Фрирен. Диалоги.

Фрирен обнаружила себя на вечернем банкете в честь победы лорда Гарфа против лорда Апрафа в битве при Лейцине. Получила приглашение она случайно — во владениях лорда она была проездом. Стрельчатые своды, наверное, в двадцать её ростов, и длинный зал упирался в открытый круглый балкон. Здесь собрался весь цвет герцогства, победители и побеждённые. Сам лорд Гарф по новой моде не восседал за каким-то центральным столом, а ходил по залу наравне со всеми; оделся не по рангу, а как аристократы помельче, в строгий городского фасона чёрный фрак, за исключением только оранжевой ленты Ордена Святого Зига 1-й степени и самого ордена — на левой стороне груди. Дворянская масса, одетая в чёрное. «Будто на похоронах», — подумала Фрирен. И её платье было чёрным как горелая смола, переливаясь блёстками. Туфли — радикальный чёрный. Подол выше колен не скрывал её чулки под звёздное небо. Лорд Гарф держал речь: — Человеческая жизнь бесценна, потому что конечна. Просвещённый век доносит эту истину до всех. Выпьем же за рыцарскую честь и традиции гуманной войны! Господа могут договориться, не проливая крови, верно! — Верно! Это ответил Апраф, и лорды чокнулись бокалами. Зал сотряс гром стекла, и сотни дворян влили в себя вино. А волшебница сидела за столиком у края зала и помешивала свой кофе. «И ведь это родовая сущность человека — смертность оболочки. А почему их солдат готов отдать жизнь? Потому что всё равно будет конец. Радость дней отсюда же. У них нет застойности вечной жизни. Они обновляют себя циклом рождения и смерти», — Фрирен отпила из чашки. «Что значит ценить жизнь? Не просто цепляться за неё, а оценивать. Вечную жизнь нельзя измерить, поэтому за неё цепляются инстинктивно, люди же могут взвесить все pro et contra». Дворяне разбрелись по залу, набирая со столов закуски и больше выпивки, гусары 3-го королевского кавалерийского полка заигрывали с дамами, заколдованные инструменты играли что-то в псевдокрестьянском стиле. «Получается, удел наш в том, чтобы бояться. Впрочем, и вечную жизнь можно оценить, тут я поучилась у людей — цена мне…» — эльфийка отпила из чашки: «…уж точно ограничена. Вот такой вывод. Зери к нему не придёт…». Тут Фрирен погладили по уху. — Госпожа, вы заскучали? Хо-хо! — это к столику Фрирен подошёл низковатый для кавалериста гусар с длинным усом, мокрым от коньяка. Мужчина дотронулся до ткани платья на спине эльфийки, Фрирен съёжилась. Волшебница не успела ответить, а он, нервно глянув в другой конец зала, тут же исчез, совершенно молча. «Впрочем, люди довольно разные, хотя все смертные. Сущность их, стало быть, определяется длиной жизни? Первым делом судьба пишет человеку, сколько ему отмерено, а потом он рождается. Забавное рассуждение». Тем временем тот гусар наклонился к очередной даме, но тут встрял какой-то граф — кавалерист как волна о скалу разбился о его широкую грудь и покатился. Его адъютант подскочил и попытался удержать графа, но получил оплеуху. — Это оскорбление! — кавалерист отряхнулся. — А вы — жалок! Да! — граф отпихнул свою прислугу и вытащил кинжал. Все дамы вокруг ахнули. Гусар же выхватил саблю, завязалась драка, но тут же кончилась — граф был менее пьян и легко выбил саблю противника, гусар сел на пол. — Реванш! «А быстро дворянству вспомнились рыцарские традиции», — заключила Фрирен. И действительно: пока она допила кофе, публика выдала графу бокал сверху, чтобы уравнять шансы, и дуэлянты встали на круглой площадке балкона. За их спинами и там и там были перила, прислуга выдала им щиты, отобранные у декоративных доспехов. Секундантом стал сам лорд Гарф. Фрирен встала из-за столика и поспешила выйти из зала. Была уже ночь. «Только вот жизнь любого представителя дворянства может оборваться совсем негаданно-нежданно, но оба будут вести себя как братья-близнецы… В общем, вряд ли можно связать жизненный путь с будущей смертью. Разве что с убеждённостью в ней». Дворцовая охрана не выпустила бы просто так, поэтому Фрирен зашла в боковую башню, продуваемую всеми ветрами, вылезла на воздух через амбразуру и слевитировала вниз. Она оказалась под балконом, а дуэль продолжалась, причём наметился явный победитель — графа уже прижали к перилам, и он еле отбивался, и тут его толкнули, он перевалился через перила и полетел вниз. Фрирен едва успела приземлить его заклятием, и протрезвевший от падения граф сел на траву. — Бр-р-р… — А-ха-ха-ха-ха-ха! — торжествовал гусар. Но униженный граф не обращал на это внимание, как и на обеспокоенный взгляд жены с балкона. — Благодарю вас, волшебница… — сказал, вставая, граф. С секунду он разглядывал её лицо, и, видимо, решил, что маны у неё не много, и не поинтересовался именем спасительницы. Сам, видно, что-то в магии понимает, но не в левитации. «Нет, даже близнецы могут вести себя по-разному… Надолго ли такие пинки судьбы отрезвляют разум? Вроде бы смертный, должен неплохо учиться. Упрямыми считают бессмертных. Или же дело всё не в бессмертии, а в возрасте. Впрочем, и он не старик, да и упрямых юнцов пруд пруди». Пьянка наверху продолжалась, а Фрирен перелетела забор и пошла в сумерках по внешнему двору. Солнце скрылось, и на селение смотрели только звёзды. Господское хозяйство: свинарня, конюшник, мастерские, кузня. Не спал конюх; он вышел навстречу. — Барыня, вы чего тут? — Йо. Мимо шла. Каблуки эльфийки вязли в грязи, и Фрирен встала на бетонный пол крыльца конюшни. — Ну, дак, не держим. «И ведь этот господин тоже представитель рода людского. Но совсем на других не похож. И понятно почему — селяне совсем бедные в сравнении с лордами, даже выбившиеся в слуги бедны». — Ага. Как работа? Крестьянин прищурился недоверчиво, затем прищурился уже с хитринкой. — Это моя конюшня. Здесь мои кони и лошади. Кормёжка только по расписанию с выверенной смесью, регулярная чистка, все заявки на перевозки и иные работы мы с агрономом распределяем строго по силам наших малышек и не больше. Никаких сверхурочных. Я ответственный за свой лошадиный коллектив. Имён не скажу. — Молодцы, — Фрирен оглядывала внутренние помещения, приоткрыв рот. «Он так думает о лошадях, что нет в жизни цели иной. А дворянин обычно думает о разном: кто-то о себе, кто-то о стране, кто-то о поместье, кто-то о народе… Глубокая философия, правда, на поверку разбивается о том, что народ или страна — понятия чересчур обширные и общие. Но в конюшня, в самом деле, даже больше узости, чем в эгоизме». — А как же не молодцы! «Но способность так чётко ухаживать за животными стоит многого. Пожалуй, вряд ли у него есть ощущение какого-то конца такого бытия в какое бы то ни было время». — Где агроном? — На поле, где ж. И Фрирен полетела к полям. Там, бесстрастный к ветру, сновал меж всходов агроном с фонарём. «Тоже не спит. О поле думает?». — Как работа? Вдали от горящих окон дворца и керосиновых ламп на поле была темень. Лицо человека подсвечивало снизу, и видно было только нос. — Вам что интересно, барыня? — Какое у вас хозяйство? — Это как посмотреть. Негодное в целом, но отдельные части образцовые. — Вот это да. — Барыня ночью во поле это что-то новое. Вызывает доверие. Вам всё и расскажу. Мы — главное из имений лорда Гарфа, здесь сосредоточены лучшие материальные и кадровые ресурсы: зерноводству сеялки, молотилки, стальные плуги новейшей конструкции; хозяйству лучших лошадей; свинозавод мощностью в пятьсот поросей в год; собственная строительная и ремесленная база. Только вот заведующий конюшнями вообще не рассматривает лошадей как тягловую силу — любит животных. И ни на какой срочный груз выделить телегу нельзя. И вот ситуация: достроили новый цех, масштабное расширение ремесленного производства, должны доставить станки, станков нет, должны доставить двери, дверей нет. Логистический отдел, оказывается, не всем сообщил о том, что сместился график доставки всех грузов, в том числе дверей для цеха. Между тем проходит день, дверей нет. Бригадир Шер рассказывал, едет на склад — говорят, дверей нет, спрашивает когда привезут, говорят — уже привезли. Где — а пропали, может, кто другой забрал. Если бы на складе также любили порядок, как в конюшне лошадей, не было бы такого. Стали искать — нашли двери! Но уже вечер, доставить нечем, а на завтра кобылам всё расписали, «никаких сверхурочных». В логистическом отделе сказали, что разберутся, будут завтра двери, бригада полдня ждала — ничего. Те же проблемы при уборке осенью: плавающий график, сшибки на транспорте, в итоге элеватор переполнен. — Но вас это не касается. — Пожалуй, не касается, но зачем агроному обеспечивать высокий урожай, если его теряют? И лорда это не касается, потому что бухгалтерия обеспечивает ту же прибыль, просто зарезав смету на амортизацию. Этот показатель не основной, поэтому на него не смотрят по итогам финансового года. Но это пока. — Пока не начнут ржаветь плуги. — Вот, всё же можно понять. А в колёсной мастерской не понимают. Там мастер Вайс получает за изделие — ему заказ, он товар, ему деньги, мастерская дала доход, в бухгалтерии довольны. На самом же деле — тележный парк колёса с ремонта не получает, Вайс второй денег налаживает трансмиссию кареты Апрафа, потому что заказчик высказал ему пожелания, за дополнительную плату, и они оказались Вайсу важнее. Бухгалтерия не видит, что в действительности от этого одни убытки. Кузнецы тоже потрафляют заказчикам: у нас экономия на гвоздях, старыми гвоздями забиваем ящики, но сначала их надо выпрямить, так кузнец будет лучше делать какое-то одно сложное изделие, при этом соревнуясь со своим коллегой в индивидуальном мастерстве, чем подумает об общем деле. Ящики как-то надо забивать, поэтому гвозди покупают новые, в наших же мастерских, в соседнем цеху. Ну всё, барыня, выговорился. Как вас зовут? — Фрирен. Собеседник о чём-то задумался и ответил не сразу: — Миллер. Эльфийка пожала его руку. — Лорд не слушал жалобы? — Барин поручил разобраться, сам и слышать не хочет, главное что все потери на чужой счёт идут. Он думает, что хлеб растёт на обеденном столе. Кузнец считает, что обязанность остального мира это давать плату за заказы, и неважно, для чего эти заказы. Бухгалтер сводит цифры, а не то, что за ними. «Своя рубаха ближе к телу. Но только вот не в этом сущность человека. Этот Миллер доказывает это одним своим существованием». — Одна рука не знает, что делает другая. — А барин как бы голова, должен следить, что происходит, но какая из барина голова? Третья нога — вот кто он, какая конечность. А голова нужна… А кузнецу что, он на своём участке. Конюх тоже. Чем человек занят, о том и думает. — А вы чем? — Зачем я думаю о всём хозяйстве. А потому что вижу его, банально. Шер тоже видит. Только кузнеца ещё надо на свет божий вытащить, а он засел у себя как в крепости или норе. — Ну ничего… Вот что — кузнецам и конюхам нужна перспектива. Они должны видеть, как их труд для хозяйства улучшает общую жизнь. Фрирен погладила его по голове. — Вы чего?.. — Спасибо. Йо. И Фрирен улетела с поля, оставив смущённого агронома. Среди ночи в хозяйстве продолжалось движение: аристократическая вечеринка продолжалась, ночная стража следила за порядком, а бойня заготавливала мясо для кухни. По дороге ехал крестьянский воз, в нём похрюкивают свиньи, сложенные в клетках друг на друге, дюжина живых свиней. Фрирен проводила их с высоты взглядом в последний путь. «Если и обобщать людей, то только тем, что их делает труд. Человек будет узким, потому что такой труд, и будет широкого взгляда — тоже из-за труда, но осознанного как труд на что-то больше себя. То есть на общество, которое и делает людей, преломляя через себя их труд. И человек стремится к большим целям, даже если не увидит их плоды при своей жизни. Но это верно и для эльфов. Бессмертные переживут любого смертного, но и смертные теряют близких, иногда всех до единого, а всё равно идут вперёд. Бессмертие должно лишь помогать понять сущность жизни, а не мешать. Но Зери не поняла. Она боится смерти так, что почти лишила свою жизнь положительного содержания. Она думает, что боится перестать существовать, но на самом деле она боится потерять всякую ценность для себя самой, ведь если это случится, она сама не захочет продолжать жить. Маги такой индивидуальной силы, как мы, можем обходиться безо всякого общения для физической жизни любого уровня комфорта, но это неинтересно. Зери это тоже неинтересно, и она пытается получать удовлетворение от своего положения властительницы Ассоциации. Нет, ценность жизни не в том, что она конечна — и бесконечная жизнь может быть ценна. Ей бы затеять какую-нибудь большую стройку». Всё же летать тяжелее, чем ходить, поэтому волшебница приземлилась на дорогу и пошла до города пешком.