1. Будьте осторожнее, когда идёт дождь.

*** Восход второй луны означал конец смены. Но то ли небо заволокло тучами, то ли день тянулся странно долго, — смена не кончалась. Док взглянул на время: оставалось полтора часа. Думалось, что он вполне отработал своё за неделю вперёд. В кантине была пирушка в честь знаменитого охотника. Казалось, что могло быть лучше для заведения, находившегося в крохотном перевалочном пункте между рудником и столицей? Но сегодня Док не довольствовался привычным звоном падавших на барную стойку кредитов. Кредитов не платили. Он корил себя за то, что ему пришло в голову заменить Н'Рея, — отсыпался бы дома, но нет же!.. Правильно говорят: жадность сгубит этот мир. Док сгубил себя. Он не был уверен, что сможет вернуться домой этой ночью. «Виновником торжества» был Касс Хаун — от звука его имени без ветра трепетала трава, а власти прибавляли к награде за его поимку очередную тысячу. На этом маленьком, почти пустом спутнике — ни морей, ни лесов, ни пустынь, в редких местах было что-то, кроме голого камня, — водилось одно-единственное млекопитающее. Тлр'н, ростом с карликовую банту, упрыгивал на двух ногах от любого, кто приближался на полклика, и жил без печали до тех пор, пока, как это обычно бывает, не распространился слух, что его печёнка полезна при сердечных заболеваниях хаттов. Охотники на тлр'нов нашлись быстро. Мер принуждения, чтобы облечь охоту в разумные рамки, не нашлось. Они расположились на спутнике как хозяева, вертели на дуле бластера местных, постреливали в полицейских дроидов. Потому что планета-протектор не видела перспектив развития луны и просто предоставила ей автономию, собираясь вмешиваться лишь в случае угрозы для неё самой. Экономика держалась на добыче магнетита, сбываемого по дешёвке, и туристах, желавших наблюдать лично, как загоняют тлр'нов. Но туристов становилось меньше по мере засилья таких личностей, как Хаун. Конечно, он мог войти в любой бар без мысли, что его выставят. Некому было. Никто не брался за предлагаемую награду, потому что этих денег едва бы хватило на заправку полного бака крейсера на Корусанте, но это было всё, что власти могли предложить. И вот сейчас Хаун говорил Доку налить пятый стакан. Он даже не глушил связь — Док мог звонить куда угодно, мог попытаться выйти наружу. Но Док продолжал опустошать запасы хозяина кантины, доставая новый стакан вместо разбитого об стену чьей-то нетвёрдой рукой. Не было смысла сопротивляться, потому что никто не пришёл бы на помощь. Доку лишь нужно было «быть паинькой», чтобы не получить дыру во лбу. Однако, правда, он не был уверен, что вовсе вернётся домой. Кулак чесался вмазать Хауну между нижних глаз. Один тип в плаще с копюшоном, надвинутом на глаза, подсел за стойку. Док даже не взглянул на него и, налив джоганского бренди, толкнул стакан в его сторону, пожалуй, чересчур резко. Тут же он сморщился, ожидая, что посыпятся проклятия и пьяная болтовня про неуважение, что вынется бластер и уткнётся ему в грудь. Но тип отодвинул стакан и аккуратно, чтобы не зазвенели, положил на его место пятьдесят кредитов. Док невольно замер. — Спрячьтесь, пожалуйста, — тихо проговорил человек, приподнимая копюшон. Там, в тени, было видно, что глаза горели решимостью. Док оглядел банду Хауна, насчитал девять штук тех, кто ещё был способен попасть в цель на расстоянии пяти шагов. И спросил с тоской: — Помочь, что ль? Жалко было человека. Куда ему, совсем ещё не старику, умирать в этой пустоши? Он сгинет, канет в небытие, а кому потом возиться с телом, искать родственников, хоронить под валунами? Доку, конечно же. И ему же и вспоминать потом всю жизнь, ходить по другим кантинам, выпивая, причитать хриплым, продроглым голосом: «Вот куда судьба тех, кто по правде живёт, заводит!..». Если бы вдруг Док умер напару с ним, это избавило бы его от ещё одной причины ночных кошмаров. — Нет-нет, о чём вы? — человек, словно испугавшись, замотал головой. — Да грохнут тебя, — горько вздохнул Док. — Видел, сколько их? — Я бы больше волновался, если бы он был всего лишь один, — сказал человек насмешливо, но на лице даже ноздри не пошевелились. — Раз налетают толпой, значит, по отдельности они не многого стоят. Он смотрел в глаза поразительно открыто, как ребёнок, — словно у него не было мыслей, какие он не мог бы высказать вслух любому. Док пожмурился. Такая насыщенная смена не могла не повлиять на его способность соображать. Он постарался рассмотреть человека перед собой как следует: плащ скрывал фигуру, справляясь со своей задачей, но светлая борода была чересчур приметной, а серые глаза колко смотрели в самую душу, так что Док даже подумал: вдруг этот приятель — телепат? Не подтверждая и не опровергая эти мысли, человек повторил: — Спрячьтесь. Не в моих планах кого-либо убивать сегодня, но за действия остальных господ ручаться не могу. Док сомнительно взглянул на него, перевёл взгляд на Хауна, приказывавшего налить ещё, и придержал плевок в сторону. — Ты из полиции или наёмник? — поинтересовался он, делая осторожные шаги к складу. — Из общества защиты животных, — коротко улыбнулся человек. Док запер дверь, решив, что лучше ему не видеть, как изрешетят добрую душу. Однако, к его удивлению, воздух прорезал звук, похожий на странный шипящий гул… *** Небо, с утра безупречно ясное, стремительно бурело, и к полудню на третьей планете, а на четвёртой к вечеру разлился дождь. Здесь он был особенно неприятным, потому что основа промышленности, карьеры и перерабатывающие заводы, делали воду маслянистой, капли — липкими, а главное, багряно-красными. Прошёлся под таким дождиком — и выглядишь маньяком, который выпотрошил только что с десяток жертв. Или же идиотом, который подрался с дроидом-маляром. После этого, разумеется, необходимо смыть с себя всё безобразие, чтобы не схватить отравление металлом или что похуже, однако Оби-Ван бежал, шлёпая по кровавым лужам, совершенно об этом не заботясь. Он опаздывал на рейс до Целанона. Вернее, он решил, что летит на Целанон, только пятнадцать минут назад, и из них две ушло на то, чтобы сверить расписание. Он абсолютно не знал город, а срезал углы и устремлялся в закоулки с такой прытью, что любой местный житель принял бы его за прогоревшего контрабандиста. Но местные в такую погоду предпочитали не высовываться наружу, поэтому никто не глазел на бегущего на своих двоих сквозь городские нечистоты человека. Искать аэробус не было времени: Оби-Ван рассчитывал успеть секунда к секунде, потому что следующий транспортник прилетал только через неделю. Огни космопорта уже виднелись. Ему оставалось обогнуть три старых невысоких строения, чтобы выйти к западному входу, как вдруг за поворотом преградили путь два амбала угрожающего вида — мойн и панторанец. Первой мыслью Оби-Вана было проскочить мимо, не тратя драгоценных мгновений. Ждали они явно не его, больше усугблять своё положение на этой планете не хотелось, даром что он ещё не выполнил свою часть миссии. Однако вторая мысль явилась вопросом с подвохом: будет ли рад встрече тот, кого они на самом деле поджидают? Оби-Ван скрепя сердце решил завязать разговор. — Здравы будьте, добрые хозяева, — поприветствовал он их на местном наречии с поклоном до земли. Плащ был тяжёлым и липким и, кажется, собрал на себя всю грязь улиц. — Обидел я вас, коль правите оружие мне в голову? — он неспешно дотронулся указательным пальцем до пистолета старой DH-модели. — Чё несет? — спросил мойн напарника на хаттском, отводя руку с пистолетом чуть назад. — Шпарит по-аборигенски, но с виду обычный вонючий бродяга, — отозвался тот, смерив Оби-Вана презрительным взглядом. — На звездолёт спешишь? — поинтересовался он приторно-снисходительным тоном, переходя на местный. — Ага, добрый хозяин, — не показав, что понял их, ответил Оби-Ван. — Ещё изволите спросить чего? Он лишь хотел посмотреть, как далеко они зайдут. Если отпустят, то и Сила с ними. Если нет, не зря остановился. Амбалы переглянулись между собой. — Подними руки. Оби-Ван для вида нервно сглотнул и нацепил самое несчастное выражение. — Добрые хозяева, пропустите, мне к семье надо!.. — он запричитал и даже пустил слезу, но под дождём этот труд вышел неоценённым. — Ага, к семье, знаем, — кивнул панторанец, а мойн попробовал ухватить Оби-Вана за воротник, чтобы встряхнуть. Но отделить плотно прилипшую ткань от кожи его-то лапищами было делом пропащим, поэтому он просто грубо и нецивилизованно ударил его в живот. Оби-Ван по привычке не издал ни звука, но затем, опомнившись, принялся охать и стонать. Он между тем прикидывал, что успеет на звездолёт, только если пятикратно ускорится, когда закончит. — Руки подними, скот! — прикрикнул мойн, для пущего страха приставляя пистолет к его виску. — Добрые хозяева, добрые хозяева, ну, добрые… — бормотал Оби-Ван с чрезмерной дрожью в голосе, неторопливо — «боязливо» — выполняя требование и стараясь, чтобы плащ не открыл пояс больше необходимого. Но мойн устал ждать и сам потянулся совершить обыск, — так что после удара по голове его глаза закрылись сами собой… С одной стороны, Оби-Ван был рад, что шёл дождь, потому что никто не раскрывал ртов при виде двух левитировавших туш. Но с другой — стекавшие по ним красные капли кто-нибудь обязательно неправильно интерпретирует, когда увидит эти туши связанными посреди пешеходной дороги. Оби-Ван подбежал ровно к тому моменту, когда дроид собирался сворачивать трап. Пришлось вновь разыгрывать бедного-несчастного семьянина, чтобы ворчливый проржавевший проводник проверил билет и позволил ему подняться на борт; деньги на билет были честно выиграны мелкой ставкой в сабакке (насколько честной вообще может быть игра в сабакк чувствительного к Силе). Снаружи этот корабль напоминал двадцать раз переделанный лёгкий грузовой, отдалённо похожий на древние XS, а внутри только благодаря свежей покраске выглядел как судно для перевозки пассажиров. Дроид шёл за Оби-Ваном и металлически пыхтел — с Оби-Вана капало, на полу оставалась красная дорога, но его это не трогало — дроиды-уборщики для того и были созданы. Оби-Ван нашёл свою каюту среди множества узких дверей — хозяин транпортника, должно быть, поспорил с кем-то о том, что вместит в ограниченное пространство столько пассажиров, — и выиграл. Каюта была действительно маленькой. И двуместной. Между кроватями едва могло встать два человека, а про расы более массивной комплекции и говорить не стоило, — благо вещей Оби-Ван помимо того, что было прямо на нём, не имел. Не наблюдалось багажа и у того, кто уже занял одну из кроватей и крепко спал, с головой укрывшись поношенным плащом (по дешёвым билетам ничего, кроме самого факта спального места, не предоставлялось). Оби-Ван не стал тревожить соседа светом — он сам слишком устал, чтобы не последовать его примеру и не провалиться в сон. Только он, правда, вздохнул, осматривая свою робу. Она пропиталась неизводимой красной едкостью этой планеты. … Пробуждение вышло резким и неправильным. Оби-Ван, ещё не до конца осознавая границу бодрствования, почувствовал, что за ним пристально наблюдают: чей-то взгляд, беззастенчивый и почти осязаемый, сверлил ему спину. Было отчего-то не по себе, будто он упускал нечто важное, что плавало на поверхности и было готовым решением загадки. Ответ был простым. Оби-Ван его не видел. Он лишь постарался, чтобы дыхание осталось ровным, не выдавая пробуждения, но мига, когда ритм сокращения грудной клетки изменился, оказалось достаточно: его заметили. — Шифруешься? — тут же раздался негромкий голос. Некто давно проснулся и с нетерпением ждал этого момента. — Признаюсь, вышло неплохо. Но я тебя узнаю хоть красного, хоть лысого. Оби-Ван выдохнул, расслабляя плечи, и сел на кровати. Можно было подумать, что он всё ещё спит. Ну, или Сила решила его так добить окончательно. — Рад тебя видеть, — ровно сказал он, склонил голову и сложил руки в приветственном жесте. — Ага. Он вопросительно поднял бровь, отчего человек с кровати напротив закатил глаза и повторил его действия без особого энтузиазма: — Да, да, и я рад вас видеть, учитель, воистину неисповедимы пути Силы, — прозвучало с сомнительной интонацией, однако угождающе почтительно. — Воистину, — отозвался Оби-Ван, с трудом сохраняя невозмутимое выражение. Его соседом по каюте оказался Энакин Скайуокер. *** Когда-то давно, во времена, о которых помнили лишь редкие долгожители, Республика была гарантом надёжности и справедливости. Сенат тогда не собирался лишь для того, чтобы обсудить форму и документооборот, а устраивал горячие дебаты о территориальном устройстве мира, об охране и безопасности, бился над принятием законов о гуманитарном праве и урегулировании вооружённых конфликтов, выделял средства для контроля за дальними системами... Тогда все верили, что Корусант борется за лучшее будущее для Галактики. Шло время, сменялись канцлеры, а «лучшее будущее» не наступало. Что-то осталось вне сферы их ведения, о чём-то намеренно молчали, надеясь провернуть по-тихому, а что-то вышло из рук вон плохо и попробовать ещё раз не решались. Споры в Сенате чаще перетекали в личные оскорбления, сектора объединялись во фракции и соперничали уже не за верность точек зрения, а за влияние и голоса, а голоса стало проще направлять в нужное русло, если имелись средства. Тех, кто играл по изначальным правилам, можно было заставить молчать, но они, в большинстве, не добивались успеха, потому что не сулили ничего взамен. Кто-то, окончательно перессорившись со всеми, заявлял о выходе из Республики. Пока это были лишь слова, но угроза раскола висела над Галактикой топором палача. Когда-то давно точно так же от Республики отвернулся орден миротворцев. Благородные рыцари, что прежде вставали на её защиту по первому зову, ушли, разочаровавшись, и унесли с собой мечту о правде и чести. А потом вовсе пропали. Кто-то говорил, что они и Империя уничтожили друг друга в последней войне. Коллапс звёзд, устроенный ими, было видно за сотни парсеков: ближайшие планеты были уничтожены, другие остались опустошены, изуродованы, и на них не было замечено живых разумных. А Галактика выдохнула от облегчения: распри религиозных фанатиков больше не будут разрывать её — в кои-то веки. … Горстка джедаев вернулась на Оссус и обосновалась в покорёженных руинах, другие отправились в храмы, разбросанные по Галактике. Им больше некуда было податься — попытка сотрудничества с государствами обернулась провалом, потому что никто не хотел, чтобы джедаи возглавляли их и направляли согласно своим «верованиям» — удобнее было держать их при себе, иметь поводок, который можно при случае натянуть и не допустить своеволия. Джедаи же быть на посылках не хотели: воля жизни, воля Силы была выше всех приказов. Но Галактика в Силу не верила, а доказывать Её существование трюками взаимодействия с материей было кощунственно и унизительно. Оби-Ван был слишком высокомерен, чтобы оставаться в храме после завершения обучения, и слишком неуверен в себе, чтобы брать ответственность в виде собственного ученика. Он выбрал из всех возможностей путь скитальца, как многие до него... Единство было для джедаев всем: разбрестись по Галактике казалось немыслимым, невозможным, странствовать в одиночку и спонтанно направляться туда, куда зовёт Сила, — до беспомощной растерянности неясным и… просто-напросто пугающим. Те, кто был непримиримым блюстителем норм, резко воспротивились новым принципам: сама идея об отсутствии контроля за действиями членов Ордена была недопустима. Они говорили, что это лишь поощрит своеволие и создаст почву для иных трактовок изначальных текстов, что непременно появятся учения, искажающие суть Силы, а открывшиеся соблазны и искушения совратят многих. Они отчаянно пытались восстановить прежнюю ортодоксальность, потому что разобщение считали погибелью, они свято верили, что былое величие Ордена джедаев, когда Империя содрогалась от одного этого звучания, ещё возможно было вернуть. Но они не преуспели. Большая часть Ордена была подавлена поражением. Об остатках Империи не было слышно ничего, но на своём опыте джедаи понимали, что с ситхами далеко не кончено. Кто-то считал, что противостояние Света и Тьмы естественно и вечно, поэтому искоренить «неверные» религии невозможно вовсе. Упаднические настроения господствовали в большей мере на Оссусе, где последствия их действий были наглядны и ужасны. Опускались руки: очевидно, что разрушения катастрофических масштабов неизбежны, когда схватываются в битве две могучих армии. Был ли смысл сражаться и побеждать такой ценой? А терпеть поражение?.. Джедаи, не желавшие становиться катализатором бед, отреклись от мира, чтобы совершенно исключить вред кому и чему-либо с их стороны. Они не покидали храмы, сохраняя их в надлежащем порядке, возделывали поля, находясь в гармонии с Живой Силой, обучали следующие поколения, предоставляя архивные данные и уцелевшие реликвии, и принимали каждого джедая, искавшего ответы или укрытие. Те же, для кого «быть джедаем» не было равносильно «жить безмятежным отшельником», отправлялись странствовать по Галактике и приходили на помощь нуждающимся словно из ниоткуда, не называя себя и уж тем более ничего не прося взамен. Первоначально они объединялись в группы, чтобы никто из них не был на просторах космоса один, но с годами джедаев оставалось так мало, что для странников одиночество явилось скорее традицией, чем исключением. Только если джедай соглашался обучать падавана, они скитались меж планетами вдвоём и имели больше шансов на то, что один из них вернётся однажды в храм и оставит запись, как жил и как погиб его товарищ, и из времени не сотрётся, что когда-то он существовал… *** Столовая была настолько маленькой, что не вместила бы и треть всех пассажиров. Было чудом, что она вообще тут имелась. Энакин вслух удивлялся: «Кто-то запарился над переделкой систем вместо того, чтобы купить нормальный противопиратский крейсер?..» Он расценивал подобные извращения как надругательство над кораблём, но в то же время поражался упрямству, с которым владелец «засунул» сюда вместо положенных восемнадцати пассажиров сорок пять. — Будь Целанонское ответвление ближе к Ядру, он купил бы три таких корабля и основал бы прибыльное дело, — сказал Энакин, проглотив кусок желеобразной пищи. По стандартному времени, согласованно с которым они жили, не наступило даже утра. Оби-Ван молча похоронил желание выспаться, ровно как и аппетит, который Энакин напрочь отбил своим выбором блюда. Там, в этом желе, что-то медленно плавало. Энакин, казалось, этого не замечал, а может, просто хотел проверить нервы учителя — как-никак те были его старыми друзьями. — Хайдианский путь и без того способствует процветанию Целанона, — заметил Оби-Ван, наблюдая, как маленькие щупальца боязливо втягивались, когда вилка оказывалась совсем рядом, и распускались, когда опасность отступала. — Однако планетам ответвления это в самом деле не оказывает чести: немногие сходят с главного маршрута в поисках нового рынка. Энакин, плюнувший на приличия и решивший опустошить тарелку со скоростью субсветовых, только кивнул. Он не изменился за те два года, что они не пересекались, — подумал Оби-Ван. Не считал необходимым выделять время и средства на еду, как обычно. Прежде Оби-Ван уговаривал его притормозить, а теперь — имелись подозрения — он вспоминал о еде лишь на грани голодного обморока (без кредита за душой, он планировал голодать до конца полёта и отнекивался, когда Оби-Ван предлагал заплатить, но потом сдался). — На Дантуин? — задумавшись, спросил Оби-Ван. Бедолага-кальмар ужался в комок и, если бы обладал разумом, наверняка обругивал бы амфибий с его родной планеты, которые придумали есть его на закуску. И желал бы, чтобы Энакин подавился. Но, так как он был просто моллюском не в пример хаттам, лишь тихонько пищал в гомоне Силы и выпучивал отставные глаза. — А ты? Энакин поднял взгляд и из вежливости отложил вилку, а кальмар от облегчения окрасил желе в тёмно-синий непроглядный цвет. Как будто это могло его спасти. — Мне бы хотелось успеть в главный храм, — просто сказал Оби-Ван. — Почему окольным путём? И почему в общественном? Так поздно? Помню, один раз мы выдвинулись за месяц… — И всё равно оказались на Оссусе меньше чем за пол-оборота до начала. Кальмара всё-таки вытянули из вязкой субстанции и отпустили в стакан с водой. Энакин наблюдал за этим хладнокровно, взглядом спрашивая: «Ты не дашь мне это съесть?». Невозмутимое лицо Оби-Вана выражало ответ довольно ясно. Энакин пожал плечами. — Меня бы больше интересовало, почему общественным транспортом летишь ты, — вздохнул Оби-Ван, — ведь я знаю, что ты это терпеть не можешь. Однако ответ известен: мы путешествовали так, только когда ты… — Да, я разбил корабль. Вы, как всегда, проницательны, учитель, я восхищён. Я забыл, какой вы зануда. Оби-Ван улыбнулся глазами. Укалывать самолюбие Энакина было всё ещё забавно. Вдруг до грани восприятия донёсся слабый тревожный визг. Он постепенно приближался, и с каждой секундой голос Силы звучал яснее, её предупреждение — понятнее. За Оби-Ваном был хвост. Оставленные следы были слишком очевидны. Он нахмурился. — Что такое? — Ничего «такого». Я всего лишь загнал себя в ловушку, не стоит беспокойства. Ему некуда будет бежать, когда корабль преследователей пристыкуется, а он обязательно пристыкуется — у капитана транспортника не было привилегий игнорировать их приказ. Оби-Ван мог лишь запрятаться в трюме или висеть на потолке подобно датомирским паукам. Да, пожалуй, ему стоило просто переждать. — Ты никогда не видел человека с бородой и уж тем более не знаешь, что у него есть «сияющий» меч, — он повёл рукой перед лицом Энакина, будто проворачивал обман разума, и поднялся из-за столика. Энакин — следом. Понял сразу. — Сколько? Оби-Ван развёл руками. — Какое вооружение? Вдвоём не управимся? — Мы не будем сражаться. — Если они по твою душу, мы должны… — Я укроюсь на время обыска. — Ага, а они поверят, что ты исчез с корабля, когда дроид подтвердит, что ты поднимался на борт и не покидал его. — Почисть ему память, — бросил Оби-Ван через плечо, направляясь к выходу. — Этому тоже почистить? — Энакин, притормозив, кивнул на полного повара-наутоланина, чья гримаса выглядела особенно неприязненно. — Злится, потому что мы побрезговали шедевром его кухни. — Ты побрезговал. Еде не нужно сострадать, учитель. Еда предназначена для того, чтобы её съели. — Только если она не умоляет о жизни, друг мой. Они дошли до каюты, где Оби-Ван поспешил уничтожить следы своего пребывания. — Ты позволишь им захватить корабль, но знай, что я — нет, — равнодушно сказал Энакин, сложив руки на груди. — Твой героизм на сей раз не понадобится. Это власти с планеты. Пока Энакин не опомнился, Оби-Ван двинулся на поиски отсека, из которого было бы удобно забраться в ветиляционную шахту, не нарушив целостности панелей. Он приложил ладонь к стене, закрыл глаза, чтобы изучить конструкцию шахты, но шаги сзади обозначили, что ему нужно объясниться. Энакин, блаженно улыбаясь, остановил его: — Расскажешь мне всё после. Сейчас же я тебе открою секрет: в вентиляцию ты не залезешь. На вопросительный взгляд Оби-Вана он ответил: — Я ж говорил, что этот гений всё переделал. Уменьшил размеры вентиляции в угоду дополнительных каналов для энергии — туда и ребёнка не засунуть. Может, просто побреешься? — предложил он другой выход. — Зачем вообще ты бороду носишь? На всех охотничьих плакатах она маячит. Корабль тряхнуло, как если бы произошла скорая стыковка с другим звездолётом, — они переглянулись. Оби-Ван со вздохом двинулся вперёд. — Куда? — спросил Энакин, борясь со смехом. Его всё это забавляло. Оби-Вана — нисколько. — Предложения? — Да ты грязный пират! — Энакин прочитал его мысли. — Хочешь захватить штатский ялик со всеми его маячками, чтобы от тебя точно не отстали? — При первой же возможности продам на чёрном рынке. — Когда ты стал поощрять чёрный рынок? — восхитился Энакин. — Что я пропустил, учитель, кто посмел испортить вас? Вы теперь не только нелегал, но и преступник! — Как только отправил тебя подальше, пустился во все тяжкие. Оби-Ван два года не упражнялся в сарказме, и это было хорошо: он чувствовал, как постепенно становился здоровее, как мир начинал выглядеть чище и свободней по его возвращении к одинокому существованию. Рядом с Энакином мир не казался здоровым. Оби-Ван знал, что если бы был один, то даже не подумал бы об угоне и держался бы как можно дольше, водя преследователей за нос. Наличие Энакина же было самым надёжным и самым ненадёжным обстоятельством одновременно, поэтому план был быстро изменён (неизвестно, в лучшую ли сторону). — Я отвлекаю? — осведомился Энакин о деталях этого плана. — Пока ты разбираешься с пилотами? — Да, пожалуйста. Мне не стоит попадаться на глаза, дабы не указали ещё примет, кроме бороды, — проговорил Оби-Ван, скидывая плащ и заталкивая его куда-то за пазуху. Предстояла небольшая пробежка. — «Не попадаться на глаза»? Мне напомнить, что ты весь красный? — усмехнулся Энакин, высунулся из отсека и оглянулся. — Это вообще отмывается? Ну, я имею в виду, насколько всё плохо? Оби-Ван посмотрел на свои ладони: каждая складка была очерчена тёмно-красным, словно запекшейся кровью. Он не думал о том, что станет слишком заметен, когда нёсся в карьер среди ночи. Он был отвлекающим манёвром, но это играло на руку лишь прошлым утром, а не теперь, когда путь в окраины дальше Орд-Мантелла был ему заказан. — Об этом буду переживать после. Прошу, будь вежлив и обходителен, и скажи, что в столовой видел меня впервые в жизни. — Расслабься. Повар ещё никому не готовил с утра, а шняга в кружке осталась с прошлой остановки. Всё схвачено, — Энакин подмигнул и, сверкнув возбуждённой улыбкой, отправился играть свою роль. Когда он успел?.. Если он ещё и покопался в мозгах у дроида, Оби-Ван в свою очередь начнёт восхищаться тоже. *** Оби-Ван вышел в люди как будто голым. Он был обучен до конца, монахи не могли надивиться его прилежностью (в последние годы), он выполнил испытания безукоризненно и старейшины даже говорили ему остаться. Но голову вскружила притча о конворе в клетке, он не мог помыслить о том, чтобы всю жизнь пахать землю. Из глубокого уважения он не смел назвать такое существование жалким, недостойным себя, но в душе восставал: как те, что учили его лучшим качествам — самоотверженности и состраданию — могли тревожить своё спокойствие лишь мыслями о неурожае? Разве джедаи должны были ставить свою безопасность превыше долга перед Силой? Оби-Ван зачитывался древними хрониками, упивался героическими победами и мечтал однажды сражать нечестивость своими руками. Ситхи из сказаний заслуживали смерти. Монахи любили каждый новый шаг к жизни у маленьких ростков. Ситхи из сказаний несли смерть и заслуживали смерти. Монахи позволяли хищному соражу вонзать клыки в луговых прыгуний, не нарушая пишевой цепи. Ситхи из сказаний убивали не для пропитания — разумных, Оби-Ван надеялся, не ели, не так низко пали, хотя ниже быть не могло, — ситхи хотели власти. И жизни — себе. Один скиталец посоветовал Оби-Вану не слушать монахов. «Они, когда под носом совершится насилие, лишь помолятся», — сказал он, неодобрительно блеснув глазами, и улетел прочь на потрёпанном перехватчике. Их давно называли лишь «монахами». Монахи давно звали таких, как он, лишь «скитальцами». Джедаи как единение, как братство исчезли — «джедаи» перестали существовать. Оби-Ван не знал, кем был, не имел ни рода деятельности, ни какого-либо гражданства, он вышел из храма, где рос двадцать лет, встал посреди Галактики и понял: это всё. Приехали. Он был хуже конвора из притчи — у конвора имелись инстинкты: есть, пить, гадить, прятаться и спать. Конвор, выбравшись из клетки, точно знал, что делать. Оби-Ван, чуть не пойманный в порту, забившийся под сломанную вывеску, продрогший до костей, слушал пустой желудок. Откуда у него было бы взяться кредитам? Монахи жили натуральным хозяйством. Оби-Ван упросил одного скитальца подкинуть его до ближайшей планеты, и всё. Тот продолжил полёт. А здесь — здесь никому и за бесплатно не нужна открытая для всего мира душа. Он плёлся по улицам два дня, и всем было плевать. После храма, где каждый слышал другого, где каждого звала Сила, где каждый приходил помочь, потому что у каждого была такая же душа распахнутая, это было дико. Никто не обращал внимания, и это было неприемлемо, возмутительно, ведь сам Оби-Ван, стоя в гуще толпы, терялся — было столько проблем, было столько невзгод и несчастий, а он один — терялся, кому помочь. Но никто не был рад выскочке, лезшему не в своё дело. Пару раз его огрели — Сила не подсказала, а он в шоке выпучивал глаза, до сих пор не сталкивавшись с подобным обращением. Никому не был нужен голодный грязный мальчишка со странно горящими глазами. На третий день пошёл дождь. Оби-Ван натягивал слетавший от ветра плащ, еле переставлял ноги и думал, что монахи были правы. Он глупец. Он знал теорию превосходно, но практику негде было пройти, потому что никто из скитальцев не взял его в падаваны. И монахи обычно не отпускали таких, как он. В этом случае были строги и непоколебимы, и его ждали грядки. Сажать-поливать-удобрять. Он упросил скитальца тайно, сказал, что разрешили, — тот, конечно, всё понял и согласился. Скитальцы недолюбливали монахов. Монахи не жаловали волюнтаризм скитальцев. Оби-Ван тогда думал, что если хотелось сбежать, то Сила действительно звала его к звёздам и нечего ему было делать в храме, с каждым годом становившемся больше пустым (бывало, проходило пару лет, прежде чем привозили нового ребёнка Силы). Теперь думал, что зря всё это было. Лучше бы сидел в клетке и не мечтал о мире: в клетке вкусно кормили, было тепло и безопасно. Он шёл обратно в порт, чтобы сдаться. Он не знал местных законов, не знал, что это вообще за планета, потому что сбежал быстро, не думая, пока была возможность, ни черта не готовясь; его могли задержать за отстуствие документов, могли судить, могли назначить срок — да кто их знал! Ему теперь уж было тоже плевать, хотелось стать честным человеком, а не прятаться, как скользкий помойник. Однако писк у стены ударил больно, словно выстрел в бок. Там были котята. Облупленными носами тёрлись о стену, щерились, с ужасом глядя на прохожих, безнадёжно звали кого-то, кто уже не придёт. Крупные капли разбивались о головы, шерсть стояла колом — может, над ними и сжалились бы уже, может, и подошли бы сердобольные, но большие зубы, как у всех бродячих туков, отбивали благие намерения. Рядом могла быть самка, челюсти которой больше раза в три. Однако, если их до сих пор не спрятали, не укрыли от взора недостойных двуногих, никого рядом не было. Оби-Ван мало раздумывал, шагая к ним, на ходу снимая плащ. Ну как не помочь? Возможно, и стоило оставить их мёрзнуть, пропитываться безразличием Силы — так научились бы выживать самостоятельно. Совсем как в прощании скитальца: в ответ на благодарность за то, что помог и не выдал, — невесёлая усмешка. Брошеный котёнок. Извернётся или будет съеден местными рептилиями. Добудет пищу или подохнет от голода. Пойдёт в протянутые руки или сохранит независимость. Котята были дикими — злобный оскал тут же показался на мордах, стоило ему приблизиться. Оби-Ван сделал ещё шаг и присел, по очереди заглянув в глаза каждому. Среди них не было лидера, не было вожака — они не понимали, глупые, что им надо было что-то делать, чтобы не умереть в ближайшие несколько дней. Наверное, голодные. Оби-Ван и сам ощущал, как голод притуплял мышление — что говорить о них? Но у животных, когда отрубались чувства, во власть вступали инстинкты. Он же не мог позволить себе украсть еду — нет, нет и никогда. Вымаливать, быть попрошайкой ради других, ради кого-то ещё — был готов. А для себя, для собственного насыщения — слишком низко. Когда звери хотели есть, у них не было гордости. Оби-Ван, пожалуй, был чересчур гордым для своего положения. Он держал плащ над ними, потому как они не давали к себе прикоснуться, в Силе отказывались его слушать: страх заглушал всё. Он не понимал, как достучаться, как открыться шире (казалось, это был его предел, край, всё — жизнь закончилась, не начавшись, потому что он закрывал котят от дождя и не знал, что с ними делать). Крупные капли разбивались теперь о его голову, он, должно быть, выглядел плачевно, вот так согнувшись над истошно вопившими комками, — только он вызывал не жалость, а смех. Было холодно, руки затекли и начали дрожать. Мысли собрались в большой ком и шлёпнулись в лепёшку, желудок сводило, всё было плохо. — Эй, парень, ты хоть совершеннолетний? Оби-Ван далеко не сразу понял, что обращались к нему. — Палочки смерти — штука заманчивая, понимаю. Скажи, кто тебе их продал, и обещаю, что тебе ничего не будет. Он рассеянно поморгал, поднял голову, затем осознал, что говорили сзади, и оглянулся. В крытом спидере, остановившемся напротив него, восседала дама. Её огромный воротник был сделан явно из редкого животного на грани вымирания, в волосах блестела золотая, украшенная красными каменными цветами ветвь, а платье переливалось так, что у Оби-Вана заслезились глаза. Можно было бы принять её за знатную особу, к этому располагало всё, но только не развязно перекинутая через борт нога — дождь струился по нежно-синей коже в красной туфле. — Да не бойся. Сирота, родители пили, били, удрал из приюта, предложили дури — попробовал. Со всеми бывает, — добавила дама громким натруженым голосом (что выдавало её обыкновение много говорить), непринуждённо махнув рукой. Оби-Ван мотнул головой. Неужели он был похож на наркомана? Это было хуже, чем просто попрошайка. И обиднее. — Я очень вежливо поговорю с твоим диллером, — дама закатила глаза и облокотилась на дверь. — Давай, тебе ведь ещё жить и жить. Оби-Ван всё ещё держал плащ, потому что ради этого он здесь и мок, и не имел возможности подойти и объяснить всё на пальцах (он два дня не пил воды и не разговаривал, глотка высохла). — Я не… — Садись. Она открыла дверь, приглашая. Оби-Ван рефлекторно сглотнул, хотя слюны не было, стенки горла неприятно склеились, и вновь покачал головой. — Я не мо… — попробовал он выдавить из себя звуки, — не могу. Ему протягивали руку. Нужно было отказаться. Нужно было зашипеть, чтобы отстали. Он не мог быть хуже животных, у него был выбор, и он должен был выкарабкаться сам, иначе кто он, зачем ему душа для мира и это всё? Какой смысл? Полицейский дрон, пролетев мимо с оглушительной сиреной, заставил его невольно поёжиться. А котят — резко ринуться в сторону. — Нет! — вскричал Оби-Ван, и даже голос прорезался от неожиданности. Он кинулся за ними, и непременно догнал бы, благо Сила была лучше попутного ветра, но один несмышлёный тук вдруг свернул на транспортную полосу. Пришлось ловить его Силой. Всё произошло быстро, и прохожие не успели оглянуться на крик, как до смерти перепуганный котёнок уже вырывался из хватки Оби-Вана. Остальные котята убежали далеко. Он досадливо нахмурился. — Вот это тебя вштырило… — раздался поражённый выдох. Оби-Ван вздрогнул. Он и забыл в моменте, что его кто-то ждал. Несомненно, и дама, и её пилот были свидетелями «чудес» Силы. И были в шоке. — Мне двадцать, — твёрдо сказал Оби-Ван, пытаясь одной рукой поднять плащ, другой сдерживать психовавшего тука, — и никто не продавал мне палочки смерти. Я не употребляю. Прошу прощения, что вы имели несчастье потратить на меня своё время. Он поклонился, выражая уважение (врядли поклоном можно было кого-то оскорбить, по крайней мере, он надеялся), и пошёл туда, куда направляся с самого начала, а именно — в порт, сдаться. Он не знал, как тут проходит судопроизводство, но надеялся, что хоть минута полной тишины будет гарантирована. Сесть в тюрьму ради медитации — неплохо, правда? Вот и Оби-Ван считал, что поехал умом. Зря он посмотрел на глубину выреза у неё на груди… — Парень, я тебя не отпускала, — услышал он сзади. Не нужно было оборачиваться, не нужно было, но он проявил первую слабость и взглянул на неё. Она направляла на него бластер. Не повезло. Он напрягся, медленно потянулся к мечу, взяв тука в левую руку. — О, оружие у тебя есть, — удовлетворённо кивнула дама, быстрым движением пряча бластер в складки платья. — Залезай, тебе же говорю. Теперь было ясно, почему он не почувствовал угрозы. — Был бы признателен, если бы вы… — Крифф, да не собираюсь я возвращать тебя в приют! — в её голосе сквозило раздражением. — А если тебя учили не садиться в спидер с незнакомыми тётями, то смотри: я тебя не ограблю, не изнасилую и не убью. — Я этому очень рад. Только… — Успеешь ещё навешать мне лапшу, что родился, женился, детей завёл, только бороду сбрил, и теперь в бар не пускают. Оби-Ван позволил себе вторую слабость: проследил линию ноги от каблука и… несколько выше, чем линия ноги. Он, хм, в общем, никогда не… Третья слабость была фатальной. Он, мокрый, замёрзший, сидел в тёплом спидере, прижимал к себе тука, который наконец смирился с жестокой судьбой (исцарапав и искусав Оби-Вану руки), щёку грел мягкий надушеный мех; и всё же нечего грязи было делать рядом с таким богатством, неправильно было всё это, — а дама совершенно не была стеснена его присутствием, закинула ногу на ногу, для чего её платье не было предназначено… Дело шло к ночи, мимо пролетали яркие огни, и это доломало его в крифф, прикончило то немногое, что осталось в воодушевлённом мечтательном Оби-Ване Кеноби. *** Пробраться на корабль было несложно. Оглушить пилотов и выволочь их в ангар было несложно. Запустить двигатели и настроить курс было несложно. Сложно было сдержаться и не проехаться ладонью по лицу, когда раздались выстрелы и гул светового меча. — Энакин, больше ничего тебе не поручу, — сказал Оби-Ван, когда вихрь влетел в рубку и прыгнул в кресло рядом. — Всегда пожалуйста, я очень тронут, что ты ценишь мою помощь, — отозвался он, быстро оглядывая системы и разибраясь, что к чему. — Напомни, как так вышло, что ты увязался вслед за мной? — Могу вернуться и сдать тебя. — Энакин. — Что, учитель? Вы вечно недовольны любым моим вздохом, а сами попадаетесь на дерьме похуже! — Энакин. — Заткнитесь и дайте штурвал, — Энакин перехватил управление и увёл корабль резко вниз, а потом вообще в противоположную сторону от той, куда собирался лететь Оби-Ван. — Энакин… — Ты можешь заткнуться? Или мне и в этом помочь? Оби-Ван поднял ладони, показывая, что больше не будет. Энакин буркнул под нос что-то вроде «Ради чего я вообще стараюсь?» и молча, сердито стал осуществлять свой замысел. Раньше он не был таким раздражительным. Как только учитель стал ему «подружкой» — никакого уважения оттуда и навеки. Как только учитель сказал: «Да, Энакин, ты готов», — его как ветром сдуло; после того дня, что отдыхали в одном из храмов, он умотал в неизвестном направлении, и Оби-Ван мог только слушать Силу. Сила шептала, что Энакин сходил с ума. Как обычно. Как все десять лет до того. Но… Сила не собиралась успокаиваться после шторма, что взбаламутил Энакин, она всё ещё кружилась возле Оби-Ванова взора, сигналила, маячила, будто он чего-то до сих пор не доглядел. Он и в самом деле ничего не чуял, и это было необычно. — Так куда тебе там надо? — спросил Энакин с деланым равнодушием. Курс был всё ещё записан — Оби-Ван видел, Энакин тоже видел, так как проверял системы гипердвигателя. Оби-Ван лишь пожал плечами. А Энакину не было этого достаточно. — Если будешь дуться каждый раз, как я бываю собой, нелегко нам придётся, — холодно сказал он, изучая регистратор подачи топлива. — С твоей стороны любезно, что ты не сказал: «Придётся нам попрощаться». — Да я же… — он вспылил, но осёкся и прижал левую ладонь ко лбу. Оби-Ван уже заметил, что правую руку он использовал реже, к тому же она была обтянута перчаткой скорее декоративной, чем подходящей для работы с кораблями или дроидами. Но это было его личное дело — Энакин имел такое же право на секреты и недомолвки, как и все. Даже если врал, что нечего ему было скрывать. — Проехали, — Энакин запустил гипердвигатели, звёзды стало невозможно различить. Он вскинул кудри, и этим сбросил с лица напряжённость и признаки злости. — Я всё ещё жду увлекательную историю о том, как Бен Кеноби торговал спайсом или выписывал нелегальные контрамарки. — Всё гораздо прозаичнее, — Оби-Ван поднялся, вежливо уступая место первого пилота. Энакин пересел, но ожидающего взгляда не отвёл. — Рудники, Энакин, — Оби-Ван вздохнул. — На той планете много рудников. — И? — Кто работает на рудниках, Энакин? — М-м, шахтёры? Оби-Ван молча посмотрел вдаль сквозь лобовое стекло. Энакин сдержал раздражение и смиренно продолжил «угадайку»: — Эм, гастарбайтеры какие-нибудь? Потому что местные парни, думаю, предпочитают бежать оттуда хоть с пятью кредитами в кармане, хоть с тремя — несложная схема. — Узаконенная кабала делает всё ещё проще, — сказал Оби-Ван. Энакин вскинул брови: — Долговое рабство? В законе? Ты шутишь. — Закон позволяет вместо выплат работать на кредитора установленный срок. — Ага, а работа в шахте подразумевает быть операторами дроидов, надеюсь? — спросил он без особой, впрочем, веры. Оби-Ван думал точно так же, когда в первый раз увидел красные равнины. Не было удивительно. — А как они столько задолжали добывающему предприятию, что стали рабами? — Энакин нахмурился. Он вполне мог развернуть корабль и рвануть обратно, потому что не терпел рабство больше, чем любой из виденных Оби-Ваном скитальцев. Ненавидел. Оби-Ван научил его многим навыкам, но нейтральная оценка происходящего была не в их числе. — Формально они не рабы, — ответил Оби-Ван. — Они действительно прилетели сюда в поисках заработка, но обязаны были выплатить штраф за нелегальное пребывание, а так как рудниками владеет государство… — Теперь ясно, как ты ввязался в этот гадюшник. Всё ещё не надумал обзавестись документами? — съязвил Энакин. На его лице не было ни намёка на весёлость. — Всё ещё хочешь заставить меня платить налоги? — отозвался Оби-Ван, стараясь разрядить обстановку. Не помогло. Он тихо продолжил: — Они предупредят других об этой ловушке. Те, что успели убежать, пока я привлекал внимание. Энакин глядел куда-то сквозь корабль, уйдя в раздумья. Затем он развернулся к штурвалу — приближался выход из гиперпространства — и вид его так и говорил: «Я разберусь с этим позже». Оби-Ван покачал головой: — Энакин, это… — Не беспокойтесь, учитель. В одиночку не полезу. — Ты должен понимать… — Всё, учитель, забудьте эту тему сейчас, — попросил он серьёзно. Оби-Ван не знал, что именно было у него на уме, и это не вселяло надежды на его дальнейшую разумность. Хотя с годами Энакин становился более ответственным, нельзя было ждать, что он не полезет в сарлаккову яму, если так было правильно. Оби-Ван сам был таким — не ему бы сетовать на Энакина, раз послужил примером, — однако со стороны он видел, как глупо это выглядело, и это самого его осаждало, степенило, остужало безбашенный пыл. Приходилось думать сразу за две головы. — Итак, я понял, что мы где-то в хаттском космосе, — сказал Энакин, когда корабль остановился на безопасном расстоянии от заданной точки. Прямо по курсу виднелась планета, от которой он не ждал ничего хорошего, потому что Оби-Вану в чуйке на «подходящее место» он доверял гораздо меньше, чем себе. Тем более, если «подходящее место» было в Пространстве Хаттов. — Циборрея, — пояснил Оби-Ван. — Сюда за нами не последуют. — И ещё здесь бартерно меняют звездолёты, верно? — поинтересовался Энакин тоном, лишённым всякого оптимизма. — Без лицензий и прочего, просто «Я не спрашиваю, откуда твой корабль, а ты не спрашиваешь про мой»? И если оба живчика пытаются скрыться, вот им весело будет, когда наоборот за одним будут гоняться гаморреанцы, а за другим — трандошане! — Часто ты сбываешь угнанные корабли, чтобы иметь опыт в таких делах? — сухо спросил Оби-Ван, позволив себе несколько уязвиться. — Я честный человек, учитель, — усмехнулся Энакин. И повёл корабль к планете. Оби-Ван оставил это заявление без комментария. Судов к Циборрее двигалось мало, от Циборреи — и того меньше; Энакин, встраиваясь в полосу, кивнул на кряхтящий фрахтовик, что отлетал от планеты, едва не разваливаясь на ходу: он ушёл на световой скорости, но оставил за собой куски обшивки, — Энакин намекал, что примерно такой «красавец» им и достанется, если повезёт наткнуться на кого-то столь же предприимчивого, что и джавы. «Только если пустить этот ялик на запчасти, можно получить с него какую-то пользу, потому что никому он не сдался с кривобокой прошивкой и опознавательными знаками полиции», — ворчал Энакин. «Никто не заставлял тебя бросать нагретое место на транспортнике, за которое отдал деньги», — думал Оби-Ван. Но молчал. Что бы Энакин ни говорил, он был рад любой подвернувшейся авантюре. Сели на поверхность в девять часов утра по стандартному времени, но Циборрея уже заканчивала оборот вокруг своей оси. В порту народа было достаточно для маленькой планеты на Сизарском пути — уж больше, чем там, откуда Оби-Ван вылетел. Не очень приятным обнаружением оказалось, что сила тяжести здесь была выше нормальной для человека: кто-то с трудом передвигал ноги, а долго держать руку поднятой было изнурительно. Использование Силы в этом случае выходило затратным, но помогало легче переносить разницу в гравитации (если бы они оба шли ровным шагом, в то время как все, кроме местных, едва ползли, это вызвало бы лишние взгляды, поэтому пришлось подстраиваться под других). — Ты бывал тут? — спросил Энакин, когда они осматривали местные ангары, предварительно запудрив мозги дродиду-регистратору. — У одного знакомого здесь появились дела, для него совершили остановку на пару часов, — ответил Оби-Ван, слушая Силу. — Я даже не сходил с корабля, но мне порекомедовали эту планету как «симпатичное местечко». — И что именно здесь симпатичного? — поднял бровь Энакин. Он опёрся о стену, взглядом призвал Оби-Вана встать рядом и сделать вид, что ковылявшая мимо девушка с Мон-Калы отвечала на этот вопрос. Та не обратила на них никакого внимания, изнемогая от местной сухости, зато какой-то тип из очевидно туристской и ничуть не подозрительной компании перестал пристально на них смотреть. На Оби-Вана по большей части. Его борода всё ещё была красной, издалека его можно было принять за вульгарного тилина — был жив стереотип, что вся кричащая расцветка так или иначе связана с тилинами. Но Оби-Ван был даже доволен своей красной головой: она отпечатывалась в сознаниях людей главной чертой в его облике. Тогда, не найдя беглым взглядом в толпе яркий цвет, будут искать дальше, а он успеет затеряться — путь отхода на крайний случай. Энакин что-то заметил и толкнул его в бок. — Смотри: мужик торгует карточками, — он указал в угол предангарного грота. Там разводил зевак на кредиты некто в плаще, но по выглядывавшему плоскому подобию хоботка легко узнавался родианец. — Интуиция говорит мне, что он знает как минимум две нужные нам точки на этой планете, — сказал Энакин, скидывая копюшон, приглаживая голову, чтобы сойти за простачка, и пошёл петлять в направлении этого торгаша. — И я просто уверен, что кодовое название одной из них — «симпатичное местечко», — подмигнул он через плечо. Оби-Ван только пожал плечами. Сам он присмотрел через два пролёта бар для ожидающих: раз представилась возможность, он решил раздобыть информацию более пассивным методом. Одним из отличий космопортов Внешнего Кольца и Центральных Миров было ощутимое присутствие попрошаек. Не то чтобы Оби-Ван часто бывал в центре глубже Колоний, но одно он уяснил точно: космопорт — лицо планеты. Да, оно могло быть лживым, как трущобы Корусанта в блестящей обёртке, могло быть наивным, как стерильные белые стены Алдераана, а могло быть испещрённым древними морщинами, как в век не менявшиеся прихрамовые земли. Кем же были на таком лице нищие, жившие на паре кредитов? И почему? Чья была вина, что они не состоялись в жизни? Эти вопросы Оби-Ван задавал Энакину, чтобы узнать вектор его взглядов. Энакин сам не спрашивал ничего подобного, никогда не заговаривал о морали и других точках зрения. Он был глубоко погружён в материю, когда Оби-Ван с ним познакомился, и имел своё мнение на банальные, как назвал их, вопросы, — поэтому было тяжело показывать ему простые вещи под иным углом, совсем не так, как он себя приучил. Возможно, если бы Оби-Вану случилось путешествовать по татуинским пустыням раньше, из Энакина вышел бы совсем другой человек. Если бы его в юном возрасте отпустили со «странным бродягой», конечно, — Ларсы и так запретили лететь, а ведь Энакину было тогда почти пятнадцать. Оби-Ван прогнал эти мысли. У Силы не было никаких «бы». Бар оказался на удивление цивильным, несмотря на единственного дроида, что носился от столика к столику и имел все шансы получить по сенсорам от раздражительных посетителей. Оби-Ван уступил ему дорогу, а затем непринуждённо пошёл заказать прохладительное, стараясь не привлечь много внимания. Однако взгляды сидевших в тёмных углах он к себе на пару мгновений, но приковал. Они ждали кого-то. Он чувствовал, как они следили за его шагом, как один облизнулся длинным языком, когда он вытащил большую часть своих средств (здесь драли с приезжих как не в себя). — Дрянная планета, — выдохнул кто-то; Сила помогла абстрагироваться от прочего, и Оби-Ван прислушивался ко всем одновременно и ни к кому в отдельности. — Что тогда ты здесь забыл? — Заправляюсь: топливо вышло. — А ты богач, что ли? Тут поди варловское, у хаттов своровали и выгодно сбывают. — Ищи отчаянных, чтобы красть у хаттов. Нет, цена нормальная… Хотя уже есть сигналы, что скоро всё взлетит. — …Что, Корусант готовится?.. — А как же. И мууны накручивают проценты, и федераты копошатся, как тараканы. Надо сейчас брать всё, что можно, и делать ноги. — В центр? Корусант — самый защищённый мир, похоже, тут вариантов нет. — Я с Дубриллиона. Там не поддерживают Республику, и мои не поймут, если я попрошу их улететь в республиканскую столицу. — И то верно… — Мне-то плевать, мне лишь бы дело не прикрыли — могу летать куда угодно. Но отец мой — дохлый номер… Оби-Ван был не против слушать дальше, но Сила направила его в другую сторону. — … Он? — Слепой? Ни черта не видишь? — Заткнись, двуглазый. Заел. — Ну он, он, плакат свежий. Оби-Ван невольно пробежал взглядом по бару и заметил обычную для таких мест голостену для охотников за головами. Здесь она казалась ненужной, лишней, голубой свет резал глаза после рыжего полумрака, но на новом месте, подвинув прежних авантюристов, сияло его собственное лицо. — Бодрит, — похвалил Оби-Ван напиток, после того как залпом осушил стакан. Неспешно поднялся. Несколько стульев следом гулко проехались по полу. — Благодарю за гостеприимство, — он кивнул бармену, который всё это время тёр один и тот же стакан. Сделал шаг. Звук наводящихся бластеров подсказал, что побег не удастся. Не напролом. Не стоило. Они должны были знать, что он вооружён, иначе не стали бы церемониться. Они были осторожны. У Оби-Вана оставался один единственный козырь, им неизвестный. Но думать об этом было рано. Теперь же он, окинув взглядом недоброжелателей и напуганных посетителей, решил действовать по-другому. Он вскинул руки высоко, так что на плечи упали широкие рукава, и невозмутимо произнёс: — Вы опоздали, добрые люди. Я приговорён к трём годам заключения на Циборрее, и если вы будете любезны проводить меня до исправительного учреждения, то я с большой охотой всё вам объясню…