот, но не успел — Ханджи снова понесло:       — Я бы выбрала лес. Представляешь, сколько там всего? Насекомые, пауки, слизняки, пресмыкающиеся, млекопитающие, их следы, норы, грибы, мох, кора, почва, ягоды и даже экскременты! — на одном выдохе протараторила она и так резко махнула рукой в сторону, что чуть не зацепила Армина, идущего к выходу. — Можно поставить ловушки. Террариумы прямо в доме. Точнее, оборудовать там лабораторию. Завести журнал. Наблюдать, сравнивать, проверять, кто как ест, как спит, как размножается. А если...       Примерно на «слизняках» Леви подпёр щёку ладонью: указательный и средний пальцы легли на висок, большой упёрся под подбородок, а остальные лениво прикрыли угол рта, давая возможность Ханджи выговориться. Перебивать её запал сердце не захотело.       Уставшие серые глаза зацепились за каштановую прядь, на которую через мутное стекло столовой упал солнечный луч. Волосы отлили медью. Нет. Родной каштановый очкастой шёл больше.       — ... может, даже попробовать вывести новый вид. И назвать его... — Ханджи наконец осеклась и замерла, увидев его лицо. — В честь твоей фамилии. Лес же... около твоего дома.       Леви выждал ещё пару секунд — чтобы убедиться, что она договорила. И только потом приподнял бровь в скепсисе:       — Новый вид слизняков? В честь... моей фамилии?       — Ну, если не хочешь, в справочнике будет написано «в честь Микасы Аккерман».       Раздался долгий, громкий выдох. Леви нахмурился, и взгляд стал мрачнее обычного.       — Слизняки не нравятся?.. — на всякий случай уточнила она. — Могу зайцев предложить.       — Правильно ли я понял, очкастая... — начал Леви, а эти слова, как знала Ханджи, не сулили ничего хорошего. Он сделал паузу, а потом с упрёком выдал: — Тебе стало грустно, что летающий титан тебе не светит, поэтому решила внаглую украсть у меня мою единственную мечту? Не постеснялась даже моего присутствия?       Ханджи замерла, а потом вспыхнула:       — Я ничего не крала! — возразила она с таким возмущением, будто на неё прямо сейчас надевали наручники. — Во-первых, лес общий. А во-вторых, я просто говорю, что это хорошая мечта!       — Это прекрасная мечта, — резко поправил он, пропустив первый аргумент мимо ушей. — Но она только моя. Поняла? Придумай себе другие хотелки, четырёхглазая.       — Ты можешь быть собственником в вопросе прозвищ — хотя это тоже спорно, — Ханджи вздёрнула подбородок. — Но в вопросе леса — нет уж, извини.       — Могу, — отрезал Леви, закипая внутри от того, что он звучит как идиот.       Сердце уже давно жило в розовом мире с разноцветными бабочками. Мозг существовал в реальности — той самой, которая, как назло, оставила его одного с Ханджи. Раньше вокруг всегда было достаточно людей, чтобы не задерживаться на лишнем и болезненном.       Теперь же Ханджи, сама того не понимая, выворачивала это лишнее и болезненное наружу: вопросами о своей красоте, белками, разговорами о детях, прозвищах и мечтах, взглядами на его губы, развёрнутыми монологами о том, какой он замечательный человек, один из лучших в её жизни. А потом добивала словами: «Спасибо, Леви. Ты хороший друг. Я рада, что ты у меня есть».       Ханджи медленно качнула пару раз головой:       — Нет. Он общий.       — Он около моего дома. Так что не трогай его своими руками, мозгами и что у тебя ещё там есть.       У Ханджи сжались губы. Потом брови. Казалось, ещё немного — и от упрямства сожмётся она вся. Она больше не собиралась терпеть это собственничество. Оно уже слишком походило на нездоровую манию.       — Тогда я поселюсь на другой стороне леса. А потом вообще — куплю его, — процедила она, вцепившись в ложку. — Назло.       Леви замер и вскинул брови. И вместо того чтобы встать, уйти и прекратить этот тупейший спор о несуществующем лесе и доме, всё-таки втянулся в перепалку:       — Тогда я сожгу его. Назло.       — Разоришься на спичках, — фыркнула Ханджи.       — У тебя займу, раз ты целый лес купить можешь, — спокойно парировал Леви.       — А я не дам.       — Больно надо. Горючее использую.       — Тебя посадят за порчу чужого имущества.       — Когда я расскажу, что ты незаконно приватизировала лес, — посадят тебя.       — Почему это незаконно?! — возмутилась она. — Я его честно купила на свои деньги!       — Ты сама сказала, что он общий. Так что его нельзя честно купить.       Этот детский сад продолжался бы ещё долго, если бы Леви краем глаза не уловил то самое движение, ради которого и сел на это место.       — Хаген.       Берн замер, зажмурился и сквозь зубы выругался. Он специально просидел дольше нужного, выбрал удачный момент, когда эти двое начали спорить, и почти улизнул. Почти.       Башка гудела похмельем. Берн плохо помнил, сколько выпил и что именно. Потом, кажется, трахался. Сам секс выветрился из памяти напрочь. Лицо проститутки — тоже. Вроде тёмненькая. Или это мозг уже дорисовал по больной привычке.       Когда он проснулся, с удивлением обнаружил, что рядом мёртвым сном дрых Гас, чья кабанья туша заняла больше половины кровати. И Берн не мог понять двух вещей.       Первая: какого хрена Гас притащил его к себе в кровать. Потому что два мужика на одной кровати — это, как минимум, странно. А в борделе — ещё страннее.       Вторая: как из тощего, щуплого ботана выросло это чудище, которое храпит, как артиллерия, и сегодня не просыпается ни с первого толчка, ни со второго, ни с третьего. До перевода будить Гаса было обычной рутиной Берна. Без понятия, как Гас сейчас просыпается без него. Видимо, вот так.       Берн взял графин с тумбы, набрал воды в рот и обрызгал Гаса. Но тот лишь открыл один глаз, простонал что-то нечленораздельное, смахнул воду с лица и повернулся на другой бок, снова захрапев. Берн толкнул ещё раз — без толку.       Он на мгновение даже опустил плечи в беспомощности перед храпящей тушей. Повертел головой по сторонам, прикидывая варианты. Кивнул — и молча упёрся пяткой ему в бок, со всей силы спихнув с кровати.       Гас грохнулся на пол.       — Мудак… — послышалось оттуда.       — От мудака слышу, — донеслось с кровати. Берн свесился вниз, и голос оказался совсем рядом: — Поднимайся.       Гас с трудом разлепил веки и в похмельной мути увидел над собой веснушчатое лицо с нахмуренными бровями. Берн выглядел так, будто собирался испепелить его взглядом.       Гас усмехнулся уголком губ и снова закрыл глаза. На него хагенский шумовой фон перестал действовать ещё в первые месяцы знакомства.       — Дай поспать.       — Вставай.       — Отъебись, Хаген.       — Одевайся.       — Две минуты. Не-а-а-а-а... — Гас протяжно, со стоном зевнул, сонно причмокнул. — Три.       Он потянул на себя край одеяла, свисающий с кровати, но Берн успел перехватить и отбросить его обратно.       — Одевайся, скотина! — прошипел он так яро, что изо рта вылетела слюна. Следом на Гаса полетела форма. — Мы из-за тебя опаздываем. Как обычно, блять.       Гас накрыл штанами лицо и не ответил. Он ненавидел утро по одной простой причине: приходилось просыпаться.       — Ладно армия, но в деревне ты как рос?       А ещё Гас ненавидел деревню. Потому что там просыпаться приходилось в шесть, а то и в пять утра. А в особенно неудачные летние дни — в четыре.       В армии же подъём сдвигался на полвосьмого — и это было почти счастьем. Хотя сам Гас предпочёл бы просыпаться не раньше обеда.       — Плохо, — по-детски буркнул Гас в штаны.       Сердце Берна смягчилось. Ребяческое нытьё Гаса было редким явлением для мира, в котором он со стальным взглядом доставал детскую голову из сточной канавы и очень вежливо посылал Леви Аккермана в жопу в вопросе сплетен.       — Ну Гасик, ну родненький, ну оденься, я молю тебя! — Берн стащил штаны с его лица, кинул Гасу на ноги, а верх на грудь. — У тебя нет смены сегодня — в обед поспишь! Меня садистка убьёт, понимаешь ты или нет?!       На подъём Берн, конечно же, опоздал. А вот выспавшийся Леви, который утром решил проверить малышню в казарме, — нет.       Зато Берн успел к завтраку. Но надежда проскочить незамеченным сдохла в тот момент, когда Аккерман его окликнул.       Стараясь держать шаг как можно устойчивее, хотя его всё ещё пошатывало на отходняках, Берн подошёл, отдал честь и, собрав последние силы, выпрямился по струнке и застыл.       — Почему в казарме не ночевал? — холодный голос Леви подействовал как контрастный душ, до которого Берн не дошёл из-за капризов Гаса.       — Ты не ночевал в казарме? — удивлённо подхватила Ханджи, оживляясь. Злость на Леви, воображаемый лес и его поджог испарилась напрочь, уступив закипающему гневу на Хагена, который делал всё, чтобы Леви никогда не переставал им «интересоваться».       — Ночевал, — нахмурился Берн, но, увидев непробиваемое лицо Леви, быстро сообразил, что врать бесполезно. Он выдохнул и скосил взгляд в сторону. — Нет.       — Где был? — Леви даже не сменил тона.       — Гулял, — выпалил Берн, не подумав.       Думать вообще он сейчас не мог. Только завидовать Гасу: его уж точно не допрашивают. Эта скотина уже успела пожрать каши и свалить.       — Всю ночь?       — Так точно, капитан. Не спалось.       Леви подпёр голову кулаком и со скучающим видом спросил:       — Что интересного видел?       — Дороги. Дома. Деревья. Улицы.       — И какие же улицы видел?       — Ночные, — с абсолютно невинным выражением лица тут же ответил Берн. Мозги были в кашу, но язык работал.       Леви даже не моргнул. Он принял идиотские правила этой идиотской игры.       — А утренние?       — Тоже были… — кивнул Берн, пытаясь соответствовать серьёзному виду Леви, и брякнул: — Под утро.       Повисло молчание.       Леви нарочито медленно откинулся на спинку стула. Дерево протяжно скрипнуло. Руки скрестились на груди. Взгляд упёрся в Берна — тяжёлый, удушающий, от которого хотелось либо застрелиться, либо сознаться во всём сразу. Даже в том, чего он не делал.       А Ханджи, наоборот, подалась вперёд, сцепила пальцы и положила на них подбородок. Теперь они оба смотрели на Берна.       Он прокашлялся, сбитый таким повышенным вниманием начальства к своей очень скромной персоне. Берн Хаген любил внимание и часто за него боролся. Последняя неделя внесла неприятные правки в его образ жизни и смысл существования. Поэтому сейчас он вообще согласился бы стать незаметным. Прозрачным, если точнее.       И сладкая парочка продолжала молча пытать его взглядами. Берн понял: деваться некуда. А в голову, как назло, не приходило ничего путного. Он снова кашлянул и еле выдавил:       — Ну… в борделе я был. Там отрубился и... проспал. Я не специально, — добавил он на всякий случай.       Леви и бровью не повёл, а у Ханджи лицо начало медленно вытягиваться: её «пожизненная головная боль» в очередной раз пошла с места в карьер.       — Где… — споткнулась она. — Где ты был?..       — Ну а чё такого?.. — в недоумении переспросил Берн, чуть вжав голову в плечи. — Мне же не пятнад…       — Да трахайся хоть до потери сознания, — обрубил Леви, потому что у Ханджи просто не было слов. — Но ночуешь ты в казарме. И младшим не пересказываешь свои полёты на простыне и подушке.       — Есть, — отрапортовал Берн и осторожно уточнил: — Могу... идти?       Но Ханджи уже внимательно осматривала его.       Глаза мутноватые, с красными прожилками. Волосы, за которыми Берн следил как за самым ценным в своей жизни, растрёпаны сильнее обычного. Кожа на шее и лице липко блестит. Ноги подкашиваются. И самого Берна ощутимо ведёт.       Нет. Он не просто «отрубился в борделе».       — Ты ещё и пил? — прищурилась она.       — Нет! — резко замотал Берн головой и тут же ощутил, как череп треснул изнутри. — Мне нельзя пить, у меня ж сотряс, Командующий.       — Хаген, — одёрнула она почти сквозь зубы.       — Пил, — тут же сознался он во всех грехах, ссутулился и виновато опустил взгляд.       — Потрясающе, — Ханджи ядовито улыбнулась и даже пару раз хлопнула в ладоши.       Она еле удержалась, чтобы не приплести сюда Кельнера, которого вчера по доброте душевной отправила к Берну — поддержать моральное состояние своего друга. Ага. Поддержал.       Леви молчал. Он ещё при первом взгляде на Хагена понял: ночка у того была весёлая во всех смыслах. Но своё дело Аккерман уже сделал. Теперь он с большим удовольствием сел в зрительный зал и оставил Ханджи добивать Хагена самой — раз уж она так любила напоминать всем, кто здесь Командующий.       — Знаешь, что это значит?       — Нет, — ответил Берн, хотя прекрасно знал.       — Два наряда. Вне очереди. Один — в конюшне… — Ханджи перевела взгляд на Леви, уже зная, что он её не подведёт. — А второй…       Берн мысленно взмолился, чтобы его поставили на кухню, а не на óчки.       — В сортире, — закончил Аккерман, положив локоть на спинку стула.       Берн шумно выдохнул и опустил плечи. Очередной день Берна Хагена. Очередная лопата говна. Правда, теперь лопата настоящая. И говно тоже: лошадиное и человеческое.       — Есть два наряда вне очереди.       — Только сотряс сначала проверь и таблетку для башки возьми. Лучше с запасом на весь день. — Леви склонил голову набок. В голосе мелькнула сухая издёвка: — Раскалывается ведь, да?       Берн проклинал всех и вся. Он решил в последний раз испытать удачу:       — А если… мне врач запретит тяжёлые физические нагрузки?       — Ну тогда мы не знаем, что тебе ещё предложить! — рявкнула Ханджи, окончательно теряя терпение. Берн тут же выпрямил спину. Леви, до этого с большим удовольствием занимавший место в зрительном зале, на всякий случай перестал выглядеть слишком довольным. — Иди нажрись и потрахайся до потери сознания вместо нарядов! Устраивает тебя, Хаген?!       Берн хотел ответить «вполне» — как и любой адекватный человек на его месте. Но вслух произнёс лживое и покорное:       — Нет.       Он отдал честь и поплёлся к выходу.       На улице он сразу закурил долгожданную после завтрака сигарету и теперь переваривал два наряда от сладкой парочки, которая уже сидела у него в печёнках. После сегодняшней ночи печень, кстати, тоже отчаянно нуждалась в поддержке.       — Ой, да сами, наконец, потрахайтесь до потери сознания, — лениво протянул Берн в сторону двери. — Людей мучить перестанете.       Во рту собралась горькая похмельная слюна, смешанная с табаком. Берн поморщился и сплюнул. Не докурив, он выбросил сигарету щелчком пальцев, сунул руки в карманы и побрёл вперёд. Не в больничку, конечно, как приказал Леви. В душ — смыть с себя прошлую ночь: пот, запах спермы, чужих тел, дешёвых сигарет и хотя бы часть похмелья.       Иногда некоторые вещи важнее приказов.       На другой стороне дороги он заметил Гаса: тот, как ни в чём не бывало, перекидывался словами с Питером и Лео. Будто не был виновником всех берновских бед за это утро. Солнце било Гасу прямо в лицо, и его бледная кожа казалась почти белой.       Питер Вагнер — простой как прямая линия парень. Лео Уберт... Одной Имир известно, как он выжил в кадетке и оказался третьим на своём курсе. Потому что Лео был из тех, кто не вылезает из книжек и про кого обычно говорят даже не мамина, а бабушкина прелесть. Возможно, если бы Берн Хаген однажды не ввалился в жизнь Гаса Кельнера, тот и сам стал бы неназванным братом Уберта. Даже цвет волос у них был одинаковым.       Оба стояли к Берну спиной и не видели, как упорно он пялится на Гаса, который еле держал ещё сонные глаза открытыми.       Наконец, Гас заметил друга, и его губы тронула едва уловимая, загадочная улыбка.       Берн тоже оскалился во все тридцать два чуть пожелтевших от курения зуба. Показал кулак — и Гас вскинул брови, косясь на Питера и Лео, чтобы те не заметили, куда он смотрит.       А Берн второй рукой начал медленно крутить невидимую ручку кулачной «шкатулки», из которой показался средний палец. Его губы тут же сжались от злости. Он отчётливо прошипел:       — Мудак.       И, зло стрельнув бровями, пошёл к казармам.       Гас проводил его спокойным взглядом. Значит, за опоздание ему всё-таки влетело. Надо будет извиниться.       У Ханджи тем временем совсем пропал аппетит, и она мерно размазывала остатки каши по дну тарелки. Для неё настал редкий момент: она пыталась не дать эмоциям полезть наружу и не вывалить на Леви всё, что думает о Хагене. И самое отвратительное, что этими мыслями она не могла поделиться ни с кем, кроме… Хагена.       Дурдом какой-то на выезде, блять.       — Как думаешь, может, у колоссальной дылды Арлерта будет парочка гигантских крыльев? — попытался растормошить её Леви, заметив, что очкастая вообще не в реальности сейчас. — Можем подготовиться. На всякий.       — Ага... — кивнула она. Наверняка даже не услышала.       Леви ещё недолго понаблюдал за Ханджи. Затем мельком посмотрел в сторону выхода. Прищурился, раздумывая.       — Хочешь, я ему пальцы сломаю? — спросил Леви таким тоном, будто предлагал компота долить. — Могу все за один раз.       И этот вопрос тут же выдернул Ханджи обратно в реальность. Она замерла. Медленно подняла голову и встретилась со спокойным, скучающим взглядом.       — А?.. — только и выдавила Ханджи, надеясь, что ей послышалось.       — Переломанные пальцы обычно хорошо мозги вправляют. Ты только скажи. Сделаю всё быстро и почти безболезненно. К весне уже заживёт.       Ханджи почувствовала, как по спине и шее против воли поползли мурашки от этой картины. Она поняла, что слишком долго молчит, поэтому фыркнула и выдавила из себя кривую, неестественную улыбку:       — Нет уж. Давай будем беречь новобранцев. Тем более элитных. Тем более от тебя.       Леви чуть нахмурился, и от этого настороженного взгляда сердце Ханджи ухнуло куда-то в живот и там, кажется, лопнуло. Она так сильно старалась удержать эту дурацкую улыбку, которая уже больше походила на судорогу, что под столом дрогнула нога.       Но через мгновение лицо Леви расслабилось, и он равнодушно пожал плечами:       — Нет так нет. Скажи, если передумаешь.       Ханджи кивнула, но не ответила. Она поправила дужку очков и встала, чтобы отнести тарелку. Около стойки она остановилась, сверля взглядом груду грязных подносов.       — «Новобранцев»?.. — пробормотала Ханджи себе под нос.       Она судорожно перебирала в памяти: а она когда-нибудь называла Берна новобранцем, а не добровольцем? Ханджи так завралась, что уже и не помнила. Но почему-то сейчас это стало вопросом мирового масштаба. Вроде называла.       Тарелка в руках стала скользкой. Ханджи перехватила её крепче и только тогда поняла, что пальцы вспотели.       Она заставила себя выдохнуть и успокоиться, потому что если снова разобьёт тарелку, то уборщица просто перестанет её пускать и есть она будет помойные объедки на заднем дворе столовой.       Ничего не произошло. Обычный аккерманский юмор. Он же всегда так шутит.       Как там это делает Хаген?       Ханджи расправила плечи, засунула одну руку в карман и налепила на лицо максимальную уверенность. Она подошла к столу и встала напротив Леви.       — Кстати, мне тоже сегодня надо заглянуть в лазарет.       Леви медленно осмотрел её с ног до головы. В глаза бросилась только почти зажившая ссадина и рука в кармане.       — А с тобой-то что?       Ханджи вытащила руку из кармана, и её вспотевшие пальцы коснулись шершавого дерева.       — Глаз, — напомнила ему она и показала на бинты. — Проверить, как заживает и... обработать швы.       — Прогнозы какие? Когда бинты можно снять?       — Как Марта скажет. Но вроде через неделю.       Леви посмотрел в сторону. А после вернул ей спокойный и даже мягкий взгляд.       — С тобой сходить?       Но она слишком быстро покачала головой.       — Нет.       — Снова сама справишься?       — Я всегда справляюсь со всем сама, — легко ответила Ханджи, чувствуя, как её скорёжило узлом.       — Ты знаешь, куда это записать, — отозвался он, едва заметно поджимая губы.       Ханджи уже хотела попрощаться, но вдруг хмыкнула:       — И да. Пальцы я и сама в состоянии переломать, если захочу. Но спасибо за предложение! — Она вскинула руку, пошла к выходу, не оборачиваясь, и пропела: — По-о-ока-а-а!       На улице Ханджи прислонилась к кирпичной стене и посмотрела на руку, которой только что так легко махнула Леви на прощание.       Пальцы дрожали.       Она сжала их в кулак, разжала, снова сжала — без толку. Тяжело сглотнула, но в горле встал ком. А потом мысли сорвались с места, и осознание рухнуло на неё тяжело и одновременно просто: у неё с Леви ничего не выйдет.       Ни-че-го.       И дело не в плохих приметах — хотя и это пугало. Сейчас они казались полнейшим пустяком. До тех пор, пока она не расскажет ему про Хагена, ничего хорошего из этого не выйдет.       А как по-другому? Будут они жить вместе долго и счастливо, а она будет каждый раз трястись, когда эти двое рядом будут? Всё равно что дом у леса строить из гнилых досок и надеяться, что он простоит хотя бы зиму.       Она заметила на другой стороне дороги Гаса. Тот, как ей показалось, абсолютно безмятежно — почти преступно безмятежно — разговаривал со своими друзьями.       Потому что... вот он. Не она и даже не Хаген. Сраный Гас Кельнер — первое звено в цепочке, которая однажды доведёт её либо до могилы, либо до дурки.       А дальше что? Всё пересказывать.       И вот ещё вчера Леви лежал у неё на коленях, позволяя перебирать пальцами волосы, пахнущие мылом, а сегодня — стоит у двери, скрестив руки. Смотрит исподлобья: тяжело, удушающе. Перечисляет факты, которые узнал не от неё. Но приходит за ответами к ней. И вот это уже не разговор, а допрос.       Потом его глаза начнут тускнеть. Из доверяющих станут уставшими. Разочарованными. Или ещё хуже — равнодушными. А после он молча уйдёт. И больше никогда не вернётся к ней на колени.       Гас скользнул взглядом по тёмной бритой макушке Питера — тот был ниже его на голову — и на мгновение посмотрел в сторону столовой. У стены стояла Ханджи.       Он нахмурился, пытаясь понять, чего ждать. Потому что Ханджи откровенно пялилась на него, не отводя взгляда. Может, ему тоже сейчас прилетит за весёлую ночку? Или что ещё... похуже.       Но Ханджи не двигалась. Просто стояла и смотрела. И почему-то в памяти Гаса промелькнуло её уставшее, почти замученное лицо в комнате отдыха, затянутое табачным дымом.       Ханджи простояла ещё секунду — и, выдохнув, пошла вперёд по улице.       А в столовой Леви проводил очкастую внимательным взглядом, пока она не скрылась за дверью. Взял ложку и снова уставился в геркулесовые комочки каши. Но вместо того чтобы зачерпнуть, принялся мерно постукивать пальцами свободной руки по столу. И думать.       Минуту спустя стук прекратился. Он встал, отнёс посуду и пошёл к себе — составлять план тренировок. В ближайшую неделю ещё и побегать придётся по кабинетам: выбить закрытый тренировочный двор для УПМ, занять плац, согласовать с полицейскими манеж и конюшню, получить доступ к снабжению — газ, клинки, ремни, запасные тросы. И медика ещё дежурного искать.       Всю эту канцелярскую прелесть решать, кроме Леви, было некому. Это бесило до скрипа зубов. Но лучше так, чем шататься без дела.       На противоположной стороне дороги он выцепил Кельнера. По его помятой физиономии сразу стало ясно: весёлую ночь Хаген провёл не в одиночестве.       Леви задержал взгляд на нём дольше, чем требовала такая простая догадка.       — Вот ты мне скажи, Гас, — возмущался Питер, тыкая пальцем ему в грудь, будто обвинял лично, — я нахрена жопу рвал, чтобы писульками заниматься, а?       — Вообще, это всегда входило в обязанности полицейских: конвои, патрули, проверки, а после — отчёты, — вставил Лео, пожимая плечами. — В Митре гарнизонщиков мало, в основном склады да снабжение. Так что...       — Да это сейчас не важно, Лео! — перебил Питер и махнул рукой. — Речь вообще не об этом.       Гас уже не слушал привычное столкновение Питера с реальностью Лео. Он смотрел на Леви.       В лице Аккермана было что-то неприятно внимательное, и Гас едва заметно сглотнул, еле выдерживая этот мрачный взгляд, которому самое место в кошмарах, а не на улицах столицы.       Но Леви вдруг, как ни в чём не бывало, отвернулся и пошёл дальше.       Питер толкнул Гаса в плечо. Тот моргнул, перевёл на него взгляд.       — А?..       — Скажи, что Лео хуйню несёт, — почти потребовал он, кивнув подбородком на Уберта.       — Я не несу. У нас инструктаж был за неделю до распределения.       Лео вдруг свёл брови и сжал губы, задумавшись.       — Нет. Прости. Я вру. За десять дней.       Питер раздражённо выдохнул табачный дым.       — Какая разница?       — Большая, — Лео секунду растерянно посмотрел на Питера, потом на Гаса и зачем-то принялся объяснять: — Неделя — это семь дней. А нам говорили за десять.       Пока у этих двоих была увлекательная беседа, Гас снова застрял в своих мыслях. В животе вдруг неприятно и болезненно скрутило. То ли от похмелья, то ли от тревоги, из-за которой его с детства либо начинало заикать, либо несло в сортир. Иногда сразу в обе стороны, потому что организм у него был щедр на унижения.       Питер молча пялился на Лео, отказываясь верить в то, что его лучший друг на голубом глазу объяснил ему математическую разницу между семью и десятью.       — Гас, убей меня, — тяжело выдохнул он, прикрывая глаза.       Гас машинально кивнул, поглаживая живот и морщась. И только когда до него дошла просьба Питера, понял, что сам с удовольствием встал бы в эту очередь следующим.