I

— Знаешь, тебе косички можно сделать, — произнесла Алина Загитова, улыбаясь. «Она говорила также», — слабо стукнул голос в сердце. Петя не мог больше уже ощущать эту скрипучую, ноющую боль каждый раз. Он силой вырвал мысли. Это было мгновение. И фигурист отвлекся: представил, как бы выглядела такая прическа в программе, сочеталась бы с костюмом?  — Не знаю, насколько это подойдет к образу, — с сомнением ответил Петя. — Скорее нет. Он, изменив былой задумчивости, уверенно посмотрел на Алину, твердо сказал «нет». Конечно, нет. Это было бы неуместно. Косички и «Дюна»? — Ну да. Воздушный, такой легкий смех вдруг пронесся в голове. «Ну, давай я заплету! Тебе пойдет». Веселая улыбка нежно мелькнула в памяти. «Камила!», — он помнил, как сам засмеялся. — Мне кажется, не подойдет, — Петя мотнул головой. Он постоянно пытался убедить себя, тот голос, что все забыто. Пытался убить, зарезать щемящую боль, тренируясь так, чтобы в голове не было ни одной мысли, до боли в ногах, до бессильной дрожи в руках. Ее нет. Нет ни здесь, в Красноярске, ни в его жизни. Камилы нет. Их нет. Что-то тяжелое опустилось на его лицо, и Петя устало поднял взгляд сначала на оператора, его снимавшего, а затем на Алину. — Ладно, тогда не буду тебя больше задерживать, — и она говорила что-то еще и еще, но Петя уже мысленно предпочел готовиться к программе и к погружению в образ. «Но ты же понимаешь, что я все равно когда-нибудь тебе заплету волосы», — теплая улыбка осторожно тронула губы Камилы. Петя помнил все это, как в ватном сне, сладком и легком. И помнил, что сам залился смехом в ответ на слова девушки. Помнил, что потом нежные руки обвили его шею, так робко касаясь длинных волос. Но было так отчетливо тепло на груди, потому что к ней прижалась голова Камилы. — Отражение в зеркале смотрело на Петю. Такое усталое, безучастное, серое. Нет, это он просто настраивается на короткую программу. Входит в образ, точно. Он сжал губы. Опустил взгляд. Тишина. Возможно, впервые Петя задумался о том, что он наслаждался этой тишиной, как будто она могла исцелить или хотя бы освежить. Она была прекрасной и мягкой. А… Он устал. Просто устал. Потому что постоянно боролся, умолял отпустить, но мысли неизменно темной тенью нависали над его головой. И внутри сейчас была эта тишина, была и пустота, не было ничего.  Петя только кончиками пальцев коснулся своих волос, идеально гладких, глубоко черных. И медленно вернулся взглядом к зеркалу, в котором видел только свои длинные волосы, отросшие уже до плеч. — — На лед приглашается… — по арене пронеслось уверенное эхо диктора. — Петр Гуменник. Санкт-Петербург. Зал прогудел громкими аплодисментами, тепло приветствуя фигуриста. Лед под коньками — твердый и гладкий, Петя никогда раньше не обращал на это внимание. Гуменник был спокоен. Настолько, что снова чувствовал эту обволакивающую, как мед, тишину в сердце. Она наполнила его твердой уверенностью. Петя был полностью погружен в себя, в образ, музыку. Он был предельно сосредоточен. Фигурист сел в начальную позу. Натянул на нос ткань, как бы шейный платок. И медленно поднял ресницы, а под ними — сильный взгляд, отразивший внутри пустыню, вечный песок. Это был взгляд, который никогда раньше не смотрел так прочно и глубоко. Петя замер. Медленно, размеренно дышал. Все застыло. «Ты прав, — кольнуло, — это слишком большое расстояние». Но справившись с привычно тонкой, пищащей болью, Петя облегченно усмехнулся. Он отпустит. В голову все же просочилась мысль. Он вспомнил о косичках. Он попытался заплести их еще тогда, в гримерке — для него это было тем, что он отдал для Камилы. Совсем слабо, мимолетно улыбнулся. Они с двух сторон от висков шли в хвостик, собравший верхнюю часть волос. И это была его гордость — не с первого раза, неидеально, но все же он сделал эти косички. Да, Алина Загитова, увидев его бедные попытки сделать прическу, отправила к парикмахеру, которая уже и заплела ему все самым безупречным образом, да и волосы уложила, но все-таки… Те были его косички, были только ради… Музыка его короткой программы наполнила арену. Петя отпустил все мысли.