Глава 13. Ты самый ужасный человек, которого я знаю.

Из пепельницы поднимался тонкий дымок. Он тянулся вверх почти ровной ниткой, потом распадался под лампой и исчезал в полумраке комнаты, будто ему тоже надоело держаться в одной форме. На столе всё выглядело так, словно здесь не разговаривали, а пережили маленькую осаду: пустая бутылка рома с мутным блеском на донышке, тарелка с жирными следами от вяленого мяса, разобранный автомат, масляная тряпка, шомпол, пружина, затворная рама, какие-то мелкие детали, которые я разложил ещё до того, как меня потянуло на исповедь века. Акаме сидела напротив. Она не перебивала меня ни разу, пока я говорил. Не пыталась вставить своё «я понимаю», не делала вид, что сейчас найдёт правильную фразу и починит мне голову, как будто это заклинивший механизм. Она просто слушала, и от этого было одновременно легче и хуже. Легче — потому что не приходилось отбиваться от чужого сочувствия. Хуже — потому что в тишине невозможно спрятаться за ответной шуткой. Я смотрел то в стену, то выше, в потолок, где свет от лампы ложился жёлтым пятном и делал старые доски ещё более усталыми. Я уже не чувствовал вкуса табака во рту, только горечь рома, сухость на языке и странную пустоту после слишком длинного разговора. Сигарета была давно раздавлена в пепельнице, но дым от неё всё ещё жил своей короткой загробной жизнью. Я выдохнул, не сразу понимая, что собираюсь говорить, и наконец произнёс: — Такая вот история получается. Слова вышли не драматично. Не красиво. Просто как констатация факта после того, как ты вывалил перед человеком мешок битого стекла и теперь сам смотришь на него с мыслью: ну вот, теперь это лежит не только у меня в голове, но и на полу между нами. Акаме молчала ещё несколько секунд. Я повернул голову и посмотрел на неё. Она сидела ровно, но не каменно. Пальцы лежали на коленях, и только по тому, как один палец едва заметно прижимал другой, можно было понять, что она не просто сидит и ничего не чувствует. У неё вообще эмоции редко вылезали наружу напрямую. Акаме не из тех, кто станет бить посуду, хвататься за голову и требовать объяснений. Она скорее запомнит всё, что ты сказал, сложит это куда-то внутрь, а потом однажды выдаст одну короткую фразу, от которой тебе захочется сесть и заткнуться. Я потёр лицо ладонью, чувствуя щетину, усталую кожу и неприятную тяжесть за глазами. — Ну что? — сказал, и голос прозвучал более хриплым, чем хотелось. — Я вроде рассказал о себе всё. По крайней мере, то, что смог из себя выдавить. Акаме подняла на меня взгляд. Я усмехнулся краем рта, хотя никакого веселья там, понятное дело, не было. — Теперь твоя очередь. Она не ответила сразу. Только чуть наклонила голову, будто уточняла не вопрос, а его вес. — Что ты хочешь узнать? — Главный вопрос, наверное, — сказал я и посмотрел на пустую бутылку. — Каково было осознать, что ты не за тех воюешь? Комната после этого вопроса будто стала тише, хотя куда уж тише. Где-то за стеной хрустнула старая доска, за окном проскочил ночной ветер, а на столе чуть блеснуло масло на металлической детали автомата. Акаме опустила глаза не сразу. Сначала она смотрела на меня прямо, спокойно, почти ровно, и только потом взгляд ушёл в сторону, к той части стола, где лежала тряпка с тёмными пятнами. — Я поняла это не сразу, — сказала она. Голос был всё тот же, тихий и собранный, но в нём появилась другая плотность. Не дрожь, не слабость, а что-то вроде усилия, когда человек открывает дверь, которую много лет держал закрытой не потому, что забыл про неё, а потому что каждый раз за ней слишком холодно. — Нам с самого начала говорили, что мы служим Империи. Что убиваем ради порядка. Ради мира. Ради людей, которые не могут защитить себя сами. Говорили, что если убрать врагов, страна станет спокойнее, а народ будет счастливее. Она сделала паузу, и я заметил, как её пальцы чуть сильнее сжались на ткани. — Тогда я верила. Потому что другого мира мне не дали. Другого объяснения тоже. Если взрослые, которые тебя кормят, учат держать меч, учат выживать, говорят тебе одно и то же каждый день, это становится правдой раньше, чем ты успеваешь понять, что правда вообще может быть другой. Я молча кивнул. Не потому, что она нуждалась в подтверждении, а потому что иначе я бы опять полез со своим комментарием, а сейчас надо было слушать. Акаме продолжила: — Потом не сразу, но начали появляться сомнения. Сначала просто лица. Люди, которых мы убивали. Иногда они были такими, как нам говорили. Опасными. Жестокими. Готовыми убивать сами. Но иногда... Она остановилась, и взгляд у неё стал чуть более жёстким, будто она смотрела не на стол, а куда-то намного дальше. — Иногда они не выглядели как чудовища. Иногда они боялись. Иногда пытались защитить кого-то рядом. Иногда перед смертью говорили вещи, которые не совпадали с тем, чему нас учили. А потом были приказы. Всё больше приказов, после которых я спрашивала себя, почему слова о мире всегда заканчиваются кровью тех, кто слабее. Я почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось старое узнавание. Вот это я понимал слишком хорошо. Когда на бумаге всё красиво: долг, безопасность, стабильность, интересы государства, ещё какая-нибудь канцелярская падаль. А потом ты приходишь туда, где эти слова заканчиваются, и видишь не лозунги, а людей, которым надо каким-то образом продолжать жить среди развалин. — Начальство говорило одно, — сказала Акаме. — А делало другое. Жестокость называли необходимостью. Страх называли дисциплиной. Убийство тех, кто мешает, называли защитой порядка. Она подняла глаза. — Я долго пыталась понять, где ошибка. Во мне или в том, что я вижу. — И где была последняя капля? — спросил, хотя уже знал ответ. Знал, блять. Конечно, знал. И от этого становилось мерзко. Акаме посмотрела на меня, и на этот раз в её взгляде мелькнуло что-то острое. Не подозрение. Скорее память. — Возле горы Хакуба, — сказала она. Я медленно вдохнул. Вот оно. — Там скрывались повстанцы, — продолжила Акаме. — Их командир и его люди. Официально они были бандитами, угрозой для мирных жителей и связью с революционерами. Нам приказали ликвидировать их. Мы пошли туда, нашли цель. Задание было выполнено. Она произнесла это так ровно, что от этого стало хуже. — А потом? Акаме перевела взгляд к окну. Ночь за стеклом была плотной, чёрной, и её отражение в нём казалось почти чужим. — Потом пришёл отряд зачистки. Город рядом с горой сожгли вместе с жителями. Чтобы преподать урок остальным. Я не сразу ответил. На секунду комната пропала, а вместо неё в голове вспыхнули страницы, которые я когда-то листал у себя дома, в своём мире, где это было всего лишь мангой. Чёрно-белые развороты. Горящие руины. Акаме идёт среди огня и дыма, а потом видит два обгоревших тела детей, которые умерли, обнимая друг друга. И кричит. Не так, как кричат герои для красивой сцены, а так, как кричит человек, когда внутри ломается что-то последнее. Я помнил этот кадр. И теперь напротив меня сидела не нарисованная девочка из чужой истории, а живая Акаме, которая всё это видела не глазами читателя, а своими собственными. Пиздец, конечно. Знать канон — очень удобная штука, пока канон не садится напротив тебя и не начинает говорить тихим голосом. — Понял, — сказал я наконец. Акаме чуть заметно качнула головой. — Нет. Тогда я сама ещё не всё поняла. Я просто увидела, что слова, которыми нас кормили, не выдерживают огня. Если мир строят так, что для него можно сжечь город с детьми, значит, это не мир. Она замолчала. Дым из пепельницы стал совсем слабым, почти прозрачным. Я смотрел, как он распадается в воздухе, и думал, что некоторые вещи, оказывается, не исчезают даже тогда, когда гореть уже нечему. — Это было одной из причин, почему я ушла, — сказала Акаме. — Одной из многих. Но... Она оборвала фразу. Я поднял на неё глаза. — М? — тихо сказал я. — Давай уже, договаривай. Акаме не сразу посмотрела на меня. Сначала её взгляд ушёл в сторону, к стене, туда, где тень от лампы ложилась криво и делала комнату глубже. Пальцы на коленях снова сжались, но на этот раз сильнее. Если бы я не смотрел внимательно, мог бы и не заметить. — Хлыст, который ты принёс тогда... — сказала она. — Им владел мой товарищ и друг. Его звали Грин. Вот теперь во мне неприятно щёлкнуло уже по-настоящему. Сайдвиндер. Долбаный Сайдвиндер, который в моих руках был просто трофеем, а для неё это был не предмет. Не оружие. Это была нитка, протянутая из прошлого, да ещё и не из того прошлого, которое можно спокойно вспоминать за ужином. — Он погиб на том задании, — сказала Акаме. — У меня на глазах. Я ничего не смогла сделать. Я смотрел на неё и молчал. Он был не просто твоим другом, Акаме. И ты без меня это знаешь. По крайней мере, он хотел быть для тебя чем-то большим, только ты его отшила, и, честно говоря, я не уверен, что там вообще был вариант, при котором всё сложилось бы нормально. А ещё, если вспомнить его фетиш на подмышки... чёртов извращенец. Умудриться даже в такой мрачной истории оставить после себя деталь, от которой хочется одновременно вздохнуть и сказать: «Ну ты серьёзно, мужик?» Мысль была мерзко-циничной и совершенно в моём стиле, поэтому я благоразумно оставил её внутри. Акаме и так сейчас говорила о мёртвом друге. Объяснять ей, что в моём мире кто-то рисовал эту историю на бумаге, а я помню даже идиотские подробности про чужие фетиши, было бы гарантированным способом получить взгляд, после которого меня либо молча зарежут, либо решат, что ром окончательно пробил мне череп. Я опустил глаза на стол. — А ведь этот хлыст по итогу оказался в руках у другого человека, — сказал я уже вслух. — Который чуть меня не грохнул. Правда его убил не я, а мой напарник, с которым я работал, когда был в отъезде, если помнишь. Акаме коротко кивнула. Она не стала спрашивать лишнего. Не полезла с уточнениями, не потребовала имён, подробностей, места и количества ударов. Она просто приняла сказанное так, как умеют люди, которые слишком хорошо понимают: если человек сказал «когда был в отъезде» именно таким голосом, значит, там была отдельная помойка, в которую сейчас лучше не лезть без необходимости. — Значит, Сайдвиндер всё ещё ходил по рукам, — тихо сказала она. — Угу. Мир маленький. И говно в нём по кругу плавает удивительно стабильно. Акаме посмотрела на меня без упрёка, но с той самой прямотой, от которой мои шутки иногда начинали звучать слишком голо. Я тяжело вздохнул, потёр переносицу и почувствовал, как алкоголь, усталость и весь этот разговор медленно сворачиваются внутри в один тугой комок. — Акаме, я тебе одну вещь скажу, и она тебе вряд ли понравится. Да и многим из вас тоже. Она спокойно ждала. Я убрал руку от лица. — Идеальный мир и всё, что с этим связано — самая натуральная утопия. Его попросту не существует. Акаме не перебила. Только чуть прищурилась, и я понял, что эту фразу она не пропустит мимо ушей. Ну конечно. Я же только что плюнул не просто в красивую идею, а в то, ради чего она, по сути, режет себе путь через бывших товарищей, Империю и собственные воспоминания. — В моём мире, — продолжил я, подбирая слова медленнее, чем обычно, потому что язык уже начинал тяжелеть, — тоже всё было далеко не идеально. Ты уже слышала про мою службу. Слышала, куда меня занесло и чем там пахло. Так вот, нас тогда отправили в пустыню фактически вписываться за местного диктатора. Не прямо так, конечно. На бумаге всё было красиво. Миротворческая миссия, помощь союзному правительству, интернациональный долг и всё такое. Любят у нас, как и у вас, заворачивать дерьмо в праздничную бумагу. Я посмотрел на свои руки. На костяшках ещё оставались мелкие старые следы, какие-то царапины, грязь под ногтями, масло от автомата. Странно было думать, что эти же руки когда-то копались в чужой земле, вытаскивая оттуда смерть, которую кто-то оставил на потом. — Я гражданских не трогал, — сказал я тише, но твёрже. — И мои сослуживцы тоже. Мы занимались тем, чтобы мирные жители не подрывались на том, что после себя оставили вооружённые группировки. Мины, растяжки, снаряды, всякая дрянь, которая лежит в земле и ждёт, когда на неё наступит ребёнок, старик, баба с водой или просто мужик, который возвращается к своей разбитой халупе. Акаме слушала очень внимательно. У неё было такое лицо, будто она не просто слышит слова, а примеряет их к своему опыту и не торопится спорить. — И мне было похер, кто именно это оставил, — продолжил я. — Правительственные войска, повстанцы, наёмники, религиозные психи, ещё какая-нибудь нечисть, которая на войне вылезает как зараза из грязной раны. Мне было важно одно: чтобы мирняк не разлетался на куски. Чтобы люди могли хотя бы попытаться вернуться туда, что осталось от их домов. Чтобы у них был шанс жить чуть лучше, чем вчера. Я усмехнулся, и усмешка получилась паршивой. — А в ответ многие местные всё равно вешали на нас ярлыки. Оккупанты. Убийцы. Насильники. Всё скопом. Не важно, кто ты конкретно, что ты сделал, кого спас и кому помог. На тебе форма, ты чужой, значит, удобно лепить всё сразу. Повторю ещё раз: ни я, ни отряд сапёров, в котором я был, в таком замечены не были. Чем угодно готов поклясться. Мы не насиловали, не грабили и не стреляли по гражданским ради развлечения. Но когда людям нужен образ врага, им не всегда нужен настоящий виновник. Я замолчал на секунду, потому что в голове всплыл тот самый голос. Нас много, а ты один. Голос убийцы Норы. Спокойный, почти уверенный в своей правоте. Он знал, что я ничего не могу сделать против толпы. Он прятался не за невиновностью, а за количеством. За общей ненавистью. За тем мерзким человеческим законом, где толпа всегда считает себя правой просто потому, что людей в ней много. — Убийца Норы это понимал лучше многих, — сказал я. — Он знал, что я ничего не смогу сделать против толпы. Прямо сказал мне, мол, нас много, а ты один. Вот так это и работает, Акаме. Она не ответила сразу. Я уже приготовился к тому, что она скажет что-нибудь совсем короткое. Вроде «понимаю». Или «это неправильно». Но Акаме снова оказалась точнее, чем я ожидал. — Ярлыки удобны, — сказала она. — Когда не хочешь видеть человека. Если у врага нет лица, его проще ненавидеть. Она чуть опустила взгляд. — Но это не оправдывает убийство Норы. Я сглотнул. Почему-то именно эта простая фраза ударила сильнее, чем если бы она начала меня жалеть. — Нет, — сказал я. — Не оправдывает. — Ненависть часто ищет ближайшее лицо, — продолжила Акаме. — Не самое виноватое. Просто ближайшее. Тебя видели. Значит, ты стал удобным. — Угу, — я криво усмехнулся. — Великолепная человеческая механика. Работает в любом мире, без смс и регистрации. Акаме посмотрела на меня серьёзно. — Но... ты говоришь, что идеального мира не существует, — произнесла она медленно. — Значит, мир, о котором я мечтаю... где люди смогут жить спокойно, в мире и гармонии... его невозможно построить? Вопрос прозвучал тихо, но не слабо. В нём не было детской обиды из разряда «как ты смеешь рушить мою мечту». Там было что-то гораздо глубже и опаснее: человек, который уже заплатил за эту мечту кровью, спрашивал, не обманул ли он сам себя. Я откинулся на спинку стула. Дерево подо мной скрипнуло, и в этом скрипе было столько бытовой реальности, что разговор на секунду стал ещё тяжелее. — Я не это имел в виду, — сказал я. — Я не говорю о том, что не надо пытаться что-то менять. Я говорю о другом: не нужно быть настолько наивной, чтобы верить, будто однажды гниль исчезнет совсем. Так не бывает. Гниль будет везде и всегда. Вопрос не в том, можно ли построить идеальный мир. Вопрос в том, можно ли сделать этот мир хотя бы чуть менее отвратительным, чем он есть сейчас. Акаме слушала, не отводя взгляда. — Для меня это две разные вещи, — продолжил я. — Одно дело — верить, что можно уменьшить боль, наказать тех, кто совсем охренел, убрать с дороги людоедов во власти и дать обычным людям шанс дышать. А другое дело — думать, что после победы все резко станут честными, добрыми и перестанут жрать друг друга за деньги, власть, страх, обиду, религию, кровь, фамилию, цвет глаз или если просто кому-то моча в голову ударила. Так не бывает. Человек слишком изобретательная скотина. — Тогда зачем ты здесь? — спросила Акаме. — Зачем делаешь то же, что и мы? Я хмыкнул почти автоматически. — Забыла? У меня с вами сделка. Я вам помогаю с революцией, а вы потом помогаете мне искать путь домой. Акаме не изменилась в лице, но я понял, что такой ответ она ожидала. И что именно поэтому он её не устроил. — А если выхода нет? — спросила она. — Если мы не сможем тебе помочь? Если ты застрял здесь навсегда? Вот этот вопрос в комнате прозвучал иначе. До этого мы говорили о прошлом. О Хакубе, о Грине, о Норе, о пустыне, о мёртвых городах и людях, которым не повезло родиться в неправильном месте. А теперь Акаме просто взяла и положила на стол то, о чём я сам думал уже не раз, но старательно не произносил вслух. Что, если выхода нет? Странно, что первой прямо спросила именно она. Надженда обходила эту тему аккуратно, как человек, который понимает, что обещать нечего. Лаббок наверняка подколол бы, но тоже не полез бы в суть. Леоне, может, хлопнула бы по плечу и сказала, что прорвёмся, хотя сама бы не знала как. А Акаме спросила без украшений. Просто. Прямо. Как удар ножом в стык брони. Я молчал. Внутри всё медленно двинулось, как тяжёлая вода подо льдом. Я действительно хотел домой. Или думал, что хотел. С первого дня держался за эту мысль как за поручень в автобусе, который несёт по разбитой дороге: главное — вернуться, главное — найти путь, главное — не забыть, что я не отсюда родом. Очень удобная мысль. Она объясняла почти всё. Почему я сотрудничаю. Почему терплю. Почему каждый риск можно записать в графу «необходимые затраты». Но чем дальше, тем чаще рядом с этим вопросом появлялся другой. А зачем, собственно, возвращаться в ту помойку, из которой я родом? Родной ли он мне вообще, мой мир? Или я просто привык называть его родным, потому что там моя биография, документы, долги, работа, старые контакты и куча мест, где я успел по полной программе облажаться? Да, здесь шанс сдохнуть был в сотни, а то и в тысячи раз выше, чем даже там, где я служил. Здесь тебя мог разорвать опасный зверь, зарезать имперский ублюдок, продать чиновник, сожрать чей-то тейгу, прихлопнуть интрига, о которой ты узнаешь за пять секунд до смерти. Здесь сама реальность выглядела как пьяный цирк, где на арене одновременно клоуны, мясники, волшебное оружие и государственный переворот. И самое страшное — не кровь, не риск, не грязь. Самое страшное и честное было в том, что весь этот ёбаный цирк начинал мне нравиться. Не убийства. Не хаос. Не то, как люди орут перед смертью. В этом удовольствия не было и быть не могло, если ты ещё не окончательно конченый. Мне начинало нравиться другое. Здесь у всего был вес. Слово весило. Решение весило. Привязанность весила. Выбор стороны весил. Если ты сказал, что пойдёшь — ты либо идёшь, либо потом смотришь в глаза тем, кого подвёл. Если ты решил встать рядом с кем-то, то рискуешь не репутацией в чате, не премией, не очередной нервотрёпкой от начальства, а шкурой. И, как ни странно, в этом была какая-то честность, которую я давно не видел у себя дома. А если я вернусь? Допустим, меня выкинет обратно спустя месяц отсутствия. Что там? Токсичная работа, с которой меня, скорее всего, уже давно выперли к херам. Начальник, которому ты не объяснишь, что опоздал не потому, что проспал, а потому что провалился в другой мир и вступил в отряд убийц против коррумпированной Империи. Попробуй скажи такое вслух — и тебя не то что не поймут, тебя очень быстро попросят пройти с вежливыми людьми в кабинет, где стены мягче, чем человеческое отношение. Можно, конечно, рассказать правду. «Здравствуйте, я месяц отсутствовал, потому что попал в мир, где есть тейгу, шингу, Ночной Рейд и маленький император Макото под каблуком у Онеста». Да, отличная заявка на премию имени психиатрии. Кредитные организации тоже никуда не денутся. Они вообще более живучие, чем тараканы. Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, когда планируете внести платёж? Да вот вчера только вернулся из фэнтезийной мясорубки, сейчас Мурасаме от крови отмою и сразу внесу, не переживайте. Я едва не усмехнулся, но вовремя оборвал сам себя. Это всё лирика. Главное — кто меня там ждёт? Леон? Был другом. Хорошим, наверное. Настоящим — до какого-то момента. Только в какой-то момент я понял, что друг, который приносит одни неприятности, а последней каплей ещё и даёт хуёвый совет насчёт человека, который потом тебя кинул, — это уже не совсем дружба. Или дружба, которая стала гнить изнутри, а я слишком долго делал вид, что запаха нет. На Леона я тогда даже злиться нормально не мог. Сил не было. Я просто послал его нахуй и оборвал контакты. Кай потом пытался нас помирить. Кай вообще всегда считал, что любую развалину можно склеить шумом, вечеринкой и фразой «да забейте вы». Я и его послал туда же. Не потому, что ненавидел, а потому что когда человек начинает тонуть, он иногда отталкивает даже тех, кто протягивает руку. Особенно если уверен, что рука всё равно не выдержит. Мама? Вот тут было сложнее. Да, мама есть мама. Многие бы сказали: она поймёт, она примет, она родная. И, может быть, в другой ситуации так бы и было. Но я не хотел перед ней позориться. Не хотел приходить обратно с пустыми руками, с долгами, с провалами, с работой, которую ненавижу, с рожей человека, который опять всё просрал и теперь ждёт, что мама скажет: «Ничего, сынок, бывает». В этот раз я не верил, что выдержу это. Не её. Себя рядом с ней. Юки? Эта дверь закрылась ещё пять лет назад. На её родине я до сих пор персона нон грата, и вряд ли там кто-то внезапно решил, что я — прекрасный кандидат на возвращение в нормальную человеческую жизнь. С Юки всё закончилось так, как закончилось. Любовь, суд, кланы, запреты, разбитые ожидания — хороший набор для того, чтобы больше не стучаться в закрытую дверь. Получалось смешно. Если путь домой не найдётся, мне придётся жить здесь. В мире, где меня могут убить гораздо быстрее, чем там. В мире, где у меня нет документов, гражданства, нормальной профессии, понятной биографии и даже уверенности, что завтра база Ночного Рейда не превратится в братскую могилу. И всё равно мысль о том, что я могу остаться, не вызывала у меня той паники, которую должна была вызывать. Я поднял взгляд на Акаме. Она всё ещё ждала ответа. Не торопила. Не давила. Просто сидела напротив и смотрела так, будто мой ответ действительно имел значение. Я пожал плечами. — Знаешь... я не сильно расстроюсь. Акаме чуть заметно изменилась в лице. Не удивилась в привычном смысле, но взгляд стал внимательнее. — Ты серьёзно? — Ага. Она молчала. Я провёл ладонью по волосам, чувствуя, что мысли внутри всё ещё идут тяжело, но уже не разбегаются. — Возвращаться мне почти не к кому, — сказал я вслух. — Леон был другом, но после всего, что случилось, я оборвал с ним связь. Он накосячил, я накосячил, там всё сгнило так, что разбирать уже не хотелось. Кай пытался нас помирить, я и его послал нахуй. Перед матерью я не хотел позориться. Да, звучит хреново, но как есть. А с Юки всё закрыто давно. Так что в том мире по мне вряд ли кто-то будет по-настоящему долго горевать. Акаме нахмурилась совсем слегка. — Я всё равно не понимаю. — Что конкретно? Она смотрела прямо. — Раз ты говоришь, что не сильно расстроишься, если мы не сможем тебе помочь... и раз у тебя такое отношение ко всему, что мы делаем... тебе ведь проще было бы отсидеться где-нибудь в тихом месте. Не вмешиваться. Не идти с нами в бой. Не идти со мной против Феррока. Не рисковать снова и снова. Так зачем? Неужели ты с нами только из-за сделки, Раст Холдейн? Я усмехнулся, но ответил не сразу. Потому что тут начиналась та часть, которую вслух ей говорить нельзя. Если выбирать между двумя кусками зла, я лучше буду среди этих горе-романтиков, которые называют себя революционерами и хотя бы пытаются не забывать, ради кого всё начали, чем на стороне Онеста, Шуры, Будо, Императора Макото и тем более Эсдес. Эсдес, мать её. В моём мире у неё, конечно, была целая толпа фанатов. Ну да, как же. Большие сиськи, красивые ледяные глаза, уверенная походка, форма сидит как надо, голос, взгляд, вся эта эстетика «ледяной королевы», от которой у некоторых мозг выключался быстрее, чем свет в подъезде. Этим самым «некоторым» было плевать, что за этой картинкой стоит ходячий геноцид, выкосивший сотни тысяч жизней. Плевать, что её «любовь» к Тацуми в манге была не любовью, а желанием держать личную игрушку на поводке. Плевать, что перед ними не строгая госпожа из фантазий, а чудовище, которое ломает людей не потому, что вынуждено, а потому что так устроено. Интересно, этим фанатам понравилось бы лизать ей сапоги на цепи, как Нума Сейке после поражения Народа Севера? Понравилось бы оказаться в её камере пыток, где вся романтика мгновенно слезает вместе с кожей? Или всё дело действительно только в сиськах и глазках, а всё остальное можно заботливо замазать собственным возбуждением? Человек, конечно, удивительная тварь. Увидит мясорубку, выберет самый блестящий нож и начнёт писать ему любовные письма. Акаме не должна была слышать ничего из этого. Про мангу. Про фанатов. Про то, что её мир у меня дома был историей, которую люди обсуждали, спорили, дрочили на персонажей, ругали авторов и ставили аватарки с теми, кто здесь мог в любой момент перерезать тебе горло. Если я скажу это вслух, она не поймёт. И правильно сделает. Я выдохнул. — Нет, — сказал я. — Не только. Акаме ждала. — У меня есть кое-что, что я уже засветил в этом мире не раз, — продолжил я. — Машина. Она не перебила. — Очевидно, что аналога такой техники у вас нет. Да, здесь есть тейгу, шингу и прочая хрень, которая ломает физику об колено и делает вид, что так и надо. Но повозки без лошадей, которая едет сама, жрёт топливо, рычит, тащит людей и может уйти от погони по дороге, у вас нет. Я кивнул на окно, хотя машина стояла не там, а во дворе базы. Просто сам жест был нужнее, чем направление. — Прошёл месяц с моего появления здесь. Этого времени более чем достаточно, чтобы слухи дошли до тех, кому не надо. Онест наверняка уже услышал, что по его владениям колесит тёмно-зелёное чудо-юдо без лошадей. И если он не полный идиот, а он, к сожалению, не идиот, то захочет понять, что это такое, как работает и как это можно использовать. Акаме едва заметно кивнула. — Империя не оставляет в покое то, что может использовать. — Вот именно, — сказал я. — В розыск попадёт не только машина, но и я. Как хозяин, водитель и единственный человек, который хоть что-то понимает в том, как эта штука устроена. Насколько хватает моего технического ума, конечно. Я не инженер завода, но на фоне местных буду выглядеть хранителем тайного знания из жопы дракона. Я усмехнулся, но улыбка быстро сдохла. — Если меня поймают, я не уверен, что уйду живым. Уже наслышан о пыточной Онеста, где прямо сейчас кого-то мучают. И знаешь, перспектива оказаться ещё одним среди тысяч и тысяч людей, которых там замучили до смерти, меня как-то не радует. У меня нет страсти к физическим истязаниям, я человек простой. Мне больно — я ору. Меня режут — я не просветляюсь. Мне вообще-то пожить охота. Акаме смотрела спокойно, но губы у неё стали чуть жёстче. — Они не отпустят человека, который знает слишком много. — Вот и я про то. Выпотрошат всё, что смогут, а потом убьют. Или сначала будут долго проверять, не знаю ли я ещё чего-нибудь полезного. А я не хочу проверять на практике, насколько у них богатая фантазия. Я развёл руками. — Вот и думай, почему дядя Краб, то есть я, всё ещё с вами. Акаме чуть опустила взгляд, будто примеряла мою логику к карте угроз. В этом она была удивительно практичной. Никакого «но мы же боремся за светлое будущее, Раст». Никаких попыток облагородить страх. Она прекрасно понимала, что самосохранение — тоже причина. Иногда даже более честная, чем высокие слова. — И это ещё не всё, — сказал я после паузы. Она снова посмотрела на меня. — Есть такое понятие — беспредел. У нас это слово много где используют, но смысл простой: когда кто-то решает, что ему можно всё. Не потому, что он прав. Не потому, что закон на его стороне. А потому что у него сила, деньги, власть, люди с оружием или просто достаточно наглая рожа. Я постучал пальцем по столу рядом с разобранным автоматом. — Столичная власть в лице Онеста и его шушеры занимается этим профессионально. Это не случайные перегибы, не отдельные плохие люди, не «ой, система дала сбой». Нет. Это система, которая жрёт людей и ещё требует, чтобы ей за это кланялись. Такой беспредел мешает всем. Тем, кто сражается. Тем, кто прячется. Тем, кто думает, что его это не коснётся. Просто до одних он добирается раньше, до других позже. Акаме молчала, но я видел: она слышит не только слова. У неё за каждым таким словом были свои лица. Свои города. Свои мёртвые. — Беспредельщиков надо наказывать, — сказал я. — Причём жёстко. Не гладить по голове, не писать на них жалобы в канцелярию, не ждать, пока совесть проснётся, потому что там спать некому. Поэтому да, сначала я вступил в Ночной Рейд из-за сделки. Потом к этому добавились самосохранение, машина, понимание угрозы со стороны Империи и личное неприятие беспредела. В такой ситуации отсидеться в стороне не выйдет. Особенно если у тебя есть что-то особенное. Тейгу, шингу, боевые навыки... или машина. Акаме долго смотрела на меня. Потом сказала: — Я не согласна с тобой насчёт утопии. Я устало хмыкнул. — Ну хоть кто-то в этой комнате ещё способен на оптимизм. — Даже если мир, о котором я мечтаю, нельзя построить полностью, — продолжила она, не обращая внимания на мою реплику, — это не значит, что к нему не нужно идти. Она говорила тихо, но в голосе появилась та самая упрямая сила, из-за которой Акаме и была Акаме. Не пафос. Не лозунг. Просто человек, который уже слишком много потерял, чтобы теперь сказать: «Ладно, всё бесполезно». — Если заранее решить, что всё напрасно, — добавила она, — тогда всё, что мы уже потеряли, действительно станет напрасным. Я посмотрел на неё. Вот за это, наверное, я её и уважал. Она не спорила ради победы в разговоре. Не пыталась доказать, что я мудак, хотя аргументов у неё, уверен, хватило бы. Она просто ставила свою правду рядом с моей — не красивую, не простую, не наивную. Свою. — Я и не говорю тебе отказаться, — сказал я. — Я говорю только, что не надо путать путь с красивой картинкой в конце. Мир чистым не станет. Но сделать его менее гнилым — уже результат. Акаме кивнула не сразу. Сначала она посмотрела на стол, на детали автомата, на пустую бутылку, на пепельницу, где дым наконец почти исчез, и только потом снова на меня. — Тогда продолжай идти, — сказала она. — Даже если не веришь в красивую картинку. Я хотел ответить что-нибудь в стиле «слушаюсь, командир красноглазых моралистов», но язык уже начал заплетаться, а голова стала слишком тяжёлой. Ром, ночь, слишком длинный рассказ, её история, мои мысли — всё это наконец договорилось между собой и решило дружно ударить меня по затылку. Я зевнул, прикрыв рот ладонью. — Ладно, — пробормотал я. — Хватит на сегодня всей этой херни. Я реально устал. Я попытался встать. Это была ошибка. Стул подо мной качнулся, пол почему-то решил уехать чуть в сторону, а лампа над столом на мгновение размазалась жёлтым пятном. Я ухватился рукой за край стола, едва не сдвинув затворную раму, и выругался сквозь зубы. — Блять... Акаме сразу поднялась. Не резко, не суетливо, но так быстро, что я даже не успел сделать вид, будто всё под контролем. Она обошла стол и оказалась рядом. Вблизи от неё пахло не духами, не цветами, не какой-нибудь романтической ерундой, а металлом, тканью, холодным воздухом снаружи и чем-то едва уловимо живым, что упрямо выбивалось даже через запах масла, рома и табака. — Раст, — сказала она спокойно. — Ложись на кровать. Ты сейчас уснёшь прямо здесь. — Сейчас-сейчас... Я хотел махнуть рукой, но рука получилась какой-то чужой и тяжёлой. Мир вокруг уже начал терять чёткость. Стол расплывался по краям, пустая бутылка вытягивалась в кривое стеклянное пятно, детали автомата блестели так, будто лежали под водой. Лампа, тень, пепельница, силуэт Акаме — всё это держалось вместе только усилием, которого у меня почти не осталось. — Ты не дойдёшь сам, — сказала она. — Дойду, — пробормотал я, прекрасно понимая, что вру. — Я сапёр, я... я и не такое... Фраза где-то потерялась. Акаме что-то сказала ещё. Тихо. Может быть, моё имя. Может быть, что-то про кровать. Может быть, вообще ругнулась про себя, хотя Акаме не ругается, и это уже была моя умирающая фантазия. Я попытался сфокусироваться на её лице, но вместо лица видел только тёмные волосы, красные глаза и расплывчатый контур, который почему-то казался намного спокойнее всего остального мира. — Да отстань ты... — пробормотал я последним усилием. — Сейчас лягу... И после этого меня просто выключило прямо на стуле.

***

Сон начался с тёмной тишины. Не с картинки, не с голоса, не с привычного провала, когда мозг пытается собрать обрывки дня и лепит из них очередную херню. Сначала была именно тишина. Густая, тяжёлая, почти тёплая, будто меня завернули в чёрную ткань и оставили где-то между вчерашним разговором, недопитым ромом и теми воспоминаниями, которые лучше не ковырять голыми руками. Я не понимал, где нахожусь. Не чувствовал ни стула под собой, ни кровати, ни холодного пола крепости под ногами. Был только мрак, и в этом мраке постепенно появлялось дыхание. Не моё. Чужое, знакомое до боли. Потом в темноте прозвучало её фырканье. Вот это короткое, дерзкое, до боли знакомое фырканье, в котором всегда было сразу всё: насмешка, упрямство, нежность и желание ткнуть меня носом в то, что я опять слишком серьёзно смотрю на мир. Я узнал его раньше, чем голос. Даже раньше, чем мозг успел испугаться. А потом она сказала: — Мой Дзен-монах наконец-то вернулся. И тьма дрогнула. Сначала в ней проступили её руки. Тёплые, живые, цепкие. Потом смех — звонкий, почти наглый, такой, каким она смеялась, когда пыталась скрыть, что вот-вот расплачется. Потом запах волос: шампунь, городская пыль, что-то сладкое, её собственное, не похожее ни на что. Потом губы, горячие и требовательные, словно она не целовала, а проверяла, настоящий ли я, не растворюсь ли, если она прижмётся крепче. Сон не складывался в нормальную сцену. Он не хотел быть воспоминанием по порядку. Он вытаскивал из прошлого куски, как пьяный киномеханик, которому дали чужую плёнку и сказали крутить, пока не сгорит лампа. Я видел стеклянные двери общежития. Её бег. То, как она влетела в мои объятия, будто за эти полтора года успела накопить столько силы, что могла сбить меня с ног просто своим желанием быть рядом. Я слышал её смех у себя возле уха, чувствовал её ногти на плечах, её дыхание у рта, её шёпот, в котором шутка уже не отделялась от признания. А потом всё стало теплее. Город исчез, стены поплыли, свет размазался, и остались только мы. Кровать. Смятая простыня. Её волосы на моей груди. Её бедро, перекинутое через меня так нагло и естественно, будто она всегда имела на это право. Её привычка дразнить — сначала словами, потом губами, потом всем телом, пока у меня в голове не оставалось ничего, кроме неё. После армии мы не просто встречались. Это слово вообще звучало слишком прилично для того, что между нами тогда творилось. Мы цеплялись друг за друга как за единственную живую вещь в мире, который уже начинал трещать по швам. Встречались — это когда люди ходят в кино, пьют кофе, мило держатся за руки и делают вид, что знают, куда всё идёт. А мы жили так, будто каждый вечер мог оказаться последним, и потому брали друг от друга всё, что могли унести. Юки была нежной, когда хотела. Но чаще она была голодной. Живой до безобразия. Бесстыжей настолько, что у меня иногда заканчивались слова, и я только смотрел на неё с мыслью: ну ты же понимаешь, что я после этого нормально думать не смогу, мелкая катастрофа? Она понимала. И именно поэтому делала хуже. Она целовала меня так, будто мстила за каждый день ожидания. Смеялась прямо мне в губы, когда я пытался что-то проворчать. Забиралась ближе, чем позволяла любая осторожность, и шептала всякую развратную ересь с таким невинным лицом, что мне хотелось то ли придушить её подушкой, то ли прижать к себе так крепко, чтобы мир наконец отвалил и перестал лезть в нашу постель. Если уж говорить честно, Юки трахалась со мной на всю катушку. Без ханжества, без красивых театральных поз, без этой глянцевой фальши, где люди якобы всегда знают, как выглядят со стороны. Она могла сбиться с ритма, засмеяться, укусить меня за плечо, выругаться на своём языке, потом снова поцеловать так, что вся кровь уходила куда-то ниже мозга. Она была горячей, упрямой, шумной, жадной до жизни, и в этом её бешеном бесстыдстве было столько любви, что я иногда почти злился. Потому что такую женщину нельзя забыть. Даже если прошло пять лет. Даже если мир сдох, перегорел, сменился другим миром, где вместо её голоса по ночам слышны шаги убийц, треск костра и чужое дыхание за стеной. Сон потянул меня глубже. И я понял, куда он ведёт, ещё до того, как увидел комнату. Мой двадцать первый день рождения. Ночь уже давно перевалила туда, где нормальные люди спят, а мы всё ещё не могли отцепиться друг от друга. На столе где-то за пределами зрения оставались недопитое вино, тарелки, сладкое, свеча, которую Юки зачем-то зажгла «для атмосферы» и потом сама же едва не снесла локтем, когда затащила меня в спальню. Простыня была сбита к ногам. Воздух стоял тяжёлый, горячий, влажный от нашего дыхания и её волос, прилипших к шее. Это был уже четвёртый заход за вечер, плавно перешедший в ночь, и я тогда честно думал, что человеческий организм имеет хоть какие-то пределы. Юки, как выяснилось, считала иначе. Она сидела сверху, в позе наездницы, и двигалась так, будто решила доказать мне, что любые мои представления о выносливости — жалкая теория кабинетного философа. Мы с самого начала ушли в то, на что она решилась впервые именно в тот вечер. Её подарок. Безбашенный, очень личный, доверительный бонус, от которого у меня сначала снесло крышу даже не похотью, а самой мыслью: она настолько мне верит. Её бёдра дрожали от усталости. На отшлёпанной мной ранее попке темнели следы моих ладоней — не грубые, не жестокие, а те самые, после которых она сама фыркала, дразнила и требовала не делать вид, что я святой. Она была разгорячённая, растрёпанная, с влажной кожей, с грудью, которая тяжело поднималась от дыхания, и с лицом женщины, которая уже вымотана до предела, но всё равно не собирается останавливаться, потому что упрямство у неё было не черта характера, а отдельный вид оружия. — Ты только мой... — выдохнула она, наклоняясь ко мне. Её голос сорвался на смешок, потом на стон, потом снова на смех, такой хриплый и пьяный от близости, что у меня внутри всё сжалось. Я пытался вспомнить, что ответил ей тогда. Не мог. Всё, что осталось от моего ответа, — это движение. Я помнил, как поднялся навстречу, как сильнее сжал её грудь в ладонях, как её кожа скользила под пальцами, как она выгнулась и прикусила губу, будто сама испугалась того, насколько ей это нравится. Я помнил, как стал двигаться жёстче, глубже, без той осторожной медленности, с которой мы начинали, будто хотел вколотить в неё не боль, не похоть, не животную победу, а саму мысль: я здесь, я рядом, я не исчезну, слышишь, я никуда от тебя не денусь. Она вскрикнула, цепляясь за меня. — Да... вот так... сильнее... — Юки почти смеялась и задыхалась одновременно. — Не смей останавливаться... слышишь? Не смей... Я сжал зубы, потому что она уже давно выжала из меня всё, что можно было выжать, но эта безумная девушка каким-то образом вытаскивала ещё. Её тело двигалось надо мной жадно, уверенно, с той бешеной живостью, от которой разум окончательно превращался в дым. Она любила меня до безумия. И я тогда любил её так же — тупо, упрямо, всем, что во мне ещё не было сломано. — Я люблю тебя, — выдохнула она, вцепившись пальцами мне в плечи. — Боже, как же я тебя люблю... сильнее, ну же... глубже... не отпускай меня... — Юки... — Нет, — она наклонилась ниже, почти касаясь губами моих губ, и глаза у неё блестели так, будто в них горел весь этот проклятый мир. — Не просто так. Скажи, что ты мой. Скажи, что мы будем вместе. Скажи, что все они могут подавиться своими договорами, сделками и правильной кровью... Я не помнил слов. Может быть, сказал. Может быть, только рвано выдохнул ей в рот и притянул ближе. Сон не дал мне этой милости. Он оставил не фразу, а ощущение: её дрожащее тело, её попка, сжимающая меня так, будто она и правда не собиралась отпускать вообще, её грудь в моих ладонях, её голос, сорванный, живой, бесстыжий, любимый. Она уже не держала ритм ровно. Мы оба не держали. Всё распадалось на жар, толчки, сдавленное дыхание, хриплые просьбы, которые становились всё откровеннее и бессовестнее. — Ещё... ещё... пожалуйста... я не хочу, чтобы это кончалось... — Юки задрожала сильнее, потом вдруг рассмеялась сквозь стон. — Хотя вру... хочу... хочу, чтобы ты кончил в меня снова... хочу почувствовать всё... хочу, чтобы ты был во мне до конца... Я уже был на грани, и она это поняла раньше меня. Конечно поняла. Эта ведьма всегда чувствовала такие вещи, как будто у неё был личный радар на моё самообладание. Она выпрямилась, упёрлась ладонями мне в грудь, вся мокрая, раскрасневшаяся, с распущенными волосами и следами моих рук на коже. На секунду она стала почти нереально красивой — не глянцевой, не правильной, а живой до боли. Такой, от которой хочется не просто трахаться, а жить. Потом она сорвалась: — КОНЧИ В МЕНЯ! ЗАПОЛНИ МЕНЯ ДО КОНЦААААААА! И меня снесло. Не красиво. Не поэтично. Просто обрушило, как подрыв под ногами, только вместо огня и грязи — её крик, её тело, её сжатие вокруг меня, её пальцы на моей коже и мой собственный рваный выдох, в котором не осталось ничего человечески разумного. Я кончил в неё в четвёртый раз за эту ночь и сам в ту секунду не понимал, откуда во мне ещё что-то взялось. Юки кончила вместе со мной, резко, сильно, выгнувшись так, будто её ударило током, и горячая влага брызнула мне на живот. Она дрожала сверху, сжимая меня так, как будто решила добить окончательно, а я лежал под ней и думал, что эта мелкая безбашенная женщина всё-таки не любовница, а стихийное бедствие с прекрасным телом и дурной привычкой побеждать. — Опять меня всю забрызгала, — прохрипел я тогда, едва двигая языком. Юки фыркнула, тяжело дыша, и посмотрела на меня с таким самодовольным, расплавленным лицом, что я чуть не рассмеялся, хотя сил на это уже не было. — Не ной, Дзен-монах, — выдохнула она, проводя пальцами по моему животу. — Это комплимент. Я хотел сказать ей что-нибудь очень грубое и очень нежное одновременно. Не успел. Потому что сон начал гореть по краям. Сначала исчезло тепло. Не сразу. Оно отступало медленно, как вода из ванной, оставляя после себя липкую кожу, остывший воздух и странное чувство, что только что у тебя отняли не сцену, а целую жизнь. Юки ещё была рядом. Её волосы всё ещё касались моей груди. Её смех всё ещё дрожал где-то у уха. Но комната уже темнела, стены вытягивались, тени становились длиннее, и в эту нежность начал просачиваться чужой голос. Мерзкий. Холодный. Лишний. — Свинья и есть свинья. Хиро. Пол под моей спиной стал твёрдым и грязным. Воздух исчез. Горло сдавило так резко, что я снова почувствовал не сон, а настоящую панику тела, которому перекрыли кислород. Его лицо нависало надо мной — искажённое, потное, с ненавистью в глазах, где уже не осталось ничего, кроме желания добить. Я пытался вдохнуть. Не получалось. Сердце билось где-то в горле, в висках, в полу, в чужих пальцах, которые давили сильнее и сильнее. А потом сквозь гул ударил её крик: — НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МОЕГО МУЖА!!! Вспышка. Танто. Кровь. Хиро выгибается, будто его дёрнули за невидимую проволоку. Его крик режет воздух. Юки стоит за ним с белым лицом, огромными глазами и руками, в которых дрожит рукоять клинка. Пол подо мной вдруг становится красным. Или это просто сон так решил, что крови должно быть больше. Я кашляю. Она в шоке. Кто-то кричит на чужом языке. Потом суд. Без перехода. Холодный зал, тяжёлый воздух, чужие голоса, которые звучат слишком громко и одновременно будто из-под воды. Люди в строгой одежде. Лица, которые давно решили, кто виноват, ещё до того, как кто-то начал говорить. Кенджи. Ами. Хидео. Переводчик. Приставы. Судья. Столы. Бумаги. Запах пыли, лака и человеческой ненависти. Юки где-то рядом, но не рядом. Её уводят. Я вижу её лицо, но не могу дотянуться. В этом сне у меня снова нет рук, нет права, нет силы. Я могу только стоять и смотреть, как её забирают обратно туда, где белые стены, лекарства, чужие решения и люди, которые говорят о ней так, будто она не женщина, не жена, не живой человек, а проблема с документами. Я хочу шагнуть. Не могу. Я хочу сказать хоть что-нибудь. Голос не работает. Потом регистратура. Слишком яркий свет. Слишком чистая стойка. Слишком ровное лицо женщины, которая не виновата лично, но именно поэтому её спокойствие кажется почти издевательством. У меня в руке букет. В кармане кольцо. В голове — жалкая, наивная надежда, от которой хочется потом блевать. — Данная пациентка здесь больше не лечится. Я слышу эту фразу так, будто она произносится не один раз, а падает куда-то внутрь и там повторяется эхом. Данная пациентка. Не Юки. Не моя Юки. Пациентка. Больше не лечится. Её забрали. На родину. Кенджи и Ами выиграли ещё одну партию. Не честно, не красиво, не по-человечески, но выиграли. Бумаги подписаны, решение принято, перевод оформлен, культурная среда учтена, права якобы защищены, а я стою с цветами, как последний романтический долбоёб, и понимаю, что меня только что вычеркнули из её жизни канцелярским языком. Букет падает на пол. Звук почему-то очень громкий. Потом телефон. Экран светится в темноте, и на нём лицо Кенджи. Сон делает этот эпизод особенно холодным. Даже не страшным, а холодным, как металлическая поверхность зимой, к которой случайно прилипла кожа. У Кенджи спокойное лицо человека, который уже всё сделал и теперь пришёл не спорить, а показать результат. Он говорит что-то, но сначала слов не разобрать. За его плечом появляется светлая комната. Чистая. Дорогая. Слишком правильная. Потом в кадре появляется Юки. И меня ломает сильнее, чем от горла Хиро, сильнее, чем от суда, сильнее, чем от регистратуры. Потому что она жива. И потому что её нет. Она смотрит в экран, но не на меня. Глаза у неё открытые, спокойные, почти пустые. В них нет той дерзости, которая когда-то разбивала мне осторожность с одного фырканья. Нет огня. Нет бешеной живости. Нет того смешка, которым она могла разрезать любую мою мрачность. Передо мной сидит женщина с её лицом, её волосами, её голосом где-то внутри, но без той Юки, которая когда-то кричала, что я только её. — А вы кто? — спрашивает она. И всё. Вот так просто. Не ножом. Не пулей. Не ударом. Просто вопросом. А вы кто? Я чувствую, как внутри что-то проваливается в пустоту. Не разбивается даже. Разбитое можно собрать, порезаться, выругаться, попытаться склеить. А тут ничего не осталось. Будто кто-то залез к ней в голову грязными руками и выжег оттуда нас. Не убил её тело, нет. Кенджи не нужен был труп. Труп создаёт вопросы, пятна, расследования, неудобства. Ему нужно было что-то хуже — живая Юки, которая больше не знает, кого любила, за кого дралась, ради кого посылала к чёрту весь свой клан. Человека не убили. Человека отняли. И это оказалось страшнее. Кенджи снова появляется в кадре. Его голос ровный, почти усталый, будто он разговаривает не с тем, у кого вырвал сердце, а с надоедливым должником. — Ты никогда до нас не доберёшься, — говорит он. — Не в этой жизни. Я хочу что-то ответить. Хочу материться, угрожать, обещать, что найду, достану, сожгу к херам всё их семейное гнездо вместе с портретами предков. Но во сне, как и тогда, слова застревают где-то между грудью и горлом, потому что иногда злость слишком большая, чтобы выйти наружу. Она просто давит изнутри, пока не остаётся пустота. Кенджи наклоняется ближе к экрану. И улыбается. Не широко. Не как злодей из дешёвого кино. Хуже. Он улыбается почти спокойно, почти лично, будто достаёт из кармана маленькую вещь, сохранённую специально для этого момента. — Как ты мне тогда говорил? Ах да... Потеряйся нахуй. Он поднимает руку и показывает средний палец. — Возвращаю тебе твой жест с нашей первой встречи. Экран гаснет. Тьма возвращается сразу, но теперь она уже не тёплая. В ней нет дыхания Юки, смеха, кожи, волос, поцелуев, её тяжёлого тела на мне и её фырканья после того, как она опять устроила из моей выдержки похороны. Есть только пустой экран, холодная регистратура, кровь на полу, суд, Хиро, голос Кенджи и вопрос, который продолжает звучать даже без звука. А вы кто? Я не успеваю вдохнуть. Потому что мир вдруг взрывается чужим воплем. — ALAAAAAAAAAAARM!!!! Срочное погружение!!! Я дёрнулся так резко, что едва не слетел с кровати. — Ёб твою мать... Сердце колотилось, будто я только что вынырнул не из сна, а из ледяной воды. Футболка прилипла к спине, под шеей было мокро, лицо горело, а в груди всё ещё стоял тот мерзкий вакуум, который оставляет после себя не кошмар, а слишком точная память, переодетая в сон. Телефон продолжал орать где-то рядом, надрываясь голосом из моего прошлого мира, и этот идиотский будильник сейчас звучал настолько неуместно, что хотелось взять его и отправить в стену. Я нащупал его рукой, прищурился от света экрана и отключил. Восемь утра. Я несколько секунд просто сидел, опустив голову, и пытался понять, в каком мире нахожусь. Не в квартире. Не в суде. Не перед экраном с лицом Кенджи. Не рядом с Юки. В крепости Ночного Рейда, на своей кровати, в комнате, где вчера я слишком глубоко залез в собственное прошлое и, конечно же, получил по мозгам ночью. — Вот до чего доводит ковыряние прошлого, — пробормотал я. Голос был хриплый, как после пьянки, драки и неудачного экзорцизма одновременно. Я попытался встать и только тогда заметил, что спал в той же одежде, что и вчера. Чёрная футболка. Джинсы. Пояс чуть перекручен. Видимо, Акаме всё-таки не стала устраивать мне полное переодевание, за что ей отдельное спасибо, иначе утро стало бы ещё страннее. А вот берцы с меня кто-то стянул. Я посмотрел на пол. Берцы стояли рядом с кроватью аккуратно, носками в одну сторону. На столе уже не было вчерашнего бардака. Ни бутылки, ни тарелки, ни масляной тряпки, ни хаоса из деталей. Вместо этого лежал полностью собранный автомат, вычищенный, собранный и положенный так ровно, будто на столе устроили маленький военный музей имени моей неспособности вовремя дойти до кровати. Я фыркнул. — Кажется, здесь кто-то слишком хозяйственный. В этом «кто-то» не было загадки. Акаме. Конечно Акаме. Кто ещё мог молча убрать чужой бардак, собрать автомат и сделать вид, что ничего особенного не произошло? Леоне, скорее всего, сначала бы поржала, потом утащила бы бутылку как улику. Лаббок полез бы с шутками. Майн начала бы ворчать. А Акаме просто сделала бы то, что надо, и ушла. Я провёл рукой по лицу и задел правую щёку. Пластырь болтался на честном слове, цепляясь за кожу так жалко, будто тоже устал жить. Я подцепил край ногтем, сорвал его одним движением и поморщился, когда кожу неприятно дёрнуло. — Да ну тебя нахуй... Пластырь полетел в ведро. Я сел на край кровати и на секунду завис, глядя в одну точку. Занк. Наблюдатель. Тейгу, который вытаскивает из человека дорогие воспоминания и образы тех, кто дорог. Когда Акаме дралась с ним в каноне, перед ней появилась Куроме, но её это не остановило. Она прошла через это. Передо мной тогда всплыла Нора. Её смерть. То, что я не смог остановить. Этого хватило, чтобы на секунду сбить дыхание и пустить в голову трещину. А если бы вместо Норы там появилась Юки? Не та пустая после Кенджи. Нет. Живая. Смеющаяся. С фырканьем, с горячей кожей, с глазами, в которых я когда-то был не чужаком с экрана, а всем её упрямым миром. Выжил бы я после такого? Или Занку хватило бы этой секунды, чтобы вскрыть меня, пока я стою и смотрю на женщину, которую у меня забрали не смертью, а чем-то хуже? Я не нашёл ответа. И, честно говоря, не захотел искать. — Хватит, — сказал я себе тихо. — На сегодня хватит. Я натянул носки, потом потянулся за берцами и начал обуваться, чувствуя, как тело постепенно возвращается в нормальность через простые движения. Я взял полотенце, свежие трусы и новую футболку из своих вещей, ещё раз бросил взгляд на автомат на столе и почему-то коротко кивнул ему, как старому знакомому, который пережил со мной очередную ночь без моего согласия. Потом открыл дверь и вышел в коридор. Мужская часть душевой встретила меня тишиной. Даже не той рабочей утренней тишиной, когда все уже проснулись, но ещё не успели начать шуметь, а нормальной такой пустотой. Ни голосов, ни плеска воды, ни чьих-то шагов, ни привычного ворчания из-за холодной струи. Только каменные стены, деревянные скамьи, крючки для одежды, влажный воздух и трубы, которые где-то внутри стены тихо постанывали, будто крепость тоже не выспалась. Значит, остальные ещё спали. Ну, почти все. Булат, скорее всего, уже где-нибудь на площадке гонял себя до состояния боевого памятника самому себе. Этот человек, по-моему, мог проснуться раньше солнца просто из принципа, размяться, потренироваться, улыбнуться и ещё успеть сказать кому-нибудь что-то жизнеутверждающее, пока нормальные люди только пытались понять, почему реальность опять требует от них вставать. Хотя кто его знает. Может, даже Булат сегодня решил дать себе лишний час сна. После последних дней это было бы не слабостью, а редким проблеском здравого смысла. Я поставил полотенце на скамью, скинул китель, футболку, потом стянул джинсы и остался стоять перед зеркалом, которое кто-то когда-то додумался повесить прямо в душевой. Зеркало в душевой. Роскошь, мать её. Мутноватое, с пятнами по краям, с парой царапин на поверхности, но зеркало. Достаточно честное, чтобы показать мне всё, что я не особенно хотел видеть с утра. Я посмотрел на своё лицо. На правой скуле красовалась подживающая ссадина. Ещё одна — ближе к подбородку. Не страшные, не уродующие, просто такие мелкие отметины, которые будто говорили: вот тут тебя приложили, тут ты не успел, тут тебе повезло, а тут могло быть хуже. Следы после вылазки по Ферроку уже не горели так сильно, но всё равно напоминали о себе при каждом неудачном движении. Я чуть повернул голову. — Красавец, — пробормотал я. — Просто лицо рекламной кампании “не лезь туда, где тебя могут убить”. Голос прозвучал глухо и хрипло. Сон, ром, кошмар и вчерашний разговор оставили в горле ощущение, будто я ночью жевал пепел. Я опустил взгляд ниже. На теле гематом прибавилось. Старые, после лесопилки, уже начинали уходить: желтели по краям, расползались мутными пятнами, будто кожа пыталась забыть, что её недавно использовали как мешок для отработки ударов. Зато рядом появились новые. Свежие, потемнее, более наглые. На плече, на рёбрах, чуть выше бедра. Я фыркнул. — Круговорот фингалов какой-то. Вода в трубах снова тихо дёрнулась, будто согласилась. Я провёл пальцами по одному из синяков и поморщился. Не больно так, чтобы прям охренеть, но достаточно, чтобы тело напомнило: да-да, мужик, всё это не декорации. Ты здесь не зритель с попкорном. Ты платишь за каждый лишний шаг. Вот она, цена присутствия. Не красивая. Не героическая. Не как на плакатах, где персонажи стоят на фоне рассвета с гордыми лицами и развевающимися тряпками. Цена была вот такая: ссадины, синяки, усталость в мышцах, плохой сон, привкус рома во рту и грубый шрам на боку, который я заметил, когда повернулся к зеркалу чуть боком. Я задержал на нём взгляд и в памяти почему-то всплыла Челси. Не вся сцена целиком, не её лицо в деталях, а голос. Рыжая вредина, как обычно, сказала бы что-нибудь с этой своей смесью насмешки и неприятной правоты. “Мы убийцы, но мы не мишени.” Я усмехнулся уже почти без злости. — Интересно, как там эта рыжая вредина? Сказал — и сам замолчал. Не потому, что фраза была какой-то особенно тяжёлой. Просто в этой крепости любые мысли о тех, кто сейчас не рядом, последнее время стали звучать чуть иначе. Как будто за каждым именем стояла маленькая возможность, что однажды оно останется только именем. Я выдохнул и отвернулся от зеркала. — Хватит, — сказал себе. — Я в душ пришёл, а не на выставку собственных повреждений. Под струёй стало легче не сразу. Сначала вода ударила по плечам слишком резко, заставила втянуть воздух и выругаться сквозь зубы. Потом тело привыкло. Тепло потекло по шее, по спине, по синякам, по старым следам, смывая липкость кошмара, пот, вчерашнюю усталость и ту мерзкую пустоту, которая после сна о Юки всё ещё сидела где-то под рёбрами. Я стоял, упершись ладонью в стену, и просто дышал. Вода шумела достаточно громко, чтобы не слышать собственных мыслей во всех подробностях. За это ей можно было поставить твёрдую пятёрку. Я не стал задерживаться дольше нужного. Намылился, смыл с себя ночную муть, ещё раз сполоснул волосы, потом выключил воду и несколько секунд стоял в паре, чувствуя, как кожа снова становится моей, а не частью какого-то дурного сна. Полотенце было грубое, но сухое. Уже хорошо. Я вытерся, натянул свежие трусы, футболку, потом вернулся к привычному прикиду. Китель, джинсы, берцы. Всё то же самое. Никакой магии преображения. Просто человек собрал себя обратно в более-менее рабочее состояние и сделал вид, что так и было задумано. Когда я вышел в коридор, крепость всё ещё не спешила оживать. Пустые проходы, прохладный камень, редкие полосы света там, где утро уже добралось до щелей и окон. Где-то далеко скрипнула дверь. Потом снова тишина. Я прошёл пару поворотов, машинально прислушиваясь к шагам, голосам, любому признаку того, что сейчас кто-нибудь вынырнет из-за угла и потребует объяснить, почему у меня вид человека, которого ночью пытался сожрать собственный мозг. Никого. И хорошо. Потом я почувствовал запах. Еда. Не дым, не гарь, не что-то случайно подгоревшее до состояния боевого сигнала, а нормальный запах готовки. Мясо, горячее масло, что-то овощное, слабая сладость кукурузы. Желудок, который до этого делал вид, что умер вместе с моей вчерашней гордостью, вдруг подал осторожный признак жизни. — Ну надо же, — пробормотал я. — Организм вспомнил, что он не только страдать умеет. Запах вёл к кухне. Я дошёл туда без особых приключений и остановился в дверях. Всё было почти как всегда. Акаме стояла у плиты. Волосы заплетены в хвост, движения спокойные и точные, будто она не завтрак готовила, а выполняла задание, где ошибка могла стоить жизни. На ней был тот самый фартук с надписью Kumasan, настолько нелепо мирный на фоне всего, что я каждый раз внутренне спотыкался. Красноглазая убийца с Мурасаме, горой трупов за спиной, бегством от службы Империи, а поверх всего этого — фартук с медвежьей милотой. Жизнь, конечно, умеет издеваться над жанровой логикой. На сковороде что-то шипело. Акаме перевернула мясо одним коротким движением и даже не обернулась сразу, хотя я был уверен, что она услышала меня ещё в коридоре. — Здорово, — сказал я. — Доброе утро, — ответила она. Ровно. Спокойно. Без намёка на вчерашнее. Вот за это её одновременно хотелось уважать и подозревать в тайном мастерстве психологического давления. Акаме могла одним “доброе утро” сделать вид, что ничего особенного не случилось, и именно поэтому ты начинал помнить всё ещё отчётливее. Я вошёл внутрь, бросил полотенце на ближайшую спинку стула, потом одёрнул китель и посмотрел на неё. — Это ты меня вчера уложила в кровать? Акаме кивнула, не отвлекаясь от сковороды. — Я сказала тебе лечь. Ты попытался встать, но тебя резко вырубило. — Великолепно. Я потёр переносицу. — Значит, рассказ о себе способен усыпить даже меня самого. Она наконец посмотрела на меня. Не осуждающе. Не насмешливо. Просто посмотрела. И этого хватило, чтобы моя шутка повисла в воздухе чуть более жалко, чем я рассчитывал. — Ты был сильно уставшим, — сказала Акаме. — Да ладно тебе. Просто ром оказался сильнее философии. — И усталость. — Ладно. — сдался я. — Пусть будет усталость. Звучит менее позорно. Акаме снова повернулась к плите. Я заметил, что на столе уже лежали овощи, картошка, кукуруза, бекон, листья салата и какой-то листок. Всё было разложено аккуратно, без суеты. Как обычно у неё: если уж что-то готовится, то хаос имеет право существовать только до той секунды, пока Акаме не решила, что он мешает. Я подошёл ближе и засучил рукава кителя. — Что готовим? — На мне мясо, — сказала Акаме. — На тебе гарнир. Она коротко кивнула на листок. Я взял его и пробежал глазами по строчкам. Варёная картошка. Овощи. Огурцы. Морковь. Кукуруза. Мелко нарезанный бекон. Листья салата. Два бифштекса на тарелку. Я перечитал ещё раз, потому что с утра мой мозг, видимо, отказывался верить в увиденное без повторной проверки. — Акаме. — Что? — Это слишком жирно для завтрака, разве нет? Она повернула голову. Медленно. Без резкости. Без угрозы в движении. Но взгляд у неё стал именно такой, из рубрики: “Смертный, повтори-ка свою жалкую мысль, только чётче, чтобы я точно поняла, за что тебя сейчас морально казнить”. Я поднял обе руки. — Ладно-ладно. Сейчас будет всё. Завтрак чемпионов, убийц и людей с проблемами пищеварения. Акаме моргнула. — У тебя проблемы с пищеварением? — После такого завтрака появятся. Она посмотрела ещё секунду. — Тогда ешь медленнее. И снова вернулась к мясу. Я тихо фыркнул и занялся картошкой. Готовили молча. Не потому, что было нечего сказать. Как раз наоборот. После вчерашнего сказать можно было слишком много, а значит, лучше было не начинать без необходимости. Утро вообще плохое время для больших разговоров. Особенно когда накануне ты вытащил из себя столько гнили, что самому стало странно, как она там помещалась. Я поставил кастрюлю, налил воды, посолил на глаз и бросил картошку. Потом занялся овощами. Огурцы пошли тонкими ломтиками, морковь — аккуратными кусками, не настолько красивыми, как у Акаме, но и не так, чтобы меня выгнали с кухни за преступление против формы. Бекон пришлось нарезать мелко, и тут рука уже работала увереннее. С ножом у меня отношения были проще, чем с большинством людей. Сковорода рядом шипела. Акаме переворачивала бифштексы, следила за огнём, что-то проверяла, убирала лишнее движение ещё до того, как оно успевало стать лишним. Я краем глаза смотрел на неё. На хвост, на фартук, на спокойный профиль, на руки. Вчера эти же руки помогли мне не разложиться лицом в стол, сняли с меня берцы, собрали автомат, убрали бардак. Сегодня они жарили мясо. Завтра, возможно, будут держать Мурасаме и резать кого-то, кто даже не успеет понять, где ошибся. Нормальный такой быт. В мире, где завтрак и убийство могут идти по одному расписанию. Я хотел что-нибудь сказать. Что-то вроде “спасибо за вчера”. Простое, человеческое, не требующее философского приложения на три страницы. Не сказал. Не потому, что не хотел. Просто слово “спасибо” иногда звучит слишком маленьким для вещей, которые на самом деле значат больше. А иногда — слишком большим, потому что после него приходится смотреть человеку в глаза. Вместо этого я проверил картошку ножом. — Ещё пару минут. — Хорошо. Снова тишина. Где-то за пределами кухни крепость постепенно начинала просыпаться. Отдалённые шаги, приглушённый голос, скрип дерева. Но здесь пока было отдельное пространство: плита, стол, пар от кастрюли, запах мяса, овощи под ножом, Акаме рядом. И эта тишина была не пустой. В ней было всё, о чём мы оба не говорили. Шелли. Я даже не произнёс её имя внутри до конца. Мысль прошла вскользь, как больное место, которого случайно коснулся языком. На днях мы потеряли друга и товарища, а теперь стояли на кухне и готовили завтрак, потому что живые, сука, всё равно хотят есть. Вот такая мерзкая и честная механика мира. Я будто снова оказался в седьмой серии аниме. Только без экрана между мной и происходящим. Без возможности поставить на паузу. Без безопасной дистанции, где чужая смерть — это драматический поворот, а не пустое место за столом. Я сжал нож чуть сильнее, чем нужно, потом отпустил. Хватит. Не сейчас. Картошка сварилась. Я слил воду, дал пару секунд пару уйти, потом переложил всё в миску. Кукуруза уже была готова, бекон слегка подрумянился, овощи лежали нарезанные и слишком яркие для этой крепости. Акаме сняла мясо со сковороды, и запах стал таким плотным, что желудок окончательно решил простить мне существование. — Тарелки, — сказала она. — Уже. Я достал тарелки и поставил их на стол. Дальше пошло почти автоматически. Два бифштекса. Немного кукурузы. Варёная картошка. Сверху — мелко нарезанный бекон. Два листа салата сбоку. Пара кусочков моркови, чтобы всё это выглядело так, будто мы хотя бы делаем вид, что завтрак сбалансированный, а не является объявлением войны печени. Акаме поправила один лист салата на ближайшей тарелке. Я посмотрел на неё. — Серьёзно? — Он лежал неровно. — Конечно. Это ведь могло разрушить всю операцию. Она не ответила, но уголок её губ едва заметно дрогнул. И этого, как ни странно, оказалось достаточно. Я взял следующую тарелку и начал раскладывать еду дальше. Когда последняя тарелка заняла своё место на столе, кухня на несколько секунд стала выглядеть почти мирной. Почти. Запах мяса держался в воздухе плотным слоем, пар от картошки поднимался лениво, а утренний свет, пробивавшийся через окно, ложился на стол так, будто кто-то зачем-то решил напомнить: день всё равно начался. Какой бы ни была ночь. Я вытер пальцы о полотенце, бросил взгляд на тарелки и уже хотел сказать Акаме что-нибудь вроде “ну вот, желудочный терроризм готов”, но в коридоре послышались шаги. Не один человек. Сразу несколько. Сначала вошла Леоне. Она появилась в дверях с той своей привычной лёгкостью, будто даже утро после похорон товарища не могло полностью выбить из неё умение двигаться расслабленно. Волосы чуть растрёпаны, лицо сонное, но глаза уже живые. Не весёлые. Нет. Сегодня даже Леоне не тянула на обычную солнечную наглость. Но в ней всё равно оставалась эта упрямая животная способность держаться на ногах, улыбаться краем рта и смотреть на мир так, будто тот ещё не заслужил удовольствия видеть её сломанной. За ней вошёл Лаббок. Зелёные волосы в утреннем беспорядке, взгляд чуть мутный, но язык, уверен, уже был готов выдать какую-нибудь фигню, если обстановка позволила бы. Только обстановка не позволяла. Поэтому он ограничился коротким зевком, прикрыл рот тыльной стороной ладони и посмотрел на стол с таким выражением, будто пытался решить, насколько безопасно радоваться завтраку, когда в комнате всё ещё висит вчерашнее. Потом Булат. Вот этот, конечно, выглядел так, будто если и спал, то исключительно в качестве упражнения на дисциплину. Плечи ровные, походка уверенная, лицо спокойное. Не каменное, не безразличное. Просто собранное. У Булата вообще была эта редкая мужская привычка не делать из своей устойчивости спектакль. Он не давил ею на окружающих, не лез с громкими словами, но рядом с ним почему-то становилось чуть проще стоять прямо. Следом Тацуми. У него утро сидело на лице хуже всех. Он вошёл чуть тише остальных, бросил взгляд на стол, на Акаме, на меня, потом будто машинально поискал глазами ещё одно место, которого теперь не хватало. Слишком быстрый взгляд. Почти незаметный. Но я успел. Такие вещи после вчерашнего видишь даже против воли. Последней вошла Надженда. И вот с ней воздух на кухне стал чуть плотнее. Не так, чтобы кто-то напрягся открыто. Никто не взялся за оружие, не расправил плечи, не начал изображать сцену из дешёвой пьесы про офицерскую честь. Просто она вошла, и я сразу вспомнил мокрый камень под ногами, мёртвую Шелли, её ровный голос и свои слова, сказанные ей в спину. “Пошла ты знаешь куда со своими абсолютно пустыми речами?” Хорошо сказал. Чётко. Уверенно. С душой, мать его. Я встретился с Наджендой взглядом. Она тоже посмотрела на меня. Спокойно, прямо, без показного холода. Именно так, как смотрит человек, который прекрасно помнит каждое слово, но не собирается устраивать разборку перед всеми, потому что у него хватает мозгов не превращать утренний стол в поле для личного поединка. Я внутренне хмыкнул. А ведь забавно. Только сейчас по-настоящему дошло, что я послал генерала. Пусть бывшего, но генерала. И вдобавок своего командира. А кто я по сути? Инженер-сержант запаса, звание оставил в своём мире вместе с документами, долгами, идиотским будильником и всеми остальными прелестями нормальной цивилизованной помойки. Здесь я вообще непонятно кто. Пришелец из другого мира с тёмно-зелёным кирпичом на колёсах, который местные то “чудо-повозкой” называют, то смотрят на него как на одержимую телегу из страшилки. Человек без гражданства, без местной биографии, с машиной, оружием, длинным языком и уже оформленной по факту самоволкой, пусть и по делу, потому что топливо для кирпича само себя не найдёт. Очень достойно. Всего-то месяц варюсь в этом безумном котле под названием Ночной Рейд, а уже успел привезти труп товарища, послать начальника, договориться о похоронах, уйти в самовольный поиск горючего, вернуться с новыми проблемами и устроить ночью исповедь на тему “как я докатился до жизни такой”. Если так пойдёт дальше, к годовщине меня либо повесят на стену как учебное пособие по нарушению субординации, либо назначат ответственным за моральное разложение отряда. — Доброе утро, — сказала Надженда. — Доброе, — ответил я. Голос у меня вышел ровный. Почти. Леоне скользнула взглядом от меня к ней, потом к Акаме, потом снова к столу. Она всё заметила. Конечно заметила. Эта кошка могла сделать вид, что ей интересно только мясо, но мимо таких мелочей не проходила. — О, завтрак уже готов, — сказала она и попыталась вытянуть фразу в обычную лёгкость. — А я думала, придётся кого-нибудь будить ради еды. — Тебя едой можно будить без голоса, — сказал Лаббок, присаживаясь. — Просто оставить запах у двери, и ты сама придёшь. Леоне посмотрела на него с ленивой угрозой. — Лаббок, ты сейчас хочешь сказать, что я предсказуема? — Я хочу сказать, что у тебя отличный боевой инстинкт на мясо. — Хорошо выкрутился. — Я живу рядом с вами. Выкручиваться — базовый навык. Булат чуть улыбнулся, но промолчал. Тацуми сел рядом, всё ещё не до конца здесь. Надженда заняла своё место без лишних движений. Акаме сняла фартук не сразу, сначала проверила, всё ли разложено, потом поставила последнюю тарелку чуть ближе к краю стола. Я оглядел всех. Минус один человек. Вернее, минус две привычные вещи: Шелли и Майн, которая обычно умудрялась вносить в помещение такое количество раздражённой энергии, что воздух начинал ходить строем. Я опёрся ладонью о спинку стула. — А где наша принцесса с потрёпанными руками? Леоне вздохнула, уже без улыбки. — Майн ещё спит. — Или делает вид, — добавил Лаббок осторожно. — С неё станется. — Ей нужен отдых, — сказала Акаме. Коротко. Без обсуждений. Я посмотрел на неё. Она не подняла голоса, не добавила ничего лишнего, но в этой фразе уже стояла точка. Акаме вообще иногда умела говорить так, будто язык у неё не для общения, а для закрытия тем. — Ладно, — сказал я. — Дадим принцессе ещё пару минут царского сна. — Только не называй её так при ней, — сказал Тацуми. — Почему? Она уже пыталась меня за это убить? — Она попытается. — Значит, отношения развиваются стабильно. Леоне тихо фыркнула, и этот звук на секунду сделал кухню похожей на саму себя. Не до конца. Но хотя бы чуть-чуть. Мы сели. И началась еда. Обычно утро в Ночном Рейде не было похоже на семейную идиллию из дешёвых книжек. Леоне могла тянуться через полстола за добавкой так, будто правила приличия придумали лично её враги. Лаббок периодически открывал рот в неподходящие моменты и получал взглядом, словом или чем-то подручным. Тацуми то спорил, то задавал вопросы, то пытался успеть за ритмом людей, которые жили здесь дольше и уже знали, что в этой крепости даже завтрак может превратиться в брифинг, ссору или тренировку на выживание. Булат держал всё это своим спокойным присутствием, Надженда могла одним сухим замечанием вернуть разговор на землю, Акаме ела так, будто каждый кусок был частью важного плана. Сегодня всё было иначе. Не театрально. Не так, что все сидели с траурными лицами и демонстративно страдали над тарелками. Нет. Люди ели. Ножи касались тарелок, вилки подцепляли мясо, картошка исчезала кусок за куском, кукуруза хрустела, кто-то передавал соль, кто-то молча наливал себе воды. Обычный завтрак. Только разговоры не цеплялись. Лаббок пару раз явно хотел что-то сказать, но каждый раз останавливался, будто выбирал между привычной болтовнёй и здравым смыслом. Леоне ела медленнее обычного, хотя делала вид, что просто не спешит. Булат сидел ровно, но взгляд у него иногда уходил куда-то в сторону. Тацуми почти не поднимал глаз от тарелки. Акаме ела спокойно, как всегда, и именно это спокойствие выглядело сегодня почти вызывающе для тех, кто не понимал, сколько в нём на самом деле усилия. Надженда курила. Не за столом прямо над тарелками, но достаточно рядом, чтобы дым тянулся тонкой полосой к окну. Она держала сигарету в пальцах спокойно, как будто это тоже часть командирского снаряжения. Её взгляд пару раз останавливался на мне, но не задерживался надолго. Я ел и тоже молчал. Бифштекс получился вкусным. Акаме с мясом обращалась без сантиментов, но точно. Картошка не развалилась. Бекон оказался лишним только в теории, потому что на практике организм довольно быстро решил, что жирный завтрак после кошмара, вчерашнего рома и утренней душевой саморефлексии — это не преступление, а медицинская необходимость. Молчание не давило сразу. Оно просто сидело за столом вместе с нами. Как ещё один член отряда, которого никто не приглашал, но выгнать было некому. Я поймал себя на том, что считаю движения. Леоне режет мясо. Лаббок крутит вилку между пальцами, пока думает. Тацуми слишком долго жуёт один кусок. Булат передаёт ему воду без слов. Акаме аккуратно убирает с края тарелки крошку. Надженда стряхивает пепел. Я смотрю на всё это и понимаю, что не хочу сейчас ни шутить, ни спорить, ни лезть в чужую скорбь грязными сапогами. Даже у меня иногда срабатывает внутренний тормоз. Редко, но бывает. Видимо, не окончательно испортился. Когда завтрак закончился, первым от тарелки отодвинулся Булат. Он сделал это тихо, без резкого скрипа стула, и посмотрел на Тацуми. — Не спеши, — сказал он. — До тренировки ещё есть время. Тацуми кивнул, но выглядел так, будто слово “тренировка” сейчас одновременно держит его на ногах и раздражает. В такие дни людям хочется действия. Любого. Лишь бы не сидеть и не слушать, как внутри скребёт пустота. Леоне потянулась, размяла плечи и выдохнула. — Надо будет потом проверить западный коридор. Вчера там опять что-то скрипело. — Там всегда что-то скрипит, — сказал Лаббок. — Вот поэтому и проверим. Вдруг однажды это будет не крепость, а ты подглядываешь не там, где надо. Лаббок поднял палец. — Во-первых, я профессионал. Во-вторых, меня незаслуженно демонизируют. В-третьих— — В-третьих, ты сейчас договоришься, — спокойно сказала Надженда. Лаббок сразу сел ровнее. — Госпожа Надженда, я лишь защищаю своё честное имя. — Оно давно проиграло суд. — Суд был предвзятым. — Присяжные были все женщины отряда, — сказала Леоне. — Вот именно. Даже Тацуми коротко улыбнулся, хотя улыбка тут же потухла. Но она была. Маленькая, уставшая, почти виноватая перед вчерашним днём, но настоящая. Я посмотрел на стопку пустых тарелок, потом на Тацуми. — Тацуми. Он поднял глаза. — А? Я кивнул на посуду. — На тебе посуда. Он сначала не понял. Потом понял. — Почему на мне? — Потому что кто-то же должен. — Но я... — Ты ел? Ел. Живой? Живой. Руки работают? Работают. Поздравляю, ты идеально подходишь под требования должности начальника мойки тарелок. Леоне хмыкнула в кулак. Лаббок уже открыл рот, явно собираясь поддержать тему, но взгляд Акаме заставил его выбрать жизнь. Булат посмотрел на Тацуми с тем самым выражением старшего, который не вмешивается, потому что младшему полезно иногда получить бытовую задачу и не умереть от неё. Тацуми нахмурился. — Почему ты сам не можешь? — Потому что я готовил. — Акаме тоже готовила. — Акаме жарила мясо. Это священное действие. Людей после такого не отправляют мыть посуду. Это подрывает моральный фундамент отряда. Акаме посмотрела на меня. — Это неправда. — Возможно. Но звучит убедительно. — Не очень, — сказала она. — Утро, Акаме. Мой дар убеждения ещё не прогрелся. Тацуми вздохнул так, будто ему только что сообщили о новой тренировке с Булатом, но всё же начал собирать тарелки. — Ладно. Помою. — Вот, — сказал я. — Растёт человек. — Ты говоришь как старик. — Я эмоционально старше всех вас вместе взятых. — Это не повод командовать мной с посудой. — А я не командую. Я делегирую. Надженда смотрела на меня. Не с раздражением в чистом виде. Скорее с той самой сухой командирской оценкой, которая будто резала по слоям: где у человека шутка, где попытка разрядить воздух, где привычка спрятаться за наглостью, а где просто желание ткнуть палкой в систему и посмотреть, кто дёрнется. Я выдержал этот взгляд пару секунд, потом чуть повернул голову. — Начальник, не смотри на меня так. В кухне стало тише. Лаббок замер с тарелкой в руке, которую почему-то решил передать Тацуми лично, хотя до раковины было два шага. Леоне перестала улыбаться краем рта. Булат посмотрел то на меня, то на Надженду. Тацуми застыл у стола, явно не понимая, лучше ему сейчас уйти к посуде или стать частью мебели. Надженда медленно затянулась, потом выпустила дым в сторону окна. — А как именно я на тебя смотрю, Раст? Голос ровный. Даже слишком. Вот это мне в ней и не нравилось. Не потому, что плохо. Как раз потому, что хорошо. Надженда не разбрасывалась эмоциями, когда могла использовать спокойствие как оружие. Бывший генерал, мать её. Такие люди не повышают голос без необходимости. Они сначала дают тебе самому залезть в яму, потом спрашивают, удобно ли там стоять. Я откинулся на спинку стула. — Как человек, который мысленно уже написал на меня рапорт, дисциплинарное взыскание, некролог и меню на поминки. Леоне кашлянула, пряча смешок. Лаббок опустил глаза, но плечи у него подозрительно дёрнулись. Тацуми посмотрел на меня так, будто я только что добровольно вышел на дуэль с артиллерией. Надженда не улыбнулась. Но сигарета в её пальцах замерла на долю секунды. — Для рапорта мне не хватит местной формы, — сказала она. — Для взыскания — устава, который ты признаёшь. Для некролога — уверенности, что ты не прокомментируешь его с того света. Булат тихо усмехнулся. Лаббок не выдержал и выдохнул носом. — Вот это было сильно, госпожа Надженда. — Лаббок. — Молчу. Я посмотрел на Надженду и поднял палец. — Вот. Поэтому ты начальник. Умеешь бить туда, где смешно и неприятно одновременно. — Ты сам просил не смотреть на тебя так. — Я бы тебе кое-что сказал, начальник, — произнёс я, уже без улыбки, — вот только не здесь и не сейчас. Тишина снова сменила форму. Не стала тяжелее. Просто перестала быть бытовой. Надженда чуть прищурилась. Не угрожающе. Внимательно. — Тогда зачем начал? Хороший вопрос. Очень хороший. Настолько хороший, что на него нельзя было ответить очередной подколкой, не превратившись в полного идиота. Я провёл ладонью по краю стола, чувствуя под пальцами неровность дерева. Взгляд на секунду зацепился за пустое место, потом вернулся к Надженде. — Потому что есть вещь, которую лучше сказать сейчас, пока мы все не разбрелись по своим углам и не начали делать вид, что вчерашнее и позавчерашнее рассосётся само собой. Леоне уже не улыбалась. Лаббок тоже. Булат сидел спокойно, но его внимание стало плотнее. Тацуми всё ещё держал две тарелки и, кажется, боялся поставить их слишком громко. Акаме смотрела на меня без движения. Именно смотрела, а не просто слушала. После вчерашней ночи она, похоже, слишком хорошо понимала, когда я начинаю говорить не ради шутки. Надженда медленно погасила сигарету. — Говори. Я кивнул. — Я тебе не враг, начальник. И, если что, я про наш с тобой договор помню. И буду его соблюдать. У нас имеется общий враг в виде Империи, а значит, на ножах нам всем сейчас быть не в тему. Говорить это было неприятно. Не потому, что я считал сказанное ложью. Как раз наоборот. Неприятно было потому, что правдивые вещи иногда приходится вытаскивать через горло, как ржавую проволоку. — Я от своих слов не откажусь, — продолжил я. — То, что ты сказала тогда, для меня всё ещё звучит как пустая мишура поверх свежей смерти. Может, ты вкладывала в это другой смысл. Может, тебе как командиру надо было сказать именно это, чтобы люди не развалились. Я не знаю. Я не был на твоём месте. Но я был на своём. И на своём месте я услышал то, что уже слышал раньше. Слишком давно и слишком дорого. Поэтому сорвался. Надженда молчала. Хорошо молчала. Не перебивала, не оправдывалась, не подсовывала мне готовую формулировку, в которую можно было бы воткнуть злость. — Посылать тебя было лишним, — сказал я. — Это признаю. Поэтому не обессудь. Слова легли на стол не красиво. Ну и хрен с ними. Красиво — это когда люди заранее репетируют раскаяние перед зеркалом. У меня не было ни зеркала, ни желания украшать факт. Я послал командира. Командир пошла на уступку по похоронам. Мы всё ещё в одном отряде. Империя всё ещё хочет нас убить. Значит, надо хотя бы не помогать ей, перегрызая друг другу глотки в столовой. Надженда смотрела на меня долго. Потом взяла пачку, но новую сигарету не достала. Просто покрутила её в пальцах, будто это помогало удерживать мысли в нужном порядке. — Ты не первый, кто слышал пустоту там, где командир пытался удержать строй, — сказала она наконец. — И не первый, кто считает, что я должна была говорить иначе. Лаббок опустил взгляд. Очень быстро. Почти незаметно. Но Надженда, уверен, заметила. — Возможно, я действительно сказала это слишком рано, — продолжила она. — Возможно, не теми словами. Но у меня не было роскоши говорить только то, что хотелось бы услышать каждому. Люди смотрели на меня. И если бы я развалилась вместе со всеми, пользы от этого не было бы никому. Она не повышала голос. Именно поэтому её слышали все. — Шелли была частью Ночного Рейда, — сказала Надженда. — Не инструментом. Не расходом. Не строкой в отчёте. Я это знаю. И если ты решил, что я забыла, то ты ошибся. Я не отвёл взгляд. — Не решил. — Но услышал именно так. — Да. Надженда кивнула, будто я подтвердил нечто, что она и так уже поняла. — Тогда я принимаю твоё признание. И твоё напоминание тоже. — Какое именно? — Что у нас есть общий враг. Она посмотрела на остальных. — И что нам действительно не время стоять на ножах внутри отряда. Леоне медленно выдохнула, словно только сейчас позволила себе расслабить плечи. Лаббок тихо пробормотал что-то нечленораздельное, но, к его чести, не попытался превратить момент в шутку. Булат едва заметно кивнул. Тацуми наконец поставил тарелки на край мойки, причём аккуратно, будто боялся спугнуть наступившее перемирие. Акаме ничего не сказала. Но она смотрела на меня иначе, чем утром у плиты. Не мягче. Скорее внимательнее. Как будто ещё одна маленькая деталь в её голове встала на место. Я отодвинул стул и поднялся. — Отлично. Раз дипломатический цирк окончен, пойду будить нашу пострадавшую принцессу. А то еда остынет, и Акаме потом будет смотреть на всех так, будто мы лично оскорбили мясо. — Я так не смотрю, — сказала Акаме. — Смотришь. Просто редко. — Раст, — сказала она. — Всё, понял. Иду. Леоне всё-таки улыбнулась. — Удачи. Если Майн кинет в тебя чем-нибудь, не умирай. — У неё руки в бинтах. — Она найдёт способ. — Верю. Я вышел из кухни под тихий звук воды. Тацуми всё-таки приступил к посуде. Хороший парень. Ещё слишком живой внутри для нашей профессии, но хороший. Такие обычно либо быстро ломаются, либо становятся крепче, чем сами думали. Иногда и то и другое сразу. Коридор встретил меня прохладой. После кухни, запаха мяса и плотных взглядов каменные стены казались почти честными. Они хотя бы не делали вид, что у них нет трещин. Я шёл к комнате Майн и слушал, как за спиной постепенно возвращаются приглушённые звуки: посуда, вода, чей-то тихий голос, короткий ответ Акаме. Нормальная база. Нормальные убийцы. Нормальное утро после ненормальной смерти. Комната Майн находилась не так далеко, но путь всё равно успел дать голове пару лишних секунд для мыслей. Я не любил будить людей. Есть в этом что-то неприятное. Особенно когда человек спит не от лени, а потому что тело и мозг наконец нашли способ не быть в реальности хотя бы немного. Но завтрак был завтраком, травма травмой, а оставлять её одну в комнате, где она будет лежать, злиться, вспоминать Шелли и делать вид, что ей никто не нужен, — идея так себе. Я остановился у двери и постучал костяшками. — Ваше розовое высочество, подъём. Тишина. Я подождал. — Майн. Хватит изображать спящую легенду. Еда готова. Снова тишина. За дверью что-то едва слышно шевельнулось. — Я знаю, что ты не умерла, — сказал я. — Во-первых, Акаме бы уже знала. Во-вторых, ты бы умерла громче и с обвинениями в адрес половины мира. Глухой голос из-за двери ответил не сразу. — Отвали. Жива. И даже в хорошем настроении по своим меркам. — Не могу. Меня прислала судьба, завтрак и, возможно, чувство ответственности, хотя в последнее я сам не верю. — Я не хочу есть. — Это не вопрос желания. Это вопрос восстановления организма, боеспособности и того, чтобы Акаме не пришлось потом снова кормить тебя холодной едой. Молчание стало другим. Попал. — Я могу есть сама, — буркнула Майн из-за двери. — Конечно можешь. Ты у нас вообще можешь всё. Спать до обеда, стрелять из Тыковки, спорить с реальностью и смотреть на людей так, будто они виноваты в своём рождении. Но сейчас давай без героизма. У нас ещё будет время для скорби по Шелли. И для злости. И для всего остального. А сейчас иди есть. Слова вышли тише, чем я планировал. Никакого пафоса. Просто факт, который сам по себе был мерзким: время для скорби ещё будет. Потому что скорбь никуда не денется. Она не убежит, пока Майн завтракает. Не обидится, что её отложили на двадцать минут. Будет ждать, сука, терпеливо, как налоговый инспектор. За дверью снова что-то шевельнулось. — Дай мне пару минут, — сказала Майн. — Даю две. Потом начну читать лекцию о пользе картошки для революционной борьбы. — Только попробуй. — Вот и мотивация появилась. Я отошёл на шаг и прислонился плечом к стене. Пара минут растянулась чуть дольше, но я не стал стучать снова. Внутри слышались приглушённые звуки: шаги, возня, шорох ткани. Для человека с двумя потрёпанными руками любое простое действие превращалось в маленькую военную операцию. Особенно если этот человек был Майн, которая скорее сожрёт собственную гордость с солью, чем попросит помочь там, где можно не просить. Дверь открылась. Майн вышла опрятная. Вот именно это было самым в её стиле упрямым. Руки в бинтах, левая в гипсе на косынке, правая двигается так, будто каждое движение надо согласовывать с болью, Волосы приведены в порядок, одежда сидит как надо, взгляд острый, подбородок поднят. Если уж мир решил увидеть её слабой, он должен был получить за это хотя бы максимально отредактированную версию. Она посмотрела на меня снизу вверх. — Чего уставился? — Проверяю, не спрятала ли ты где-нибудь оружие, чтобы отомстить за “принцессу”. — Захочу — и без оружия справлюсь. — Верю. Пойдём, пока картошка не вошла в историю как жертва твоего характера. Она фыркнула и пошла рядом. Медленнее обычного. Очень заметно медленнее, хотя старалась делать вид, что это просто она не спешит. Я не предложил руку. Не потому, что не хотел, а потому что иногда помощь, предложенная вслух, звучит как оскорбление. Особенно для таких, как Майн. Поэтому я просто пошёл в её темпе, будто так и надо. На кухне осталось трое. Акаме сидела за столом. Ровно, спокойно, перед ней стояла тарелка Майн, которую она, конечно, не дала убрать. Тацуми мыл посуду у раковины с видом человека, который пытается вложить в каждую тарелку хоть какой-то порядок, потому что внутри порядка пока не завезли. Вода шумела, фарфор звякал, рукава у него были закатаны. На его лице держалась сосредоточенность, но плечи выдавали усталость. Акаме подняла взгляд. — Майн. — Я пришла, — буркнула та. — Не надо смотреть так, будто я сбежала с лечения. — Ты не сбежала. — Вот именно. Я отодвинул ей стул. Майн посмотрела на меня подозрительно. — Я могу сама сесть. — Никто не спорит. — Тогда зачем? — Стул тяжело переживает утро. Я поддерживаю мебель. Тацуми у раковины тихо хмыкнул, но тут же сделал вид, что это вода шумит. Майн села, аккуратно устроив загипсованную руку на косынке так, чтобы она не тянула плечо. Правая рука двинулась к ложке. Медленно. Упрямо. Так, будто сейчас на кону стояла не картошка, а независимость малой артиллерийской державы. Я прислонился к краю стола, не вмешиваясь. Акаме тоже молчала. Майн подцепила ложкой кусок картошки. Почти удачно. Ложка дрогнула, картошка соскользнула обратно на тарелку, а сама ложка чуть не вылетела из пальцев. Майн успела удержать её, но по лицу стало видно, что лучше бы в этот момент рухнула вся крепость, чем кто-то заметил. Заметили все. Даже Тацуми обернулся на звук. Майн застыла. — Не смотрите. Я поднял взгляд к потолку, изображая глубокий интерес к балкам. — Я вообще изучаю архитектуру. Тацуми поспешно отвернулся к посуде. — Я мою. Акаме спокойно взяла ложку. Не резко. Не с жалостью. Просто взяла, подцепила кусок картошки и протянула к Майн. — Майн. Та сжала губы. — Я могу есть сама. — Ты то же самое говорила вчера, — сказала Акаме. — Еда остыла. Майн покраснела не от смущения, скорее от злости на обстоятельства, на бинты, на собственные руки и, возможно, на всю вселенную, которая решила устроить ей кормление с ложки при свидетелях. — Это было вчера. — Твои руки ещё не зажили. — Я знаю. — Тогда ешь. Акаме держала ложку спокойно, будто это не бытовая сцена, а точный и неизбежный вывод из известных фактов. Рука травмирована. Еда нужна. Самостоятельно есть трудно. Значит, помощь. Всё. Никакого унижения, никакой драмы, никакого “бедная Майн”. Просто действие. Майн несколько секунд смотрела на ложку так, будто та предала революцию. Потом поморщилась. — Так и быть. Она открыла рот. Акаме поднесла ложку, Майн съела картошку и тут же отвернулась с видом человека, который делает всем огромное одолжение. Я усмехнулся. Не широко. Только краем рта. — Что? — тут же спросила Майн. — Ничего. — У тебя лицо для “ничего” слишком довольное. — У меня лицо человека, который рад, что завтрак не пропадает. — Смотри, как бы тебе самому ложкой не прилетело. — С твоими руками? Опасность оцениваю как умеренную. Она прожгла меня взглядом. Акаме уже набирала следующую ложку. — Майн. — Да ем я, ем. Тацуми снова обернулся. Он смотрел не на Майн даже. На Акаме. На то, как она спокойно кормит её с ложки. На то, как без лишних слов делает то, что нужно. На её ровное лицо, на аккуратное движение руки, на отсутствие слёз, истерики, дрожи. И я почти физически почувствовал, как в его голове складывается та самая мысль. Шелли мертва. А Акаме так спокойна. Я видел этот эпизод. Начало седьмой серии после опенинга. Тацуми у раковины, посуда, вода, Майн за столом, Акаме кормит её, и мальчишка внутри себя пытается понять, как люди вообще продолжают двигаться после такого. Как можно стоять, есть, мыть тарелки, помогать другому человеку, когда вчера в отряде стало на одного меньше. И дальше его мысль уйдёт к Серью Юбикитас. К той девушке из столицы, которая когда-то помогла ему, когда он заблудился. Вежливая. Улыбчивая. Правильная. С этими светлыми глазами фанатичной праведности, за которой сидело такое чудовище, что его не сразу распознаешь, если у тебя ещё есть привычка верить людям по лицу. Тацуми сейчас осознавал, насколько тяжело быть наёмным убийцей. Я внутренне фыркнул. Это да, Тацуми. Я сам в шоке. Причём я-то, в отличие от тебя, вроде как уже должен был быть морально подготовлен. Меня ведь однажды пытались затащить в подобный лагерь на постоянной основе после месячной стажировки. Правда, нихрена он не пионерский был. Там никто не завязывал галстуки, не маршировал под бодрые песни и не рассказывал детям про светлое будущее. Там людей учили делать вещи, после которых нормальные сны заканчиваются надолго. Правда потом этот лагерь под ноль расхерачила авиация. Всех. До единого. И вот теперь я стоял на кухне Ночного Рейда, смотрел, как Акаме кормит Майн картошкой, как Тацуми моет посуду и пытается переварить смерть Шелли, и думал, что жизнь, конечно, очень любит ходить кругами по старым ожогам. Только здесь было ещё хуже. Потому что Серью тогда была не одна. В каноне, который я помнил, на той площади были Серью, Коро, Шелли, Майн и начало той самой пустоты, которая потом расползлась по отряду. Не было тех девчонок. Тех, которых я собственными руками сжёг зажигательной бомбой, когда вытаскивал Шелли, умирающую у меня на руках, с городской площади. Они не должны были там быть. Или должны? Память мерзко дёрнулась. Где-то на краю всплыл один кадр. Не сцена даже, а кусок страницы. Фон. Чужие лица за основным действием. Девушки в форме, мелькнувшие рядом с Серью или где-то в её окружении, настолько неважные для сюжета, что нормальный читатель даже не задержал бы на них взгляд. Массовка. Чернила. Пара линий. Декорация для мира, где настоящие персонажи страдают красиво и по расписанию. А если это были они? Если канон не изменился, а просто развернулся той стороной, которую я тогда не заметил? Или изменился именно потому, что я здесь? Вопрос неприятно зацепился за внутренности. Я уже принял решение. Не спасать тех, кому на роду суждено умереть. Не играть в бога, не выдёргивать сюжет за нитки, не превращать этот мир в личный аттракцион. Максимум — не дать им уйти пустыми. Дать последний тёплый момент, если успею. Последний нормальный день. Последний нормальный разговор. Последний шанс быть не просто расходником в чужом трагическом механизме. С Шелли так и вышло. Насколько было в моих силах. Не спас. Но и не дал ей исчезнуть как строчке в списке потерь. А дальше? Сегодня-завтра по канону в столицу должна вернуться Эсдес после разгрома северных племён. Ледяная королева, любимица тех, кто в моём мире умудрялся смотреть на ходячий геноцид и видеть только фигуру, глаза и форму. Она приедет, получит очередную порцию внимания, а потом через некоторое время в игру войдёт её Троица Зверей: Ливер, Няо и Дайдара, с целью устроить подставные убийства в попытке измазать Ночной Рейд грязью и выставить нас беспредельщиками, которые режут кого попало. В каноне это было понятно. Жестоко, но понятно. Здесь же у меня была машина, которой не должно существовать. Моя самоволка по части поиска горючего для машины и казнь Занка моими же руками. Сайдвиндер в руках того, кого не было в каноне, потому что после сюжета приквела его следы теряются. Мёртвая Шелли, чья смерть всё равно случилась, но иначе по краям. Подручные Серью, которых я сжёг. И Онест, который, если он не полный идиот, уже должен был слышать о тёмно-зелёном чуде ездящем без лошадей. Канон треснул? Или я просто наконец начал видеть трещины, которые всегда были в стене? — Раст. Голос Акаме вернул меня в кухню. Я моргнул. Майн смотрела на меня подозрительно. Акаме держала ложку на полпути к её тарелке. Тацуми у раковины тоже повернул голову, будто я слишком долго молчал не тем молчанием. — Что? — спросил я. Акаме смотрела спокойно. — Ты задумался. — Со мной такое бывает. Иногда даже с последствиями. — Лицо было неприятное, — сказала Майн. — Спасибо. Всегда приятно получить честную оценку внешности с утра. — Я не про это. — Знаю. Майн нахмурилась, но не стала добивать. Возможно, потому что Акаме уже поднесла ей следующую ложку, и сопротивляться двум фронтам сразу было неудобно. Тацуми снова повернулся к посуде, но теперь двигался медленнее. Мысль о Серью, уверен, уже села ему на плечи. Не та мысль, которую можно стряхнуть. Он знал её лицо. Знал её голос. И теперь должен был сложить это с тем, что она сделала с Шелли. Добро пожаловать в профессию, парень. Здесь враг не всегда приходит с табличкой “чудовище”. Иногда он улыбается, помогает тебе найти дорогу, говорит правильные слова и искренне верит, что разрывает людей во имя справедливости. А иногда чудовище сидит внутри тебя самого и очень убедительно объясняет, почему следующего человека надо убить первым. Я оттолкнулся от стола. — Ладно. Раз принцесса ест, посуда моется, а кухня ещё не сгорела, моя миссия временно выполнена. — Я не принцесса, — сказала Майн с набитым ртом, но достаточно разборчиво, чтобы вложить в это презрение. — Конечно. Ты огнестрельная знать. — Раст. — Всё, молчу. Акаме посмотрела на меня, потом на Майн. — Ешь. — Да ем я, — буркнула Майн. Тацуми тихо поставил очередную тарелку сушиться. Вода стекала с его пальцев, падала в раковину мелкими ударами, и каждый такой звук почему-то казался слишком отчётливым. Я задержался у двери. Хотел уйти. Правда хотел. Но взгляд снова зацепился за эту картину: Акаме с ложкой, Майн, которая делает вид, что ей не нужна помощь, Тацуми у раковины, утренний свет на столе, пустой стул где-то на краю привычного порядка. Седьмая серия, значит. Только теперь я стоял внутри кадра. И где-то впереди уже двигались новые фигуры, которых остальные ещё не видели. И новые решения, за которые потом придётся платить кожей, нервами и, возможно, ещё чьими-то именами. Я тихо выдохнул. Нет, канон не был рельсами. Скорее минным полем. Можно помнить примерную карту, можно знать, где в теории стоят растяжки, можно даже заранее обходить самые очевидные места. Но стоит тебе поставить ногу чуть иначе, как земля вдруг напоминает, что карта была нарисована не для тебя. — Раст? — спросил Тацуми. Я посмотрел на него. — М? — Ты точно в порядке? Вопрос был простой. Опасный именно этим. Я мог ответить честно. Мог сказать, что нет, нихрена я не в порядке, потому что ночью видел Юки, утром считал синяки, за завтраком мирился с бывшим генералом, а теперь стою и думаю о том, какие куски будущего уже ползут к нам из Столицы. Мог сказать, что понятия не имею, что будет дальше, потому что канон либо треснул, либо всегда был шире, чем я помнил. Мог сказать, что мне страшно. Но это была кухня. Утро. Майн ела с ложки. Акаме смотрела слишком внимательно. Тацуми и так получил достаточно новых трещин в голове. Я усмехнулся краем рта. — В пределах допуска. Он не понял. Ну и хорошо. Акаме, кажется, поняла чуть больше, чем надо. Я кивнул им и вышел в коридор, оставив за спиной шум воды, тихое бурчание Майн и спокойный голос Акаме, которая снова сказала ей есть, пока не остыло. После кухни воздух казался холоднее. Не морозным, конечно. Просто другим. Внутри ещё держался запах еды, жареного мяса, воды, человеческого присутствия, а здесь уже тянуло камнем, деревом, старой пылью и тем особым запахом базы, где люди живут не столько домом, сколько между вылазками. Я спустился ниже, прошёл по знакомому коридору и машинально проверил, не идёт ли кто навстречу. Никого. Видимо, завтрак ещё держал тех, кто проснулся, а остальные либо спали, либо занимались тем, что в Ночном Рейде называлось отдыхом и слишком часто выглядело как подготовка к следующему риску. У выхода из крепости воздух ударил в лицо прохладой. Я остановился на пару секунд у двери, втянул носом утро и только тогда услышал звуки с тренировочной площадки. Глухой удар дерева по дереву. Свист рассекаемого воздуха. Тяжёлый шаг. Разворот. Ещё один удар, уже ниже и резче, будто человек не просто махал палкой, а вёл бой с противником, которого видел только он. Булат. Кто бы сомневался. Я двинулся к площадке, не особенно торопясь. После плотного завтрака и всей этой утренней дипломатии организм снова начал вспоминать, что вчера он хотел умереть от усталости, а сегодня его, возможно, снова заставят работать. Никакой трагедии. Обычный круговорот: тебя бьют, ты моешься, ешь, снова идёшь туда, где тебя будут бить уже в учебных целях. На площадке Булат был один. Он стоял с голым торсом, уже весь потный, словно занимался тут не пять минут, а с того момента, как солнце только подумало подняться. Кожа блестела на плечах и груди, мышцы перекатывались под ней не показушно, а рабоче, как у человека, который привык к оружию, броне и собственному телу настолько, что между ними давно не было лишних переговоров. В руках у него был самый обычный деревянный шест, но двигался он с ним так, будто держал не палку, а настоящее копьё. Неунтот. Дополнительное оружие Инкурсио. Длинное, смертоносное, почти продолжение самой брони. Здесь, без активированного тейгу, Булат, видимо, заменял его тем, что было под рукой. Шест свистел в воздухе, уходил в широкий круг, резко останавливался, нырял вниз, взлетал к плечу и снова бил по воображаемой линии, где у нормального противника уже давно открылся бы живот, грудь или горло. Я видел его тренировки и раньше. Да что там, я сам уже не раз становился для Булата живым мешком с претензией на сопротивление, когда он учил меня рукопашке. Но смотреть со стороны всё равно было полезно. Когда дерёшься с ним, половину времени занят тем, чтобы не потерять зубы и достоинство одновременно. А со стороны можно было увидеть структуру: как он переносит вес, как держит дистанцию, как не даёт корпусу раскрыться лишний раз, как каждое движение будто оставляет за собой место для следующего. Не красивый танец. Не цирк. Работа. И от этого почему-то стало тяжелее. Потому что следующим после Шелли по расписанию канона должен быть он. Булат. Стоит сейчас на площадке, весь потный, живой, сильный, с шестом в руках, а где-то впереди уже ждёт пароход с Троицей Зверей и та сцена, где всё пойдёт так, как должно пойти, если этот мир ещё держится хотя бы за часть старой линии. По идее, меня рядом с Булатом и Тацуми на том пароходе быть не должно. Вообще. И самое паршивое в том, что именно так, возможно, и надо. Если Инкурсио не перейдёт к Тацуми, весь дальнейший канон может рассыпаться к едрене-фене уже там, на воде, задолго до тех точек, где ещё можно хотя бы понимать, что происходит. Тацуми без Инкурсио — это уже не просто небольшое отклонение. Это обрушение несущей стены. Дальше всё пойдёт не по трещинам, а по завалам, и я уже не буду знать даже примерного направления минного поля. Но остаётся другой вопрос. Что дать Булату? Не спасти. Не сорвать сцену. Не полезть туда, где моё вмешательство может убить не только его, но и всех дальше по цепочке. А дать ему что-то до того момента, чтобы он не ушёл пустым. Чтобы у него тоже был свой последний кусок человеческого, нормального, настоящего. Не навязчивый, не с надписью “прости, брат, скоро ты канонично умрёшь”, а такой, чтобы он просто прожил ещё один день не только как воин, наставник и тот, кто должен передать свой тейгу Тацуми. Булат резко развернулся, шест остановился в нескольких сантиметрах от деревянного столба, и только тогда он посмотрел на меня. — Долго будешь стоять с таким лицом, будто считаешь мои ошибки? Я моргнул. — А они были? — Значит, всё-таки считал. — Нет. Задумался. Булат опустил шест, положил его на плечо и улыбнулся той своей широкой, уверенной улыбкой, которая обычно заставляла Тацуми одновременно воодушевляться и нервничать. — О чём? Я прошёл ближе, остановился у края площадки и посмотрел на следы на земле. Там, где он двигался, пыль была сбита в плотные дуги, как будто площадка сама запоминала его траектории. — О том, что сейчас тяжко, на самом деле, — сказал я. — Мы понесли потери. Думаю, нет нужды напоминать, кто ушёл. Улыбка Булата не исчезла сразу, но стала тише. Не натянутой. Просто ушла туда, где у него жила серьёзность. — Нет, — сказал он. — Не нужно. Он поставил шест вертикально, оперев конец в землю, и несколько секунд смотрел куда-то в сторону крепости. На фоне утреннего света он выглядел почти как статуя какого-нибудь нормального героя из книжек, которому повезло родиться не в нормальной книжке. — Раст, — продолжил Булат, — я скажу прямо. Несмотря на твой позавчерашний выпад в адрес Босса, ты поступил правильно. Я посмотрел на него. — Даже так? — Даже так. Ты вытащил Шелли из того месива. Ты настоял, чтобы с ней простились по-человечески. В такие моменты люди иногда цепляются за правила, приказы, за то, что проще произнести вслух. Но ты напомнил о том, о чём нельзя забывать. — О мёртвых? — О живых тоже, — сказал Булат. — Живым нужно знать, что если они не вернутся, их не оставят там, где они упали. Это многое значит. Я отвёл взгляд. Вот так просто. Без пафоса, без речи на мокром камне, без попытки сразу приделать смысл к смерти. Просто: живым нужно знать. Иногда Булат умел попасть точнее, чем хотелось. — Ты ведь служил в своём мире? — спросил он. Я усмехнулся. — Если совсем официально и с тем пафосом, которым у нас любили кичиться всякие попрошайки на улицах, особенно по праздникам, то я инженер-сержант запаса, официально признанный ветеран боевых действий, кавалер ордена “За личное мужество” и награждённый медалью “За разминирование” как сапёр. Если тебе это о чём-то говорит. Булат смотрел на меня внимательно, уже без улыбки. Не как человек, которому перечислили красивые слова на чужом языке, а как военный, который услышал за ними структуру: звание, служба, боевой опыт, награды, специальность. — Значит, ты не просто пришелец с чудо-повозкой и дурной привычкой спорить с командирами, — сказал он. — Ты ещё и солдат, которого в твоём мире признали достаточно серьёзно, чтобы отмечать за храбрость. — Не переоценивай. В моём мире награды тоже иногда раздают не тем, кто заслужил, а тем, кого удобно показать. — Но тебе дали не за удобство? Я пожал плечами. — Там было грязно. Я сделал работу. Кто-то решил, что это достойно железки на грудь. — Солдаты часто так говорят о вещах, которые не хотят произносить иначе. — Бывшие солдаты. Булат чуть наклонил голову. — Бывших не бывает. Я фыркнул. — Вот это хотел сказать я. — Тогда мы согласны. — Опасное начало разговора. Он усмехнулся. — Я сам бывший капитан имперской армии. Так что отчасти понимаю, о чём ты говоришь. Только скажи мне, кто такой сапёр? — Тот, кто работает со взрывчаткой. Мины, растяжки, заряды, снаряды, ловушки. Всё то, что должно рвануть не тогда, когда хочется тебе, а тогда, когда это задумал какой-нибудь изобретательный мерзавец. Помнишь штуку, которую я вам всем показывал? — Такое сложно забыть. — Вот. Я из тех, кто умеет их ставить, обезвреживать и иногда очень убедительно объяснять людям, почему не стоит наступать туда, куда их тянет героизм. Булат кивнул, и в его взгляде появилось нечто вроде уважения без лишней торжественности. — У нас таких людей тоже ценили бы. Особенно те, кто ещё не потерял ноги из-за чужой хитрости. — В моём мире ценили, пока удобно. Потом вспоминали по праздникам и просили не мешать красивым речам. Булат посмотрел на меня с лёгкой усмешкой, но глаза оставались серьёзными. — Раст, а ведь наши с тобой миры не так уж сильно отличаются. — Вот и мне иногда кажется, что я не в другой мир попал, а просто в очень агрессивную историческую реконструкцию с магическим оружием. Он тихо рассмеялся, потом снова взял шест обеими руками, но не продолжил тренировку. Вместо этого провёл ладонью по дереву, будто собираясь с мыслями. — Моим командиром и соратником был один человек, — сказал Булат. — Его звали Ливер. Он был генералом. И великим человеком. Имя легло между нами так, будто я уже слышал его не один раз. Ливер. Конечно. Я заставил лицо остаться спокойным. — Великим? — Да. Не только сильным. Сила сама по себе мало что значит, если человек не знает, ради чего её использует. Ливер знал. Он заботился о солдатах, не бросал людей просто потому, что так удобнее отчёту, и не прогибался перед теми, кто считал, что должность можно купить вместе с чужой честью. Мы через многое прошли. Операции, границы, подавление мятежей, грязь, которой в официальных сводках не бывает. Я видел, как он принимает решения, когда каждый вариант плох. Видел, как он говорит с людьми после боя. Видел, как отказывается от лёгкого пути. Булат замолчал на секунду. На площадке было тихо. Даже ветер будто решил не встревать. — Однажды новый премьер-министр попытался купить его, — продолжил он. — Не прямо на столичной площади, конечно. Такие вещи не делают грубо, если хотят сохранить лицо. Через людей, через обещания, через намёки, через “возможности”. Ливер отказался. — Онест, — сказал я. Булат посмотрел на меня. — Ты уже слышал это имя достаточно часто, чтобы понимать. — Слишком часто. — Тогда ты понимаешь, чем всё закончилось. Ливера разжаловали и арестовали за то, что он не принял взятку. Обвинили так быстро, будто приговор был готов ещё до разговора. Его увезли в столицу на суд. Я был там, когда это случилось. Он говорил ровно, но рука на шесте сжалась сильнее. — Его даже толком не выслушали, насколько я знаю. Просто забрали. Великий генерал, человек, которому многие обязаны жизнью, оказался преступником в тот момент, когда стал неудобен. С тех пор я его больше не видел и ничего не слышал о нём. Возможно, его казнили по приказу Онеста. Нет, Булат. Не казнили. Ты скоро его увидишь. И я, увы, не имею права сказать тебе об этом. Эта мысль встала поперёк горла, как кость. Потому что сказать хотелось. Не ради изменения канона даже, а просто по-человечески. Перед тобой стоит мужик, который считает своего командира мёртвым или сгнившим в имперской темнице, а ты знаешь, что тот жив, что он стал частью Троицы Зверей, что их встреча будет не разговором старых сослуживцев, а боем насмерть. Знаешь и молчишь, потому что любое слово может изменить слишком много. Вот она, мерзость знания. Не мудрость. Не преимущество. Иногда просто грязный кляп во рту. — А потом пришли и за мной, — сказал Булат. — Обвинение выдвинули позже. Не сразу. Сначала, видимо, нужно было убрать Ливера, потом посмотреть, кто ещё может оказаться неудобным. Меня арестовали как преступника. Только у меня уже был Инкурсио. Я смог сбежать при помощи своего тейгу. После этого назад дороги не было. — Поэтому Ночной Рейд. — Поэтому Ночной Рейд, — подтвердил он. — Не сразу всё стало просто. Я не проснулся однажды с мыслью, что буду называть бывшую империю врагом и сражаться рядом с убийцами. Но когда видишь, как система пожирает лучших людей и награждает худших, выбор становится яснее. Я посмотрел на крепость. Там, за стенами, Майн сейчас ела с ложки, Тацуми мыл посуду, Акаме сидела рядом. Надженда наверняка уже курила и думала о следующем ходе. Леоне и Лаббок, возможно, снова спорили о чём-то бытовом, чтобы не думать слишком громко. — Да, — сказал я. — Знакомая механика. Булат подбросил шест и поймал его в другую руку. — Раз уж мы оба такие заслуженные бывшие, может, проверим, не заржавел ли один инженер-сержант после завтрака? Я посмотрел на него, потом на площадку, потом на собственные руки. — Холодно ведь. Булат вскинул бровь. — Это сейчас сказал человек, который мне представлялся ветераном боевых действий? — Ветераны тоже имеют право не любить холодный воздух по утрам. — Ты говоришь не как сержант, Раст, а как человек, которого слишком долго держали возле тёплой печки. На площадку шагом марш. Я фыркнул. — Так точно, капитан. Китель полетел на ближайшую скамью. Следом футболка. Холод тут же прошёлся по коже, на секунду заставив плечи напрячься, но тело быстро приняло реальность и перестало ныть. Я снял берцы, потом носки, оставив их рядом аккуратнее, чем обычно, потому что Акаме, видимо, своим утренним порядком заразила даже мою бытовую лень. Булат смотрел на мои ноги с таким видом, будто этот вопрос давно сидел у него в голове и сейчас получил официальный повод выйти наружу. — Раст, всё хотел спросить. Зачем ты каждый раз снимаешь обувь? Я размотал бинты для рук, проверил ткань и начал наматывать первый слой на костяшки. — Так я лучше чувствую землю под ногами. Сцепление, вес, поворот, момент, когда опора начинает уходить. В обуви тоже можно, но босиком контроль честнее. — Тебя так научили? Я затянул бинт на правой руке чуть сильнее, чем нужно. — Да. Булат ждал. Нормальный человек, может, и отстал бы. Булат не давил, но и не делал вид, что вопрос исчез. В этом была разница. Он умел оставлять рядом место для ответа. Я выдохнул. — Раз сказал Акаме, то и тебе скажу. Меня однажды обманом затащили на подмогу отряду наёмников, который мне преподнесли как военный спецотряд. Так что мне на самом деле не в первой состоять в отряде наёмных убийц. Пускай и стаж там был совсем крошечный. Давно это было, почти семь лет назад. Булат уже не улыбался. — В чём заключался обман? — Командир военной базы, где я служил, сдал меня этому отряду в аренду. Просто потому, что у них убили сапёра за несколько дней до этого, а им в срочном порядке нужна была замена. Ну я и попался под руку. Молодой, а уже с опытом к тому времени. Мне объяснили, что это совместная операция, что всё согласовано, служба такая служба. А потом оказалось, что эти люди не совсем армия. Вернее, совсем не армия. Наёмники. И задачи у них были соответствующие. Булат слушал тяжело. Не в том смысле, что ему было скучно. Наоборот. Он слушал как человек, который прекрасно понимает, что за подобными историями обычно стоит не одна строчка, а целая грязная папка. — Твой командир продал тебя? — В аренду. Формулировка важна, — сказал я и криво усмехнулся. — Так звучит почти цивилизованно. — У нас за такое достойный командир вызвал бы этого человека на суд. Или на дуэль, если суд уже куплен. — У нас тоже много чего должно было бы быть. — И ты тогда выжил. — Как видишь. — Семь лет назад, говоришь? — Ага. Булат чуть прищурился. — Не постесняюсь спросить, сколько тебе лет? — Двадцать шесть. Он моргнул. Причём искренне. — Ты старше меня? Я посмотрел на него. — А ты сколько думал? — Если честно, ты выглядишь едва старше Тацуми. Особенно когда начинаешь спорить из вредности. — Спасибо, капитан, очень укрепляет самооценку. Продавцы в киосках у меня дома, которые сигареты продавали, тоже порой думали, что я малолетка, которую проще послать, чем продать сигареты. — И продавали? — Иногда после долгого взгляда, проверки документов и моего лица человека, который уже устал от этой жизни больше, чем дед. Булат рассмеялся. На этот раз уже по-настоящему, легко, и смех на секунду разогнал утреннюю тяжесть лучше любого пафоса. — Значит, тебе двадцать шесть, а мне двадцать четыре. Забавно. Ты старше, но мне всё равно придётся тебя учить. — Возраст не лечит плохую технику. — Зато честность есть. Уже хорошо. Я закончил наматывать бинты и сжал кулаки. Ткань легла плотно, костяшки ощутили привычное давление. Земля под босыми ступнями была холодной и шероховатой. Неприятно первые секунды, потом нормально. Даже правильно. Булат отложил шест и вышел ближе в центр площадки. — Давай, Раст. Покажи мне, что я не зря тут с тобой нянчусь. — Ты нянчишься с Тацуми. — Я его тренирую. — Конечно. Тренируешь. Поддерживаешь. Вдохновляешь. Смотришь так, будто через пару дней позовёшь на горячие источники потереть тебе спинку. Булат медленно вдохнул. Я увидел, как его улыбка стала шире. Опаснее. — Ты хуже Лаббока, ты в курсе? — У Лаббока нет моей дисциплины. — Мне было достаточно твоей шутки про мыло в душе. — Это была важная бытовая профилактика. — Ладно, — сказал Булат, размяв плечи. — Сам напросился. Я успел только поднять руки. Потом он оказался рядом. Первый обмен прошёл привычно плохо для моей гордости и вполне полезно для обучения. Булат не бил так, чтобы сломать, но и не изображал заботливого инструктора из книжки для новобранцев. Его ладонь ушла к моему плечу, корпус сместился, нога поймала мою опору, и земля внезапно оказалась намного ближе, чем секунду назад. Я успел сгруппироваться, ударился боком, выдохнул и перекатился, прежде чем он успел обозначить добивание. — Слишком рано переносишь вес, — сказал Булат. — Ты сам отдаёшь мне ногу. — Я щедрый. — Щедрость оставь для кухни. Я поднялся, стряхнул пыль с плеча и снова вошёл в стойку. Второй раз я продержался дольше. Не потому, что внезапно стал лучше, а потому, что уже ждал его захода под левую руку. Булат заметил это, конечно. Он вообще слишком много замечал. Вместо привычного входа он дал ложное движение, заставил меня закрыться выше, а потом коротким толчком в корпус сбил дыхание и снова выдернул равновесие так, будто у меня под ногами не земля, а скользкая доска. Я упал на спину, смотря в утреннее небо. — Красиво, — сказал я. Булат склонился надо мной. — Спасибо. — Я не тебя хвалил, а небо. — Вставай. — Командирский тон тебе идёт. — Я знаю. Я поднялся во второй раз уже без шутки на языке. Плечо гудело, спина собирала пыль, рёбра напоминали о старых синяках и новых. В голове стало чище. Вот за это я и уважал драку. Не бой насмерть, не мясорубку, а именно хорошую тренировку, где тело наконец-то заставляет мозг заткнуться и заниматься тем, что происходит здесь и сейчас. Булат пошёл вперёд. Я отступил на полшага, не больше. Он давил корпусом, намерением, скоростью, той плотной уверенностью, которую не подделаешь. Я поймал его руку, попытался уйти в сторону, но он уже разворачивал меня обратно, не давая выскользнуть. В какой-то момент всё сложилось слишком быстро: его плечо, открывшаяся линия, моя ступня, земля под пальцами, короткое движение бедра и вся злость, накопленная за последние дни, которая вдруг нашла выход не в словах. Я ударил его в живот. Не учебно. Не красиво. Со всей дури, которая нашлась в теле. Кулак вошёл в плотные мышцы, воздух будто хлопнул между нами, и Булат согнулся. Не упал, не потерял контроль, но согнулся по-настоящему, с резким выдохом, который не мог быть частью тренировки. Я сам застыл, потому что даже не понял сразу, как именно вложил столько силы. Булат сделал шаг назад, выпрямился не сразу и посмотрел на меня с удивлением, которое быстро сменилось вниманием. — Вот это было сильно. Я опустил руку. — Сам удивился. — Меня давно так никто не ударял. — Я могу извиниться, если это поможет моему выживанию. — Мы не дрались всего три дня, а у тебя сила как на дрожжах растёт. Без шуток, Раст. Ты боевыми наркотиками не увлекаешься случаем? Я сначала не понял. Потом понял. И внутри неприятно щёлкнуло. Точно. Здесь же боевые наркотики не страшилка из подворотни, а вполне себе рабочая часть мира. Лаборатории, стимуляторы, усилители, всё это мерзкое великолепие, которое делает из человека более удобный инструмент и потом требует плату. Куроме с её наркотой под видом печенья курабье в мешочке. Имперские разработки. Солдаты, убийцы, подопытные, фанатики, которые готовы жрать что угодно, лишь бы стать быстрее, сильнее, полезнее для тех, кто потом выбросит их за ненадобностью. Да тут многие их употребляли. А я? Я стоял напротив Булата, смотрел на свой забинтованный кулак и пытался понять, что это сейчас было. Просто удачный момент? Правильная опора? Техника, которую тело наконец-то начало собирать без моих мозговых комментариев? Или этот мир меняет меня ещё и буквально, не спрашивая разрешения, как уже меняет всё остальное вокруг? Прекрасно. Не хватало только однажды проснуться с хвостом, чешуёй и официальным заключением Акаме: “Ты стал опасным зверем. Ешь.” — Нет, — сказал я вслух. — Ничего не употреблял. И даже не знал, что у вас такие есть. В моём мире наркотики под запретом. Булат почесал затылок, всё ещё изучая меня взглядом. — У нас тоже не принято считать их хорошей привычкой. Но война и лаборатории иногда рождают вещи, которые потом сложно убрать обратно в бутылку. — Звучит знакомо. — Ладно, — сказал он наконец. — На сегодня достаточно. — Из-за одного удара? — Из-за того, что я хочу понять, что с тобой происходит, до того как ты случайно начнёшь ломать себе руки об людей крепче тебя. И потому что ты ещё не восстановился после прошлых вылазок, как бы ни делал вид, что всё в порядке. — Опять это лицо опытного старшего. — Я младше тебя, как выяснилось. — Это не мешает тебе звучать как тренировочный дед. Булат усмехнулся. — Собирайся. Я размотал бинты не сразу. Сначала ещё раз сжал кулак, чувствуя, как в костяшках отзывается удар. Никакой особой боли. Никакого прилива. Никакого тайного свечения, которое было бы очень удобно для понимания. Просто рука. Просто кровь под кожей. Просто слишком сильный удар, который удивил нас обоих. Я подобрал футболку, вытряхнул её от пыли, натянул на себя и только после этого полез в китель. Земля уже не казалась холодной, но ступни всё равно обрадовались носкам и берцам, как старым знакомым. Я уже собирался уходить, когда Булат окликнул меня. — Эй, Раст. Я оглянулся. Он стоял на площадке с шестом в руке, всё ещё потный, но уже не тренировочно расслабленный. В его лице было то самое спокойствие, от которого у Тацуми, наверное, появлялось желание тянуться выше. — Я уже говорил, что ты стал опаснее, — сказал Булат. — Но не считай это поводом для гордости. Чем опаснее человек, тем больше ему нужно понимать, что именно он делает. — Поэтому ты и должен научить меня многому? — Именно. — Тогда тебе придётся научить многому и Тацуми. Булат слегка улыбнулся. — Я и учу. — Я не просто так сказал, что парень далеко пойдёт. — Ты правда так считаешь? Я посмотрел в сторону крепости. Где-то там Тацуми, возможно, всё ещё мыл посуду и думал, как так вышло, что девушка, помогавшая ему в столице, убила Шелли. Парень из деревни, который хотел заработать денег, попал в столицу, потерял друзей, вступил в отряд убийц и теперь стоял на пороге такой дороги, о которой сам ещё не догадывался. — Да, — сказал я. — Чувствую, что он превзойдёт нас обоих вместе взятых. Булат не рассмеялся. Не стал спорить. Он посмотрел туда же, куда я, и в его взгляде появилось что-то почти гордое. Не за настоящее даже. За возможность. — Возможно, ты прав, — сказал он. — Если Тацуми продолжит так же усердно тренироваться, однажды он перемахнёт меня. Я жду этого с нетерпением. Вот так просто. Не “не допущу”, не “пусть попробует”, не “ему ещё далеко”. А именно ждёт. Радуется мысли, что ученик однажды станет выше учителя. Это в Булате было одновременно сильным и страшно грустным, если знать, как именно это случится. — Только не говори ему об этом, — добавил Булат. — Ему ещё рано зазнаваться. Я фыркнул. — Ничего не могу обещать. Булат медленно поднял шест и указал им на меня. — Раст. — Что? — Если он начнёт ходить по базе с лицом будущей легенды, я буду знать, кто виноват. — У вас тут вообще всё на меня удобно списывать. — Ты сам стараешься. — Профессиональная деформация пришельца. Булат покачал головой, но улыбнулся. Не широко, не громко. Просто по-человечески. И этого оказалось достаточно, чтобы площадка на секунду перестала быть местом, где я смотрю на следующую канонную смерть и пытаюсь решить, как дать человеку уйти не пустым. Я поднял руку в коротком жесте и пошёл обратно к крепости. Без лишних похвал. Без красивых фраз. Просто в сторону душевой, потому что после тренировки, холодной земли и внезапного удара по Булату тело снова требовало воды, а голова — тишины, которую ей, конечно, никто не обещал.

***

Тем временем в Столице. Императорский дворец. Утро постепенно очищало небо над дворцом. Ночные тучи, ещё недавно висевшие над Столицей грязными тяжёлыми клочьями, расходились в стороны, открывая бледную голубизну и тонкий солнечный свет. Он падал на белый камень галерей, на крыши павильонов, на влажные дорожки садов и на листья декоративных деревьев, где ещё держались мелкие капли после ночной сырости. Дворец просыпался не так, как просыпались обычные дома. Здесь утро не начиналось с суеты, топота, запаха дешёвой еды и ругани через стены. Здесь оно расползалось по мрамору, шелестело тканями слуг, звенело далёкими шагами стражи и пахло водой, цветами и властью, которая давно привыкла считать себя естественным законом мира. По одной из дорожек, минуя садовые арки и аккуратно подстриженные кусты, шли двое. Генерал Эсдес двигалась легко и прямо, словно даже прогулка по дворцовому саду была продолжением марша после очередной победы. Белая форма сидела на ней безупречно, длинные голубые волосы лежали за спиной, а лицо сохраняло то хищное спокойствие, которое заставляло людей рядом помнить о собственной смертности даже тогда, когда она не держала оружия в руках. В ней не было той расслабленности, с которой дворяне бродили по садам ради праздной беседы. Эсдес смотрела на мир как на территорию охоты, просто сейчас добыча ещё не выбежала из-за кустов. Рядом с ней шёл премьер-министр Онест. Он выглядел куда менее величественно, но власть редко нуждалась в красоте, если у неё имелись доступ к трону, чужие подписи и привычка пережёвывать судьбы людей так же легко, как мясо за обедом. Его широкое лицо было довольным, глаза щурились от утреннего света, а пальцы время от времени касались бороды, будто он проверял, на месте ли привычная маска благодушного старика, за которой прятался человек, давно превративший Империю в личную кормушку. Эсдес молчала дольше обычного. Онест это заметил. Разумеется, заметил. Он вообще замечал всё, что могло стать полезным, опасным или хотя бы забавным. Молчание Эсдес относилось сразу ко всем трём категориям, потому что женщина, способная заморозить поле боя и улыбаться среди криков, вдруг выглядела не задумчивой в военном смысле, а почти озадаченной. — Странно, — сказала Эсдес наконец. Голос у неё был ровным, но в нём звучало раздражение человека, столкнувшегося не с сильным противником, а с чем-то, что пока не поддавалось привычному способу решения. — У меня такое впервые, чтобы я заинтересовалась чем-то кроме войн и резни. Онест слегка повернул к ней голову. — Вы имеете в виду любовь? Эсдес остановилась не сразу. Сначала сделала ещё несколько шагов, словно проверяя это слово на вкус, потом замедлилась и посмотрела на дорожку перед собой. В просвете между деревьями блеснула вода небольшого пруда. Солнечный свет скользнул по поверхности и распался на дрожащие пятна. — Возможно, — сказала она. — Я совсем сбита с толку. Это чувство мешает сосредоточиться, но при этом я не могу его унять. Оно не похоже на азарт боя. Не похоже на желание сломать врага. И всё же в нём есть та же тяга. Хочется поймать, удержать и заставить принадлежать мне. Онест улыбнулся мягко, почти наставительно. — Интерес к противоположному полу естественен для любого живого существа. В этом нет ничего удивительного, генерал Эсдес. Даже самые сильные подчиняются законам природы. Он произнёс это вслух с такой доброжелательной важностью, будто объяснял очевидную истину ребёнку, впервые увидевшему дождь. Про себя же подумал иначе. — По-моему, любовь и Эсдес — вещи абсолютно несовместимые. Эта мысль была достаточно разумной, чтобы не произносить её вслух. Онест был гедонистом, мерзавцем, лжецом и многими другими вещами, но идиотом он не был. Эсдес могла позволить себе роскошь говорить людям в лицо всё, что считала нужным, потому что обладала силой, с которой трудно спорить. Онест предпочитал иной способ. Он говорил то, что нужно было сказать, и думал то, что помогало выживать рядом с чудовищами, которых сам же держал при дворе. Эсдес чуть склонила голову, словно обдумывала его слова. — Значит, это просто инстинкт. — В некотором смысле. На её губах появилась улыбка. Не мягкая. Не мечтательная. Хищная. Такая улыбка не обещала прогулок под луной, писем и нежных признаний. Она обещала клетку, ошейник и удовольствие охотника, который уже решил, что добыча будет красивее всего смотреться живой. — Ладно, это позже, — сказала Эсдес. — А пока развлекусь, выслеживая Ночной Рейд. Онест довольно прищурился. Вот это настроение ему нравилось куда больше. Любовь, инстинкты, смятение — всё это могло быть полезно, если направить правильно, но охота на Ночной Рейд была делом куда более насущным. Эти убийцы уже слишком долго портили столичный порядок, а хуже всего было то, что народ начинал шептаться о них не только со страхом, но и с надеждой. Надежда была опаснее страха. Страхом можно управлять, его можно кормить, усиливать, направлять. Надежда же имела мерзкую привычку прорастать в самых неудобных местах. — Кстати, — сказал он, будто мысль пришла ему только сейчас, хотя она давно лежала в голове готовой и жирной, как кусок мяса на тарелке. — У меня появилась идея, которая может помочь вам в этом. Эсдес посмотрела на него с интересом. — Говорите. Онест шагнул ближе и понизил голос. Слова утонули в шелесте листвы и далёком плеске воды. Если бы кто-то из слуг или стражников оказался достаточно близко, он увидел бы лишь, как премьер-министр наклонился к генералу и что-то сообщил ей с неторопливой уверенностью человека, привыкшего распоряжаться чужой репутацией так же легко, как чужой жизнью. Эсдес слушала спокойно. Затем её глаза блеснули. Улыбка стала шире. — Хорошо, — сказала она. — Так и сделаю. Онест удовлетворённо кивнул. План был простым, грязным и потому особенно надёжным. Мирные жители редко разбирались в тонкостях убийства, если им достаточно громко показать трупы и назвать виновных. Ночной Рейд был удобной тенью, на которую можно было повесить любую кровь. А Эсдес любила охоту, где добыча вынуждена выходить из укрытия. Они прошли ещё несколько шагов. Потом Онест будто невзначай сменил тему. — Генерал Эсдес, помимо Ночного Рейда есть ещё кое-что для вас. Она не замедлила шаг, но внимание переключилось сразу. — Что? — Поскольку охота — это по вашей части, я хочу, чтобы вы кое-что нашли и выследили. Всё, что удалось собрать, я оставил в папке на вашем столе. — И всё-таки, о чём идёт речь? Онест усмехнулся. — О вещи, которая умеет передвигаться без лошадей. Местные жители окрестили её “чудо-повозкой”. Эсдес фыркнула. — Что за нелепое название? — Народ всегда даёт нелепые названия тому, чего не понимает. Особенно если это пугает его и одновременно заставляет рассказывать истории в трактирах. — Повозка без лошадей, — повторила Эсдес, и в её голосе прозвучал уже не насмешливый интерес, а охотничий. — Это похоже на слух. — Возможно. Но слухи иногда приводят к вещам куда более любопытным, чем доклады чиновников. Онест провёл пальцами по бороде и посмотрел на дорожку впереди. Сад был прекрасен. Сад был ухожен. Сад был совершенно равнодушен к тому, сколько людей сгнило в подвалах ради того, чтобы наверху оставалась такая красота. — Несколько донесений пришли из разных мест, — продолжил он. — Рассказы отличаются, как и положено рассказам простолюдинов. Одни говорят о тёмной повозке, которая движется сама. Другие уверяют, что она рычит, как зверь. Третьи клянутся, что она движется в разы быстрее хорошей лошади. Большая часть может оказаться пьяным бредом, но есть совпадения, которые мне не нравятся. — А что именно вам не нравится? — Велика вероятность, что эта повозка может быть связана с мятежниками. Возможно, даже с самим Ночным Рейдом. Пока это только предположение, и нам ещё предстоит выяснить правду. Но если эта повозка не миф и она существует, значит, существует и владелец. А значит, нужно привести сюда и владельца, и повозку. Желательно целыми. Эсдес остановилась. Теперь она смотрела на Онеста уже с настоящим вниманием. — Целыми? — Насколько это возможно. Если вещь действительно движется без лошадей, она может быть полезна. Если её владелец знает, как она устроена, он полезен ещё больше. Мёртвые люди, к сожалению, плохо отвечают на вопросы, хотя некоторые палачи при дворе любят спорить с этим утверждением. Эсдес усмехнулась. — Вы хотите, чтобы я охотилась за повозкой? — Я хочу, чтобы вы нашли источник слухов, проверили, правда ли это, и при возможности доставили находку во дворец. Вы умеете отличать ценную добычу от пустых следов. — А если владелец окажется слабым? — Тогда его слабость не помешает ему говорить. — А если сильным? Онест посмотрел на неё. Эсдес улыбнулась. — Тогда будет интереснее, — сказала она. Премьер-министр не стал спорить. В некотором смысле именно поэтому он и давал это поручение ей. У Эсдес был чудовищный недостаток: она любила ломать добычу собственными руками и слишком часто руководствовалась удовольствием. Но у неё было и преимущество, ради которого этот недостаток можно было терпеть. Она не боялась ничего. Там, где другой командир начал бы требовать уточнений, подкреплений, гарантий и печатей, Эсдес видела след и думала лишь о том, насколько достойной окажется погоня. — Хорошо, — сказала она. — Я займусь этим. Но у меня есть условие. Онест вскинул брови. — Условие? — Мне нужны шесть воинов, обладающих тейгу. Я намерена сформировать новый отряд. Премьер-министр несколько секунд смотрел на неё, потом расплылся в улыбке. — Шесть воинов с тейгу? Вам не кажется, что это перебор? Эсдес повернулась к нему. До этого момента она держала привычную дистанцию между генералом и премьер-министром. Вежливую, холодную, удобную для дворца. Но сейчас в её взгляде мелькнуло нечто совсем иное. Не уважение к должности. Не подчинение. Скорее азарт хищника, который прекрасно знает, что собеседник опасен не силой, а положением, и именно поэтому разговор становится забавнее. — Ты ведь всё равно это можешь устроить, не так ли? Онест услышал это “ты” и не обиделся. Напротив, улыбнулся шире. В этом прямом обращении было больше правды, чем во всех дворцовых реверансах. Эсдес не была придворной игрушкой и никогда ею не станет. Её нельзя было держать на поводке, как министра, чиновника или молодого Императора. Но с ней можно было договариваться. Ей можно было давать войну, врагов, охоту и редкие игрушки, которые привлекали её внимание. А взамен получать силу, перед которой склонялись армии. — Хорошо, — сказал Онест. — Я займусь подготовкой. Но я должен рассчитывать на тебя. Он тоже перешёл на “ты” без лишней паузы, словно их разговор просто сбросил одну из ненужных дворцовых оболочек. Эсдес улыбнулась спокойно и хищно. — Вот и договорились. Они снова двинулись по дорожке. Впереди уже виднелся переход к внутренним корпусам дворца. Слуги, завидев их, заранее отходили в сторону и низко кланялись. Стража вытягивалась, не поднимая глаз. Утреннее солнце становилось ярче, и сад постепенно терял ночную сырость, будто весь мир вокруг пытался выглядеть чище, чем был на самом деле. Онест шёл рядом с Эсдес и думал о двух охотах сразу. Одна должна была вытащить Ночной Рейд из тени и измазать его именем кровь невиновных так, чтобы народ начал бояться собственных спасителей. Другая касалась странной повозки без лошадей, которая могла оказаться слухом, мятежной хитростью, редкой техникой или чем-то ещё более ценным. В любом случае, если у этой вещи был владелец, его следовало найти. Не обязательно ради истины. Истина в Империи давно была тем, что произносили сверху достаточно уверенным голосом. Найти. Привести. Понять, как использовать. А если использовать не получится, уничтожить так, чтобы никто другой не успел. Эсдес, в свою очередь, думала проще. Ночной Рейд. Новый отряд. Шесть владельцев тейгу. Повозка, которая движется без лошадей. Неизвестный владелец, которого премьер-министр хотел получить целым. Она провела языком по губам, едва заметно, почти задумчиво. Если владелец окажется слабым, это будет скучно. Если сильным — день начинал становиться по-настоящему многообещающим.

***

База Ночного Рейда. Я проснулся от холода. Не от звука, не от кошмара, не от внезапного ощущения, что где-то рядом кто-то стоит и смотрит на меня в темноте, а именно от холода, который пробрался под одеяло, вцепился в кожу и решил, что теперь имеет полное право жить у меня между рёбрами. Сначала я даже не понял, что не так. Лежал на боку, носом в ткань, пытался удержаться на границе сна и думал, что организм опять решил устроить какую-то гадость после всех вчерашних разговоров, побоев, тренировок и прочей радости жизни в отряде наёмных убийц. Потом выдохнул. Перед лицом появился пар. Я несколько секунд смотрел на него с тупым утренним, точнее ночным, недоумением, пока мозг медленно собирал картину: темнота, комната, крепость, одеяло, холодный воздух и мой собственный выдох, который выглядел так, будто я сплю не в помещении, а в каком-нибудь сарае на краю цивилизации. — Какого хрена так холодно... — пробормотал я в одеяло. Голос вышел глухой, хриплый и абсолютно недовольный жизнью. Я перевернулся на спину, снова выдохнул и увидел ещё одну белёсую струйку пара, которая лениво поднялась вверх и растаяла в темноте. Раньше такого не было. В крепости, конечно, не курорт и не гостиница с обслуживанием, но чтобы ночью в комнате дышать как на остановке зимой — это уже перебор даже для местного быта. — И какого хрена в этот мир центральное отопление не завезли, — сказал я тише, уже скорее самому себе. Местным я бы это не объяснил даже при большом желании. Центральное отопление здесь звучало бы как очередной термин из моего мира, который пришлось бы потом разбирать по кускам, рисовать в воздухе трубы, батареи, котельные и объяснять, почему люди добровольно строят огромные системы, чтобы зимой не превращаться в замороженные трупы под одеялом. Неплохая тема для лекции, конечно, но не в три часа ночи, когда единственное желание — не умереть от холода и не материться слишком громко. Я нащупал телефон под подушкой. Экран включился тускло, с задержкой, будто устройство тоже проснулось, посмотрело на температуру и решило, что жить больше не хочет. 2:54. Заряд почти на исходе. Холод добивал батарею быстрее, чем мои нервы добивала Империя. Я фыркнул, глядя на жалкий процент в углу экрана. — Ладно. Потом заряжу от прикуривателя в машине. Слово “потом” в последнее время стало универсальным пластырем на всё. Потом заряжу телефон. Потом разберусь с машиной. Потом подумаю о каноне. Потом решу, что делать с Эсдес, Онестом, Троицей Зверей и тем фактом, что моя жизнь давно превратилась в последовательность “потом”, после каждого из которых кто-то может не дожить до следующего утра. Я погасил экран и сел. Комната была тёмной, но за окном белело что-то странное. Сначала я решил, что это просто свет луны на камне или туман. Потом глаза привыкли, и я увидел, как за стеклом медленно летят хлопья. Снег. Я несколько секунд просто смотрел. — Снег? — сказал я вслух. — В конце июня? В аниме такого я не видел. По крайней мере, не так. Не здесь. Не в этот момент. А потом память, сволочь, щёлкнула. Манга. Там это было. Временной промежуток между прибытием Эсдес в Столицу и разговором Тацуми с Акаме на кухне, когда он поклялся перед ней, что ни за что не умрёт. Ночной Рейд ещё не знает, что Эсдес вернулась. Для них она всё ещё где-то на Севере, давит племена, оставляет после себя лёд, трупы и очередную красивую строчку в имперской мясной статистике. А я знаю. Знаю, что она уже должна быть в Столице или совсем рядом с ней. Знаю, что снег сейчас не просто погодная аномалия, а маленький белый колокольчик, который говорит: следующая дуга началась. Я потёр лицо ладонями, чувствуя холодную кожу и щетину. — Прекрасно. Просто прекрасно. Спать после такого уже не хотелось. Точнее, хотелось телу, но голова, как обычно, решила устроить заседание совета катастроф и пригласить туда всех внутренних уродов с докладами. Я встал, быстро натянул джинсы, футболку, потом кофту, китель и берцы. Одежда сначала казалась ледяной, но выбора не было. На полу холод ощущался даже через подошвы, и это окончательно убедило меня, что лежать дальше — не вариант. В углу стоял фонарь. Я взял его, повозился с огнивом и фитилём, наконец добился маленького живого огня, который не столько грел, сколько хотя бы создавал иллюзию, что цивилизация ещё не проиграла окончательно. Комната стала чуть теплее на вид. Только на вид. Я поднял фонарь, бросил взгляд на окно, где снег продолжал падать в темноту, и вышел в коридор. План был простой: добраться до склада и посмотреть, нет ли там буржуйки или чего-то вроде того. Если нет, можно будет пойти на кухню, развести огонь, согреться хотя бы там и, возможно, найти что-нибудь пожевать. Ночной голод и холод, как выяснилось, отлично дружили. Один открывал дверь, второй заходил следом и начинал требовать права на жилплощадь. Коридоры крепости в такую ночь выглядели иначе. Днём они были просто каменными проходами, местами мрачными, местами привычными до скуки. Ночью, да ещё с фонарём в руке и снегом за окнами, они становились длиннее, глубже, тише. Свет дрожал по стенам, цеплялся за неровности камня, оставлял за спиной шевелящуюся тень, и каждый скрип дерева звучал так, будто крепость недовольно ворочается во сне. Я шёл в сторону кухни, потому что оттуда можно было свернуть к складу, и уже почти дошёл, когда заметил возле входа фигуру. Леоне. Она стояла у стены, закутавшись в меховую накидку или что-то очень похожее, и смотрела не на меня, а в сторону кухонной двери. При моём приближении она повернула голову и сразу приложила палец к губам. Я остановился. Хотел спросить, какого хрена она здесь караулит кухню в три ночи, но Леоне едва заметно кивнула внутрь. За дверью были голоса. Акаме и Тацуми. Я услышал не всё. Только обрывок, но достаточно отчётливый. — Я не умру! Фраза Тацуми прозвучала так, будто он сам пытался убедить не только Акаме, но и весь этот проклятый мир, который уже показал ему, насколько легко забирает людей. Я закрыл рот. Ну конечно. Вот он, этот эпизод. Седьмая серия аниме. Десятая глава манги. Тацуми стоит перед Акаме и клянётся, что ни за что не умрёт. Акаме, которая уже видела слишком много смертей и слишком хорошо знает цену таким словам, принимает это не как красивую детскую браваду, а как обещание, за которое потом придётся держаться зубами. Леоне чуть наклонилась ко мне и сказала почти беззвучно: — Он с тебя пример, видимо, решил взять. Я повернул к ней голову. — В смысле? Она смотрела на кухонную дверь, но улыбнулась краем рта. — Уже забыл, что говорил на похоронах Шелли? Ты сказал, что будешь жить. Всем назло. Я не сразу ответил. Пламя фонаря тихо дрогнуло в моей руке. Из кухни доносились приглушённые голоса, но слов уже было не разобрать. Снег за окном падал спокойно, будто ему вообще плевать, какие обещания люди дают друг другу ночью. — Это была последняя воля Шелли, — сказал я. — Я попросту не имел права ей отказать. Леоне посмотрела на меня внимательнее. В её взгляде не было привычного подкола. Только мягкая, почти опасная серьёзность, которая иногда вылезала из-под всей её кошачьей расслабленности и напоминала, что Леоне — не просто весёлая красотка с крепкими кулаками, а человек, который давно живёт рядом со смертью и всё равно выбирает тепло. — Тогда не подведи её, — сказала она. — И действительно живи. Всем назло. Я кивнул. Не потому, что нашёл красивый ответ. Просто потому, что красивый ответ тут был бы лишним. Несколько секунд мы стояли молча. За дверью Тацуми говорил уже тише, Акаме отвечала ещё тише, и в этом ночном разговоре было что-то такое, во что не хотелось влезать даже мне. Я поднял фонарь чуть выше. — На складе есть буржуйка или что-то вроде того? Леоне фыркнула. — Зачем мучиться? Пошли к камину в главном зале. — Там кто-то ещё есть? — Как думаешь, мы с тобой единственные умные замёрзшие? — После сегодняшнего завтрака я бы не поручился за коллективный интеллект отряда. — Значит, проверим. Мы пошли вместе. Леоне двигалась тихо, почти бесшумно, несмотря на то, что была закутана и явно не горела желанием изображать ночного хищника в домашних условиях. Я шёл рядом с фонарём, чувствуя, как тепло маленького огня почти не добирается до пальцев, зато хотя бы помогает не врезаться в стены. По дороге она один раз зевнула, прикрыв рот ладонью, и пробормотала, что если эта погода продлится до утра, то она лично объявит войну небу. Главный зал встретил нас огнём. Камин там уже работал, и возле него действительно собралась компания замёрзших полуночников. Пламя освещало каменную кладку, деревянные балки, столы, сдвинутые в сторону, и лица людей, которые явно пришли сюда не ради душевного собрания, а потому что крепость решила превратиться в холодильник. Ближе всех к огню сидел Лаббок, закутанный в одеяло так, будто пытался стать зелёноволосым коконом и дождаться весны в личной оболочке. Рядом расположился Булат, накинувший на плечи шубу, но сидевший всё равно прямо, словно даже в одеяле оставался военным. Надженда занимала кресло чуть сбоку, в тени и огне одновременно, с сигаретой в руке и привычным выражением человека, который мог бы командовать операцией даже во время стихийного бедствия. Майн сидела почти вплотную к теплу, укрытая пледом, с руками, устроенными так аккуратно, будто она ненавидела сам факт необходимости их беречь. Её лицо было недовольным уже заранее, как будто она предвидела моё появление. Я остановился на пороге и фыркнул. — А я смотрю, не мы одни тут замёрзшие полуночники. Майн тут же повернула голову. — Как наблюдательно. Ты сам догадался или Леоне подсказала? — Госпожа инвалид, я рад, что даже холод не заморозил твою врождённую вредность. Майн вспыхнула. — Кого ты назвал инвалидом?! — Госпожой. Я проявил уважение. — Я тебе сейчас проявлю! Она дёрнулась, но плед, косынка и здравый смысл, видимо, всё же объединились против неё. Получилось грозно, но не очень эффективно. Лаббок высунул нос из одеяла и ухмыльнулся. — Раст, ты удивительно быстро находишь способ умереть даже сейчас. — Тренировка реакции. Булат усмехнулся и кивнул на свободное место ближе к камину. — Присоединитесь к нашей компании? Леоне уже направилась к огню. — С радостью. — А Тацуми и Акаме позвать? — спросил я, всё ещё стоя у края света. Лаббок махнул рукой из своего одеяла. — Если они не любители холода как Эсдес, сами допрут, что надо сюда идти. Имя Эсдес легло в зал немного неудачно. Не потому, что кто-то прямо напрягся. Скорее потому, что даже шутка про неё уже пахла не просто холодом, а будущими проблемами. Для них она ещё была где-то там, на Севере, в походе. Для меня же снег за окнами уже говорил, что расстояние между “там” и “здесь” могло стать намного меньше. Надженда затянулась, потом протянула открытую пачку в мою сторону. — Сигарету? Я посмотрел на пачку, потом на неё. — Не откажусь. Достал одну, прикурил и затянулся. Табак ударил в горло резко и приятно, как старый знакомый с плохими манерами. В холоде дым ощущался особенно честно. Надженда ухмыльнулась. — Ты первый в Ночном Рейде, кто взял у меня сигарету. Лаббок резко высунулся из одеяла. — Эй, я вообще-то был первым, госпожа Надженда! Зал на секунду застыл, а потом Леоне прыснула. Булат рассмеялся негромко, но открыто. Майн даже отвернулась, пытаясь удержать лицо, но у неё не получилось. Надженда улыбнулась так, будто ждала именно этой реакции. Только я стоял с сигаретой и не понимал, что пропустил. — Чего ржёте? Леоне устроилась ближе к огню и с удовольствием посмотрела на Лаббока. — Потому что наш герой однажды тоже решил выглядеть взрослым и взял у Босса сигарету. — Я не пытался выглядеть взрослым! — возмутился Лаббок. — Конечно. Ты пытался выглядеть загадочным, опасным и опытным, а потом кашлял на всю крепость так, будто в тебя засунули дымовую шашку. Майн всё-таки фыркнула. — Он чуть не умер от одной затяжки. — Это преувеличение! — сказал Лаббок, уже окончательно вылезая из одеяла. — Сигарета была крепкая, я был не готов, атмосфера давила, и вообще вы все тогда смотрели так, будто ждали провала! — Потому что он был неизбежен, — спокойно сказала Надженда. — Госпожа Надженда, от вас я ожидал поддержки. — Я поддержала тебя тем, что не дала Леоне хлопать тебя по спине слишком сильно. Леоне развела руками. — Я хотела помочь. — Ты хотела посмотреть, вылетит ли из него душа, — сказала Майн. — И помочь ей не заблудиться. Булат рассмеялся ещё раз, а Лаббок, покраснев, ткнул пальцем сначала в Надженду, потом в меня. — Смейтесь-смейтесь. Курение вас обоих убьёт. Я затянулся, выпустил дым и посмотрел на тлеющий кончик сигареты. — Мне бы до этого дожить. Смех стал тише. Не исчез, но ушёл куда-то глубже. Даже Лаббок понял, что шутка не совсем шутка. Я не стал развивать. Не было смысла. Ночь, снег, камин, живые люди вокруг — иногда надо просто дать фразе сгореть, как табаку. Я оглядел зал. — Выпить-то хоть есть? Надженда кивнула на стол у стены. — Там. Я поднялся, подошёл и увидел поднос. Четыре стакана и бутылка виски. Неплохо. Прямо маленький остров цивилизации в океане холодной фэнтезийной задницы. Я взял бутылку, покрутил её в руке и обернулся. — Кто будет? Леоне тут же подняла руку. — Я. Надженда тоже встала. — Налей мне. Лаббок посмотрел на стаканы с сомнением, потом на Надженду, потом на собственное одеяло. — Я, пожалуй, воздержусь. После истории с сигаретой мне не нужна новая легенда. — Разумно, — сказал Булат. — Я не буду, — буркнула Майн. — Тебе и нельзя, госпожа инвалид, — сказал я, доставая пробку. — Раст! — Что? Забочусь о твоём здоровье. Она смотрела так, будто здоровье моё в этот момент находилось под вопросом. Я налил три стакана. Не до краёв, но и не символически. Леоне подошла первой, взяла свой, оценила цвет напитка на свету и одобрительно хмыкнула. Надженда взяла второй, а я оставил себе третий. Мы стояли у стола, пока огонь сзади потрескивал, а за окнами продолжал падать невозможный июньский снег. Я поднял стакан. — Ну, чтоб руки не дрожали. Леоне посмотрела на меня, потом на стакан, потом снова на меня. — Самый оригинальный тост, что я слышала. Надженда улыбнулась чуть заметнее. — Раст, я ведь была права, что ты со своим чувством юмора точно не пропадёшь. Я даже слегка растерялся от этой реакции. От Надженды я ожидал сухой насмешки, приказа не превращать ночь в пьянку или хотя бы взгляда из серии “Холдейн, ты опять ходишь по краю”. А она вдруг сказала это почти спокойно, без яда, даже с чем-то похожим на тёплую усталость. — Начальник, — сказал я, — ты сейчас так сказала, будто это комплимент. — Возможно, так и есть. — Опасная территория. — Не привыкай. — Вот теперь узнаю. Мы чокнулись. Виски обжёг язык, горло и всё, что по дороге ещё пыталось жаловаться на холод. Леоне выдохнула с удовольствием. Надженда выпила спокойно, без морщины, как человек, который давно договорился с крепким алкоголем о взаимном уважении. Я поставил стакан обратно на поднос и почувствовал, как внутри стало чуть теплее, пусть и не настолько, чтобы объявлять победу над погодой. Мы вернулись к камину. — У вас такие дни часто бывают? — спросил я, усаживаясь ближе к огню. Булат покачал головой. — Нет. Иногда погода преподносит сюрпризы, особенно в горах и лесах, но настолько резкое похолодание летом бывает редко. Неприятно. — У нас такое раз в несколько лет случается, — сказал я. — Хотя обычно не так холодно. По ощущениям на улице градусов пять ниже ноля. Даже думаю дойти до машины и посмотреть, сколько там датчик температуры показывает. Надженда повернула ко мне голову. — У вас умеют измерять температуру? — Ага. Причём в разных странах её измеряют по-разному. Где-то в Фаренгейтах, где-то в Цельсиях. На моей родине в Цельсиях. Майн нахмурилась. — И как это вообще работает? — Если совсем просто, берёте воду. При нормальных условиях, когда она замерзает, это ноль градусов по Цельсию. Когда кипит — сто. Между этим шкала. Ниже ноля — холоднее точки замерзания воды, выше ста — уже совсем весёлые условия, в которых живой человек без защиты обычно быстро перестаёт спорить с природой. Лаббок высунул руку из одеяла. — То есть вы просто договорились, что вода будет главным судьёй? — Вода и так постоянно главный судья. Попробуй без неё прожить. — Справедливо. Булат задумчиво посмотрел на окно. — Значит, если сейчас ниже точки замерзания, снег объясним. — Снег объясним. Вопрос в том, почему он вообще решил объясняться в конце июня. Я уже собирался ещё что-то сказать про шкалы, когда вспомнил. — О. Я же могу так не делать, а сразу глянуть. Достал из кармана ключи с брелком сигнализации. Маленький кусок моего мира на ладони выглядел в зале Ночного Рейда особенно чужим: пластик, кнопки, тусклый экранчик, значок снежинки. Я нажал на кнопку. Брелок пискнул. Все дёрнулись. Лаббок едва не уронил одеяло. Майн резко подалась назад и тут же поморщилась. Булат уже почти поднялся, а Леоне инстинктивно повернула голову к двери, как будто писк мог оказаться сигналом нападения. Надженда не вскочила, но рука с сигаретой остановилась в воздухе. — Спокойно, — сказал я. — Это не враг, это просто маленькая вредная штука. На экране появилась температура. -4°C. Я хмыкнул. — М-да. Ну точно не курорт. Булат снова сел, но теперь смотрел на брелок уже с интересом. — Если такая непогода по всей Империи, урожаю несладко придётся. — Да навряд ли, — сказал я. — По-моему, это просто аномальный прикол от природы. Локальный, надеюсь. Хотя с этим миром я бы уже ни за что не поручился. Леоне придвинулась ближе, пытаясь заглянуть на экран. — И эта штука говорит тебе, насколько холодно возле твоей машины? — Угу. — А ещё что умеет? — Пищать и нервировать окружающих. — Полезная вещь. — В критический момент — возможно. Разговор постепенно расползся сам. Сначала о погоде. Потом о том, кто как проснулся. Майн заявила, что если бы не холод, она бы спокойно спала дальше, на что Лаббок заметил, что она и так выглядит как человек, готовый объявить войну одеялу. Майн ответила, что у Лаббока лицо замёрзшего червя. Лаббок возмутился эстетической несправедливостью сравнения. Леоне смеялась тихо, Булат иногда вставлял спокойные замечания, от которых спор либо становился смешнее, либо сам собой заканчивался. Потом был ещё один тост. Я налил себе, Надженде и Леоне по второй. Не потому, что хотел напиться, а потому что ночь сама по себе просила чего-то, что горит внутри лучше фонаря. — За радость, — сказал я, поднимая стакан. — Без неё жизнь — не жизнь. Леоне на этот раз не подколола. Надженда посмотрела на огонь, и её лицо на секунду стало мягче. — За радость, — сказала она. Мы выпили. Радость в ту ночь была не громкой. Не такой, какую рисуют на праздниках, где люди поднимают кружки, орут песни и делают вид, что смерть не знает дорогу к их столу. Наша радость сидела у камина в одеялах, с разбитыми руками Майн, с сигаретой Надженды, с уставшими глазами Булата, с Леоне, которая пыталась шутить чуть легче, чем чувствовала, и с Лаббоком, который всё ещё строил из себя обиженного ценителя хорошего обращения. Но она была. Упрямая, маленькая, живая. А значит, стоило пить. Ещё позже я зачем-то поднял стакан снова. — За либеральность законодательной и правовой политики, — сказал я торжественно. — И за право человека бороться. Все посмотрели на меня. Даже камин будто треснул тише. Леоне первой моргнула. — Ты сейчас точно тост сказал? Лаббок осторожно поднял руку из одеяла. — Я половину слов понял, но они звучали так, будто сейчас нам выдадут документ на подпись. Майн скривилась. — Ну ты загнул, Холдейн. Булат посмотрел на Надженду. — Босс, вы поняли? Надженда затянулась и выпустила дым в сторону огня. — В общих чертах. Кажется, Раст выпил за то, чтобы власть не мешала людям защищать свою жизнь и свободу. Я указал на неё стаканом. — Вот. Начальник поняла. Учитесь. — Это потому что Босс умеет переводить с твоего пьяного языка на человеческий, — сказала Леоне. — Я не пьяный. Я концептуальный. — Это хуже, — сказал Лаббок. Дверь в зал открылась. Мы все обернулись. На пороге стояли Акаме и Тацуми. Акаме была в чёрном пальто, лицо было спокойным, но по тому, как она держала плечи, было понятно, что холод добрался и до неё. Тацуми стоял рядом, сонный, взъерошенный, закутанный так, будто собирался одновременно выжить и не выглядеть смешно. Получалось только первое. — О, — сказала Леоне. — Наконец-то. Мы уже думали, вы решили закаляться. Тацуми посмотрел на собравшихся у камина, на стаканы, на меня, на Надженду с сигаретой, на Лаббока в одеяле и явно не сразу нашёл нормальное объяснение увиденному. — Сестрёнка, вы тут что делаете? — Греемся. Иногда даже думаем. — Иногда, — уточнила Майн. Акаме спокойно прошла ближе к огню. — В кухне стало холодно. — Лаббок был прав, — сказал я. — Допёрли. — Я редко ошибаюсь, — сказал Лаббок из одеяла. Майн посмотрела на него. — Ты часто ошибаешься. — Но красиво. Тацуми уселся рядом с Булатом, и тот без лишних слов подвинул ему часть шубы, чтобы парень мог согреться. Тацуми пробормотал благодарность, назвав его братаном, как обычно, и в зале стало странно цельно. Не празднично. Не полностью спокойно. Просто все оказались в одном месте, у одного огня, в одну невозможную июньскую снежную ночь. Я посмотрел на это сборище. На Акаме, которая села тихо и сразу уставилась в пламя, будто огонь был не просто теплом, а чем-то, что помогало держать мысли в порядке. На Тацуми, который ещё недавно клялся ей не умереть. На Майн, всё ещё готовую огрызаться даже из пледа. На Булата, живого, сильного, смеющегося несколько часов назад на тренировочной площадке. На Леоне, Лаббока и Надженду. Все в сборе. Пока что. Я отогнал эту мысль, потому что она пришла слишком вовремя и слишком мерзко. — Не знаю как вы, — сказал я, — но я жрать хочу. Майн медленно повернула голову. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Холод, виски и философия требуют закуски. — Ты ел вечером! — Это было давно. — Прошло несколько часов! — Для желудка, пережившего межмировое перемещение, военные действия и твоё общество, время идёт иначе. Майн несколько секунд смотрела на меня так, будто в ней боролись воспитание, травмы рук и чистое желание совершить убийство. Победило третье. — КАК ЖЕ ТЫ БЕСИШЬ! Она сорвалась с места быстрее, чем я ожидал от человека в её состоянии. Плед слетел с плеч, Тацуми вскочил наполовину, Булат даже не успел поднять руку, а я уже рванул в сторону, потому что инстинкт самосохранения у меня, в отличие от чувства меры, иногда работал отлично. — Госпожа инвалид, осторожно, тебе нельзя нервничать! — Я ТЕБЯ СЕЙЧАС НЕРВИРОВАТЬ БУДУ! — Формулировка хромает, но энергия хорошая! Леоне захохотала первой. Лаббок заорал что-то вроде “делайте ставки”, но тут же получил взгляд Надженды и сделал вид, что просто переживает за безопасность зала. Тацуми стоял между желанием остановить Майн и пониманием, что соваться под её злость сейчас опасно для жизни. Булат смеялся уже открыто, но следил, чтобы она не задела больные руки. Я обогнул стол, Майн пошла за мной, умудряясь выглядеть одновременно раненной, оскорблённой и абсолютно готовой к преступлению. Я проскочил между креслом и колонной, она попыталась срезать угол, чуть не задела Лаббока, тот с воплем прижал к себе одеяло, будто оно было последней стеной обороны. — Раст, ты умрёшь из-за собственного языка! — крикнула Леоне. — Не самый худший финал! По крайней мере, характерный! Майн снова рванулась, и тут я понял, что зал становится тесноват. Её правая рука работала лучше, чем я думал, а левая, несмотря на гипс и косынку, не мешала ей двигаться с опасной решимостью маленького розоволосого тарана. Я выскочил во двор. Холод ударил сразу, но адреналин и смех сделали его почти приятным. Снег падал густо, двор уже успел побелеть, стены крепости выглядели непривычно мягкими под белым слоем, а мой тёмно-зелёный кирпич стоял неподалёку, укрытый тонким снегом, как чужая зверюга, которую ночь попыталась замаскировать под местный пейзаж. Я метнулся к машине и спрятался за ней. Майн выбежала следом. — Выходи! — Не могу. Я занят стратегическим отступлением. Под рукой был снег. Я посмотрел на него. Потом на Майн. Потом снова на снег. — О, а это уже интересно. Слепил первый снежок и кинул. Он попал ей в плечо. Не сильно. Больше как оскорбление, чем атака. Майн застыла. — Ты... — Я могу кидать снежки, а ты нет, — сказал я, уже откровенно ржа. — Преимущество здорового идиота над— Снежок прилетел мне в лицо. Прямо. Холодный, плотный, очень убедительный. Я замер. Майн стояла напротив, гордо подняв подбородок. Правая рука была поднята, пальцы чуть дрожали, но держались. Лицо сияло злорадством сильнее камина. — Мои раны заживают быстрее, чем ожидалось, благодаря горячим источникам, — заявила она. — Правой рукой я уже могу работать. Я медленно смахнул снег с лица. — Ах так? Она сузила глаза. — Что? — Вызов принят. Следующие несколько минут двор превратился в поле боевых действий низкой стратегической ценности и высокой степени идиотизма. Я кидал из-за машины, Майн отвечала с удивительной злостью и неплохой точностью, несмотря на то, что двигаться ей всё ещё приходилось осторожнее обычного. Потом она попала в боковое зеркало. Снежок ударил так, что зеркало сложилось. Машина взвыла. Сигнализация разорвала ночной двор резким воем, фары мигнули, брелок в кармане завибрировал, а Майн, которая секунду назад была воплощением праведной ярости, подпрыгнула на месте и отступила так резко, будто кирпич решил ожить и сожрать её за оскорбление. — Почему она так орёт?! Я перестал смеяться. На время. Внутри что-то потемнело очень быстро и очень спокойно. — Майн. Она посмотрела на меня. — Что? — Ещё раз так сделаешь, я тебе точно что-нибудь сломаю. Слова вышли тихо, без крика, и именно поэтому она замерла. Я достал брелок, нажал кнопку закрытия, и машина послушно замолкла, моргнув огнями последний раз. Ночной двор снова стал слышать только снег, наше дыхание и далёкие голоса из крепости. Майн смотрела то на меня, то на машину. — Я не знала, что она начнёт орать. — Теперь знаешь. — Это всё равно была твоя вина. — Каким образом? — Ты первый начал. — Логика железная. Почти как гипс. Она снова вспыхнула. В этот момент во двор выбежали остальные. Леоне первой, уже смеясь так, будто увидела лучшее представление месяца. За ней Тацуми, Булат, Лаббок в наспех наброшенном одеяле, Акаме с обычным спокойным лицом человека, который вышел оценить угрозу и увидел вместо неё детский сад с боевой подготовкой. Последней появилась Надженда, остановилась у двери, закурила и посмотрела на двор так, будто командирская часть её личности пыталась решить, надо ли это прекращать, а человеческая — получила редкое удовольствие. Тацуми уставился на меня, на Майн, на машину, на снег. — Что тут происходит? Я слепил снежок и кинул ему в грудь. — Тацуми, хули стоишь как столб? Спасай меня от этого розоволосого бобра! — КОГО ТЫ НАЗВАЛ БОБРОМ?! Майн сорвалась первой. Тацуми, получив снежок, сначала растерялся, потом посмотрел на Леоне. — Сестрёнка, это вообще нормально? Леоне уже лепила снежок. — Для нас? Более чем. И попала Лаббоку в плечо. — Эй! Я вообще не участвовал! — Теперь участвуешь. Булат засмеялся и поднял ладони, будто хотел сохранить нейтралитет, но Тацуми, вдохновлённый неожиданной свободой происходящего, кинул в него снежок. Тот попал Булату в грудь и рассыпался белой крошкой. Булат посмотрел на Тацуми. Тацуми понял, что совершил ошибку. — Братан, я случайно. — На поле боя случайностей не бывает. Через секунду Тацуми уже убегал, Булат спокойно и методично лепил снежок размером с небольшое наказание, Леоне хохотала, Лаббок пытался спрятаться за колонной, Майн охотилась за мной с выражением мстительного духа, а Акаме, постояв пару секунд, наклонилась, слепила аккуратный снежок и без всякой суеты попала мне точно в затылок. Я обернулся. — Акаме, ты тоже?! Она посмотрела на меня совершенно спокойно. — Ты был открыт. Леоне чуть не согнулась от смеха. — Вот это я понимаю, убийца. Снежная вакханалия окончательно перестала иметь стороны. Каждый бил каждого, временные союзы рождались и предавались быстрее, чем Лаббок успевал объяснить, что он мирный наблюдатель. Тацуми получил от Майн, Майн получила от Леоне, Леоне получила от Акаме, я получил почти от всех, потому что, по мнению коллектива, заслужил заранее. Булат держался дольше всех, но потом и он вошёл во вкус, бросая снежки не сильно, но настолько точно, что спорить с его военным прошлым было бессмысленно. А у входа в крепость стояла Надженда. Сигарета тлела в её пальцах. Огонёк на конце то вспыхивал, то тускнел. На плечах у неё лежала шуба, в волосах уже задержались несколько снежинок, но она не уходила внутрь. Просто смотрела на нас, на этот нелепый ночной бой, на людей, которые ещё вчера несли на себе смерть Шелли, а сейчас орали, смеялись, ругались, уворачивались и пытались жить так упрямо, будто сама Империя могла подавиться их смехом. Надженда ухмыльнулась. Не как командир, довольный дисциплиной. Как человек, который на несколько минут позволил себе увидеть отряд живым.

***

На следующий день. Я не помнил, до скольки продолжался этот цирк. Серьёзно. В какой-то момент снежная война во дворе окончательно перестала быть развлечением и превратилась в отдельную форму коллективного помешательства. Там уже никто не разбирал, кто с кем и против кого. Майн пыталась убить меня снегом, Тацуми пытался спасти всех сразу и закономерно огребал от всех сразу, Леоне хохотала так, что её было слышно, наверное, в столице, Лаббок периодически объявлял себя нейтральной стороной и тут же нарушал собственный нейтралитет, Булат действовал подозрительно методично для человека, который якобы просто играет, а Акаме, как выяснилось, была способна кидать снежки с той же спокойной точностью, с какой резала горло. Надженда всё это время стояла у входа, курила и ухмылялась. Вот прямо как человек, который прекрасно понимает, что дисциплина отряда сейчас тонет в снегу с воплями, но впервые за последние дни не считает это проблемой. Потом мы всё-таки вернулись в крепость, потому что веселье весельем, а холод есть холод. Камин снова стал центром местной цивилизации. Кто-то ещё что-то говорил, кто-то смеялся, кто-то пытался спорить, кому прилетело больше и кто целился подлее. Потом разговоры стали реже, огонь ниже, а люди тише. Никто не предлагал расходиться по комнатам. В этом не было отдельного решения. Просто всем оказалось проще остаться рядом с теплом и друг с другом, чем снова расползаться по холодной крепости, где ночная тишина сразу начинала напоминать о вещах, которые днём можно было хотя бы временно отодвинуть. Вот так мы и уснули. Не красиво. Не героически. А как попало. Когда я проснулся, первым делом понял, что камин давно потух. Вторым — что у меня затекла рука. Третьим — что лежу я на диване в такой позе, будто перед сном принял окончательное решение: всё вокруг меня заебало, разбудите после конца света. Одна рука была закинута на лицо, другая свисала вниз, китель наполовину съехал с плеча, а шея намекала, что спать на диване после ночной войны со снежками — идея уровня государственных реформ Онеста. Я убрал руку с лица, моргнул и посмотрел вокруг. Картина была достойна отдельной гравюры под названием “Ночной Рейд после победы над здравым смыслом”. Леоне спала на том же диване, что и я, только поперёк, заняв ногами почти половину пространства и при этом умудрившись выглядеть так, будто это диван должен был извиниться за неудобство. Один её сапог валялся под столом, второй, кажется, она так и не сняла. Лицо у неё было спокойное и наглое даже во сне. Майн расположилась в кресле, укутанная пледом до подбородка, как маленький злой кокон. С её руками весь этот сон выглядел особенно аккуратно и одновременно комично: левая устроена на косынке, правая лежит поверх одеяла, пальцы чуть согнуты, лицо суровое, будто даже во сне она выносит приговоры окружающим идиотам. Акаме спала калачиком ближе к камину. И вот это почему-то выбивало сильнее всего. Не потому, что было смешно. Наоборот. Акаме, которая днём держалась ровно, как клинок, ночью свернулась у потухшего очага, подложив руку под голову, и выглядела в этот момент почти младше самой себя. Рядом с ней лежал аккуратно сложенный край одеяла, будто даже во сне она не позволила вещам расползтись в полный хаос. Тацуми устроился на полу недалеко от Булата, завернувшись в какую-то шубу, и спал с таким лицом, будто прямо во сне продолжал давать обещание не умереть. Булат сидел спиной к стене, скрестив руки на груди, голова чуть наклонена, но даже сонный он выглядел как человек, который при звуке тревоги проснётся раньше, чем сам звук поймёт, что прозвучал. Лаббок спал на столе. На столе, блять. Не рядом. Не на лавке. Именно на столе, раскинувшись так, будто его туда торжественно выставили для изучения анатомии зелёноволосого бездельника. Одна рука свисала вниз, другая обнимала пустую бутылку из-под виски, как последнюю любовь в этой жизни. Ещё одна пустая бутылка стояла на самом краю, и мне сразу стало понятно, что гравитация уже написала на неё донос. А Надженда... Надженда сидела в кресле. Сидела, не лежала. Плед на плечах, сигарета, к счастью, давно потушена, голова откинута немного в сторону, повязка на глазу готова была сползти так, что ещё чуть-чуть — и босс Ночного Рейда проснётся уже в образе одноглазого пирата, потерявшего контроль над экипажем. И самое главное. Она храпела. Не громко, не так, чтобы стены дрожали. Но вполне уверенно. Ровно. С достоинством. Как командирский храп, прошедший строевую подготовку. Я медленно улыбнулся. Так и запишу себе: страшные секреты начальника. Бу-га-га-га. Несколько секунд я просто лежал и смотрел на эту картину. Потухший камин, разбросанные пледы, сонные убийцы, бутылки, мокрые следы от растаявшего снега у входа, чьи-то перчатки на полу, мой фонарь, забытый у ножки кресла. Если бы кто-то из Империи сейчас заглянул в зал, он бы, наверное, решил, что легендарный Ночной Рейд был побеждён не армией, не тейгу и не хитрым планом, а холодом, виски и отсутствием нормальных кроватей. Я сел. Шея хрустнула так, будто подала заявление об увольнении. Я посмотрел на всех ещё раз. И не удержался. Набрал воздух в грудь и гаркнул так, как не орал, наверное, со времён службы: — РОТА, ПОДЪЁМ! ВОЙНА! Эффект превзошёл ожидания. Леоне взлетела с дивана, но поскольку спала поперёк и одной ногой упиралась почти в меня, траектория у неё получилась не воинственная, а чисто баллистическая. Она свалилась на пол с глухим ударом, тут же перекатилась, схватилась за голову и посмотрела на меня снизу вверх глазами человека, который только что официально принял решение об убийстве. — Раст Холдейн, — сказала она хриплым после сна голосом, — Я как бы понимала, что ты с приколами, но теперь официально нарекаю тебя мразью за такое. — Принимаю звание с честью. — Я тебя сейчас с честью придушу. Лаббок дёрнулся на столе, потерял равновесие и с воплем рухнул с одной стороны. Бутылка, которую он обнимал, полетела с другой. Она ударилась об пол и разлетелась звоном, но, к счастью, в противоположной от него стороне. Лаббок, лежа на полу, несколько секунд смотрел в пустоту, потом поднял руку. — Я жив? — Пока да, — сказал я. — Тогда это временная ошибка мироздания, потому что сейчас я тебя убью. Майн проснулась резко, но из-за пледа и собственного положения в кресле сначала только дёрнулась, как очень злой свёрток. Потом осознала, что угрозы нет, кроме меня, и этого ей хватило. — Ты ненормальный?! — Доброе утро, принцесса. — Я тебе сейчас устрою доброе утро! Акаме открыла глаза сразу. Не вскочила, не метнулась за оружием, не начала кричать. Просто открыла глаза, посмотрела на меня так спокойно, что мне стало даже немного стыдно. Потом села, поправила одеяло и сказала: — Это было громко. — Эффективно. — Слишком громко. — Зато все живы. Тацуми сел резко, оглядываясь, словно пытался понять, где враги, где оружие и почему все почему-то не бегут наружу. Булат проснулся почти одновременно с ним, но в отличие от Тацуми не суетился. Он просто открыл глаза, оценил зал, посмотрел на меня и усмехнулся. — Сержантские привычки? — Вроде того. Быстро, громко, травматично. Надженда проснулась последней. Не потому, что медленно соображала. Скорее потому, что, видимо, её организм решил: если уж человек командует Ночным Рейдом, то имеет право ещё две секунды не признавать реальность. Она открыла единственный видимый глаз, повязка всё-таки съехала чуть ниже, и посмотрела на меня с выражением, которое лучше любого приказа сообщало: Холдейн, ты сейчас ходишь по очень тонкому льду. — Начальник, — сказал я, — доброе утро. — Раст. — Да? — Если это была тревога, где враг? — Враг — расслабленность. Лаббок с пола поднял голову. — Госпожа Надженда, разрешите мне предать его коллективному суду. — После завтрака, — сказала она, поправляя повязку. — Справедливо, — согласился Булат. — Ничего справедливого, — буркнула Леоне, поднимаясь с пола. — Я спала. Я почти видела нормальный сон. А этот взял и объявил войну дивану. — Диван пал с честью, — сказал я. Леоне кинула в меня подушкой. Я поймал её не сразу, но поймал. — Реакция после сна слабая, — заметил Булат. — Булат, не начинай тренировку до завтрака. — Я запомню эту фразу. Все постепенно приходили в себя. Сначала бурчали, ругались, искали обувь, пледы, остатки достоинства и понимание, который сейчас час. Потом кто-то заметил, что в зале стало теплее. Не от камина. Он уже погас. Просто холод ушёл. Крепость снова была обычной крепостью, а не ледяным склепом для отряда, который вчера ночью внезапно решил побаловаться снегом как дети, у которых боевой опыт превышает здравый смысл. Когда все наконец разошлись умываться и приводить себя в порядок, я задержался в коридоре у окна. Снег таял. Быстро. Слишком быстро для нормальной зимы, но вполне логично для странной летней аномалии. Белые пятна сползали с камней, с веток капала вода, во дворе на земле расползались мокрые тёмные проплешины. Машина стояла на своём месте, мокрая, с почти исчезнувшим снежным слоем на крыше. Небо было ясным, утреннее солнце работало уверенно, будто ночью вообще ничего не было и это мы сами выдумали снег, чтобы оправдать пьянку у камина и бойню снежками. — Ну да, — пробормотал я. — Природа пошутила и ушла. Только я-то знал, что шутка могла быть не просто погодной. После завтрака, который мы с Акаме приготовили уже без всякого ночного цирка, прошло ещё какое-то время. День как будто пытался вернуть всё в привычное русло. Кто-то ушёл тренироваться, кто-то занялся делами, кто-то отсыпался после того, как его разбудили криком про войну. На кухне снова пахло едой, в коридорах слышались шаги, а база делала вид, что умеет быть нормальным местом. Я стоял у себя в комнате и курил. Окно было приоткрыто, дым уходил наружу тонкой струёй, смешиваясь с влажным воздухом после таяния снега. На столе лежал телефон, уже подключённый к зарядке от машины раньше утром, рядом валялись сигареты, нож, пара патронов, которые я зачем-то перекладывал из кармана в карман и так и не убрал. Всё выглядело привычно. Почти уютно, если закрыть глаза на то, что уют у меня теперь состоял из оружия, табака и постоянного ожидания, что канон снова пнёт дверь ногой. Я думал о сне. О том самом, который пришёл после моего рассказа Акаме о прошлом. О Юки, Хиро, Кенджи, суде, регистратуре, пустых глазах и вопросе “А вы кто?”, который до сих пор иногда звучал в голове без разрешения. Может, так и надо было. Я сколько времени держал это в себе. Ну, почти держал. Были люди, которым доставались куски. Обрывки. Шутки, после которых можно сделать вид, что ничего серьёзного не сказано. Алкогольные признания в формате “да было и было”. Но целиком я почти никому это не отдавал. Потому что целиком оно выглядело слишком жалко. Слишком голо. Слишком похоже на то, что я сам не контролирую ни прошлое, ни настоящее, ни свою привычку всё портить, когда рядом появляется человек, которому я могу стать небезразличен. После Юки был один человек. Один. Рыжие волосы. Дерзкий характер. Куча матов, истерик, наглости, ревности и такого живого огня, что рядом с ней иногда казалось: вот она, нормальная жизнь, просто пришла, хлопнула дверью, матернулась и села рядом, даже не спрашивая разрешения. Марин. В какой-то момент её голос стал для меня таким же родным, как когда-то голос Юки. Не похожим. Совсем другим. Юки фыркала по-своему, Марин материлась по-своему. Юки могла быть нежной и безумной одновременно, Марин — злой, заботливой, ревнивой и смешной в одной фразе. Но обе были живыми так, что после них обычный мир выглядел картонной декорацией. Я затянулся и посмотрел в окно. — Будет забавно, если она меня не забыла, — сказал я тихо. Потом усмехнулся без веселья. — Хотя лучше бы она меня давно похоронила. Понятное дело, что ей парень с кучей долгов и проблем нахуй не сдался. Хотя... Я осёкся. Сигарета замерла между пальцами. Вот ведь мудозвон. Потому что если бы я тогда не настоял на своём... Я шмыгнул носом, резко, почти зло, как будто можно было таким образом затолкать мысль обратно. Марин умоляла меня остаться. Не метафорически. Не красиво, не гордо, не как в кино, где женщина держит лицо, а мужчина уходит в дождь под скрипку. Нет. Она стояла на коленях передо мной, плакала, цеплялась руками за мои джинсы и говорила, что я совершаю ошибку. Что ей плевать на мои долги. Плевать на то, что я повёлся на тему бывшего партнёра, который оказался кидалой, оставил меня с проблемами и красивыми словами, засунутыми в задницу. Плевать на то, что я считаю себя обузой. Она говорила, что если надо, сама будет ишачить как конь. Поможет мне. Вытащит. Потому что любит всем сердцем. Потому что верит, что мы вместе справимся. Потому что хочет выйти за меня. Потому что хочет семью. А я... Я как идиот настоял на расставании. Потому что это моё бремя. Потому что мне его нести. Потому что я не хотел тащить её в яму, которую сам себе вырыл. Очень благородно, конечно. Почти можно поставить памятник: “Здесь стоит Раст Холдейн, человек, который так старательно не хотел разрушить чужую жизнь, что разрушил её самым удобным способом.” Она влепила мне пощёчину. Такую, что щёку жгло ещё долго после того, как она сказала, что я самый ужасный человек, которого она знала. А потом добавила, что прощает меня. Вот это было хуже пощёчины. С тех пор — тишина. Почти полгода. Может, забыла уже. Может, правда похоронила. Может, просыпается теперь в своей квартире, пьёт кофе, матерится на работу, смеётся с кем-то другим и уже не вспоминает идиота, который решил, что умеет правильно уходить из чужой жизни. Если так, наверное, хорошо. Значит, в родном мире меня точно никто не ждёт. Не по-настоящему. Не так, чтобы рвать себе сердце, искать, верить и держать место рядом. Я докурил почти до фильтра и потушил сигарету. В дверь постучали. Не резко. Уверенно. Я повернул голову. — Да? Дверь открылась, и в проёме появился Булат. Он выглядел собранным, как обычно. Слишком собранным для человека, который вчера ночью участвовал в снежной вакханалии и, если память мне не изменяет, попал Лаббоку снежком куда-то в район гордости. На лице — спокойная уверенность, за плечами — уже ощущение движения, будто он не просто зашёл сказать, а пришёл выдернуть меня из комнаты и поставить на новую линию дня. — Раст, собирайся. Я посмотрел на него. — Куда? — Пойдёшь со мной и Тацуми в горы. — В смысле? Булат вошёл чуть глубже в комнату и окинул взглядом мой бардак. Сигареты, оружие, вещи, лежащие в таком порядке, который я считал рабочим, а Акаме, уверен, назвала бы преступлением против пространства. — Это часть обучения. — Нахера именно в горы? Булат закатил глаза. — Только не говори, что помимо холода ты ещё и горы не любишь. — К горам я отношусь обычно, — сказал я. — Помимо пустыни я и в горной пустыне служил, так что справлюсь. Он ухмыльнулся. — Ну и замечательно. Значит, жду тебя на выходе через десять минут. Возьми всё для похода и оружие. Я посмотрел на него ещё пару секунд. Горы. Обучение. Тацуми. Булат. Мозг неприятно шевельнулся, пытаясь подобрать к этому кусок канона, но я не дал мысли развернуться полностью. Не сейчас. Сначала вещи. Потом оружие. Потом уже можно будет решать, что именно опять решила подкинуть судьба в этот прекрасный день. — Ладно, дай мне время. Булат фыркнул. — Поторопись. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Я постоял секунду, глядя на пустой проём, потом выдохнул и начал собираться. В рюкзак пошло всё, что могло пригодиться, если поход внезапно решит перестать быть обучением и стать очередной проверкой на желание жить: фляга, сухой паёк, бинты, немного тряпья на перевязки, нож, верёвка, огниво, пара мелочей для костра, запасные носки, кусок ткани, который при желании можно было выдать за полотенце, и ещё всякая походная дребедень, которую нормальные люди берут “на всякий случай”, а потом этот самый случай приходит и нагло требует оплату вперёд. Оружие я тоже взял без долгих размышлений. Сабля легла на пояс привычно, чуть тяжелее обычного напоминая, что это не просто железяка для красивых взмахов. С ней вообще лучше было не шутить и уж тем более не давать чужим людям проверять, почему я отношусь к ней осторожнее, чем к обычной стали. Обрез двустволки отправился в боковой карман рюкзака, откуда его можно было выхватить быстро, если кто-то решит подойти слишком близко и спросить, верю ли я в переговоры. На антабки автомата пристегнул ремень, проверил его магазин, передёрнул в голове порядок действий и раскидал патроны по карманам и рюкзаку так, чтобы в критический момент не искать их с лицом человека, который вдруг понял, что забота о боезапасе — это не бюрократия, а вопрос личной продолжительности жизни. Когда я наконец застегнул рюкзак, закинул его на себя и следом за ним ремень с автоматом, прошло, кажется, меньше десяти минут. Или около того. Булат, конечно, мог стоять у выхода с внутренним хронометром и лицом инструктора, который способен оценить твою скорость сборов по звуку шагов в коридоре. От него бы такое не удивило. Я вышел из крепости и сразу увидел их у входа. Булат стоял спокойно, с рюкзаком за плечами и обычным копьём в руке, будто поход в горы был не мероприятием, а продолжением его нормального утреннего расписания. Тацуми рядом выглядел бодрее, чем должен был выглядеть человек, которого собирались тащить неизвестно куда и неизвестно зачем. Юношеская энергия, мать её. Вещи собраны, меч при нём, взгляд живой, в голове наверняка уже звучит что-то вроде “я стану сильнее”. Иногда на него смотришь и начинаешь понимать, почему Булат к нему так прицепился. В парне было это мерзко заразительное стремление идти вперёд, даже когда нормальный опытный человек сначала проверил бы, нет ли впереди ямы, стрелы, мины, политика или всего сразу. Булат посмотрел на меня и кивнул. — Неплохо. Уложился в десять минут. Тацуми тут же вспыхнул. — Я быстрее собрался! Я перевёл на него взгляд. — Тацуми, я не только мечом махаюсь, но и стрелять вообще-то умею. Мне надо было взять чуть больше железа и вещей, чем человеку, который считает, что все проблемы решаются решительным взглядом и клинком. Он покраснел ещё сильнее. — Я не считаю, что все проблемы решаются клинком! — Конечно. Иногда ты ещё кричишь. Булат рассмеялся. Тацуми открыл рот, закрыл, потом посмотрел на Булата так, будто ожидал поддержки старшего товарища. Поддержки не последовало. Булат смеялся слишком искренне, а это в педагогическом смысле было предательством. — Братан, ну ты чего? — Раст грубый, — сказал Булат, всё ещё улыбаясь. — Но в этот раз в его словах есть польза. В пути важно понимать, что каждый несёт не только оружие, но и ответственность за то, как он им пользуется. Я хмыкнул. — Красиво выкрутился. Почти незаметно, что ты тоже смеялся. — Я не обязан скрывать правду, если она смешная. Тацуми обречённо вздохнул, но улыбка всё равно полезла наружу. Обстановка на пару секунд стала легче, и мы двинулись. Сначала дорога шла через лес. Нормальный такой лес, если забыть, что в этом мире нормальность всегда была понятием условным и часто заканчивалась ровно в тот момент, когда ты переставал смотреть по сторонам. После ночного снега земля ещё местами была влажной, но сам снег уже исчез почти полностью, оставив после себя только мокрую траву, тёмные пятна под корнями и свежий воздух, слишком чистый для людей, которые вчера бросались друг в друга снежками рядом с убийцами и обсуждали температуру по Цельсию у камина. Несколько часов мы шли без особых происшествий. Булат задавал темп. Не убийственный, но такой, чтобы не давать телу расслабиться. Тацуми сначала пытался идти слишком бодро, потом понял, что горы ещё впереди, и стал расходовать силы умнее. Я держался чуть позади и сбоку, не потому что изображал замыкающего, а потому что с автоматом на ремне и рюкзаком мне было удобнее видеть и Булата, и Тацуми, и лес вокруг. Профессиональная паранойя — штука полезная, если не давать ей окончательно превратить тебя в нервного идиота. Лес постепенно менялся. Деревья становились выше, потом наоборот ниже и кривее. Земля под ногами начинала подниматься, корни всё чаще торчали наружу, камни попадались чаще, тропа временами исчезала под травой и снова появлялась там, где кто-то до нас уже протаптывал путь. Запах влажной земли сменялся запахом хвои, камня и прохладного воздуха, который чем дальше, тем меньше напоминал лесной и больше — горный. Когда впереди наконец показались первые настоящие подъёмы, Булат выбрал одну из троп и пошёл по ней так уверенно, будто уже знал, куда она выведет. Я посмотрел на камни под ногами, потом на деревья, которые умудрялись расти буквально из трещин между ними. Вот это всегда казалось странным. Вроде горы. Камень, склон, ветер, почвы кот наплакал, а деревья всё равно цепляются. Корнями в щели, стволами в сторону света, ветками против воздуха. Растут себе, будто им кто-то сказал, что здесь нельзя, а они решили: ну раз нельзя, значит, будем особенно упрямо. Люди, впрочем, не сильно отличались. Где нельзя — там и лезут. Ещё около часа мы поднимались выше. Тропа то расширялась, то сужалась, местами уходила вдоль каменного склона, местами ныряла между деревьями, которые становились гуще, хотя казалось бы, куда им тут вообще густеть. Туман появился не сразу. Сначала просто воздух впереди стал белёсым. Потом дальние стволы потеряли чёткие очертания. Затем туман опустился плотнее, и мир вокруг начал сжиматься до ближайших шагов, звука дыхания и силуэтов впереди. Тацуми остановился на секунду и посмотрел вверх, хотя вверх там уже почти ничего не было видно. — Я впервые так высоко в горах, — сказал он. — И здесь такой густой туман... Булат оглянулся через плечо. — Забудь о том, что тебе рассказывали. В горах так же опасно, как и в Столице. Он посмотрел на меня. — Верно, Раст? Я кивнул, аккуратно перешагивая через мокрый корень. — Ага. Плюс если человек знает горы, то он уже заранее победил. Тацуми обернулся ко мне, явно собираясь запомнить важную мудрость. Я поднял палец. — Но это не точно. Хи-хи-хи. Булат нахмурился. — Чего ещё? — Смотря чем воевать против тех, кто в горах осел, — сказал я. — В моём мире есть летающие аппараты, которые могут этих самых хозяев гор взять и разогнать. Или хотя бы очень сильно испортить им настроение. Тогда преимущество получает уже не тот, кто знает каждую тропу, а тот, кто... Позади Тацуми что-то ударило. Не просто ударило. Резануло воздух, хрустнуло тканью, дёрнуло ремни, и его рюкзак разлетелся так, будто кто-то сверху донизу вспорол его огромным крючком. Вещи посыпались на землю. Сам Тацуми остался стоять, с мечом ещё в ножнах, с лицом человека, которому мир только что положил руку на плечо и сказал: “Сюрприз”. Он медленно повернул голову. — Какого... ЧЁРТА?! Позади него стояло дерево. Нет. Не дерево. Огромная тварь в виде дерева. Ствол, изогнутые корни вместо ног, ветви, похожие на лапы, кора, которая шевелилась как кожа, и огромный глаз посередине ствола. Один. Мерзкий. Влажный. Смотрящий не как растение, а как голодное существо, которое очень хорошо понимает, что перед ним еда. Или развлечение. Или и то и другое. Тацуми отскочил так резко, что едва не споткнулся о собственные выпавшие вещи. Булат среагировал раньше нас обоих. Он поднял с земли камень или кусок обломившейся породы, движение было коротким и точным, почти небрежным, и в следующую секунду этот снаряд влетел прямо в огромный глаз. Тварь рыкнула так, будто скрипнули сразу десять старых деревьев, дёрнулась, завалилась набок и с глухим ударом рухнула на землю, уже не изображая часть пейзажа. Я смотрел на неё пару секунд. — Ну конечно, — сказал я. — Почему бы дереву не попытаться нас сожрать. Булат поднял копьё. — Это энты. Будьте начеку. Если расслабитесь, станете их обедом. Тацуми вытащил меч, всё ещё косясь на свой уничтоженный рюкзак. — Они маскируются под деревья? — Здесь полно опасных существ, которые прекрасно маскируются, — сказал Булат. — Горы не прощают невнимательность. Я передёрнул плечом и оглядел туман между стволами. — Ну пиздец. А таких тварей в моём мире нет, и людям там живётся как-то проще. Где-то впереди ответил рык. Потом ещё один. Туман зашевелился. То, что секунду назад казалось стволами, начало отлипать от земли, разворачиваться, вытягивать корни-ноги и раскрывать глаза. Один, второй, третий. Больше. Слишком много для того, чтобы назвать это случайной встречей с местной флорой, у которой плохое настроение. Я снял автомат с плеча, перевел предохранитель и передёрнул затвор. Щелчок прозвучал в тумане коротко и приятно, как ответная реплика цивилизации на предложение быть съеденным деревом. Тацуми крепче взял меч. Булат перехватил копьё и шагнул вперёд. — Битва с ними поможет вам набраться опыта. Тех, кого можно есть, отнесём в ближайшую деревню. Тацуми кивнул сразу. — Понял! Я посмотрел на ближайшего энта, который медленно раскачивался, словно выбирал, с кого начать. — То есть мы сейчас не просто дерёмся с ходячими дровами, но ещё и занимаемся заготовкой продуктов. — В любом случае останемся в выигрыше, — сказал Булат. — Так что постарайтесь. — Радость-то какая, — буркнул я. Тацуми вдруг улыбнулся, будто у него внутри снова включился тот самый режим ученика, который готов бежать за наставником хоть в ад, если наставник уверенно сказал, что это часть тренировки. — Прекрасная идея, Братан! И вот тут произошло то, к чему я оказался не готов. Булат повернулся к нему. Повернулся не как командир к ученику, а как персонаж, на которого внезапно упал луч розового света из жанра, где перед поцелуем на фоне появляются лепестки, скрипочки, блёстки и вся остальная анимешная дрянь, от которой нормальный человек начинает искать ближайшее окно. Он покраснел. Реально покраснел. Не сильно, не как помидор, но достаточно, чтобы я увидел это даже сквозь туман, угрозу энтов и собственное нежелание верить глазам. Если бы это было аниме, на фоне сейчас обязательно появились бы розочки, сердечки и романтика зашкаливала бы так, что даже опасные звери попросили бы сделать потише. — А если поранишься, — сказал Булат мягче, чем требовала ситуация, — я буду ухаживать за тобой, пока не поправишься... Наступила пауза. Немая. Абсолютная. Такая, в которой даже туман будто перестал двигаться. Энты зависли. Я сначала подумал, что это мне кажется. Ну мало ли, адреналин, стресс, дерево с глазом, Булат, внезапно превратившийся в ходячую открытку с намёком. Но нет. Они правда остановились. Один огромный древесный ублюдок с поднятой лапой застыл на полпути. Второй наклонил голову, если это у него вообще была голова. Третий издал странный протяжный звук, больше похожий не на рык, а на смущённое мычание. А потом один энт прикрыл обеими лапами свой глаз. Прикрыл. Глаз. И, если меня не обманывало зрение, кора вокруг глаза у него слегка покраснела. — Да вы издеваетесь, — тихо сказал я. Другие энты зашумели, заскрипели, зашелестели так, будто тоже засмущались. Не то от романтики. Не то от чужого эмоционального перегруза. Не то от того, что даже ходячие деревья здесь, мать их, знают, что такое чувства, какими бы древесными они ни были. Тацуми стоял с мечом и лицом человека, который попал в засаду не энтов, а собственного наставника. — А?! Ты чего это покраснел?! Я не выдержал и фыркнул. — Будто ты забыл, по какой части наш общий друг и с чего он так вокруг тебя вьётся. Булат резко повернул голову ко мне. — Раст. — Что? Я просто провожу психологическую разведку боем. Тацуми ещё больше покраснел. — В смысле "вьётся"?! Раст, хватит нести ерунду! — Ерунду? Тацуми, он сейчас на фоне ходячих деревьев предложил ухаживать за тобой, если тебя ранят. Даже энты смутились. У нас есть независимая экспертиза от самой природы. Один из энтов снова издал странный звук. Я ткнул в его сторону стволом автомата. — Вот, слышишь? Свидетель подтверждает. Булат прикрыл лицо ладонью, потом медленно опустил её, и выражение у него стало таким, будто он одновременно хочет смеяться, воспитывать меня кулаками и всё-таки не забывать, что вокруг враги. — Ты хуже Лаббока. — Ты это уже говорил. — И с каждым разом всё увереннее. Тацуми замотал головой. — Братан, это правда ерунда, да? Булат на секунду задержал взгляд на нём, потом, к его чести, собрался обратно в нормального воина быстрее, чем я ожидал. — Сейчас не время это обсуждать. — То есть потом время будет? — спросил я. — Раст. — Всё, молчу. Энты, видимо, тоже решили, что романтическая пауза затянулась. Первый рыкнул уже по-настоящему. Второй ударил корнями по земле. Третий сорвался с места, и туман вокруг него рванулся лохмотьями. Остальные тоже двинулись, снова превратившись из смущённых свидетелей непонятной драмы в голодных древесных тварей. Булат вскинул копьё. — Раст! Бей по глазам! — Понял! Я поднял автомат, поймал в прицел ближайший мерзкий глаз посреди древесного ствола и нажал на спуск. Очередь ударила по туману резким треском, который в этих горах прозвучал особенно чуждо. Пули врезались в кору вокруг глаза, выбивая щепу, тёмные влажные брызги и какие-то волокна, похожие то ли на мясо, то ли на сгнившее дерево. Энт взревел так, будто сразу несколько старых стволов попытались сломать друг друга пополам, отшатнулся, замотал лапами-ветвями и врезался боком в соседнее дерево. Но не упал. — Да ну нахуй... Я дал ещё одну короткую очередь уже ниже, стараясь не расплескать магазин в белый свет, как нервный идиот. Энт снова дёрнулся, глаз у него стал похож на размазанную гнилую сливу, но тварь всё ещё стояла и пыталась понять, кого из нас надо сожрать первым. Видимо, пули их с первого раза не берут. По крайней мере, мелкокалиберные. Отлично. Просто великолепно. Местные деревья мало того что ходят, смотрят и смущаются от потенциальных ухаживаний Булата, так ещё и от автоматного огня не падают сразу, как нормальные уважающие себя живые организмы. Я сместился в сторону, потому что один из энтов пошёл на меня, вытянув лапу с длинными кривыми пальцами-ветками. Выглядело это так, будто лес решил, что ему надоело быть пейзажем, и перешёл к активной политической позиции. Я дал ещё очередь по глазу, потом ещё, пока тварь наконец не завалилась на коленообразный корень, пошатнулась и грохнулась мордой, если это вообще можно было назвать мордой, в землю. Рядом работали Булат и Тацуми. И вот у них всё выглядело куда более привычно для этого мира. Тацуми рубил мечом по ветвям и корням, уходил от ударов, пару раз едва не поскользнулся на мокрых камнях, но держался. Булат двигался рядом с ним так, будто вся эта засада была не нападением опасных зверей, а практическим занятием, просто с очень настойчивыми учебными пособиями. Его копьё пробивало глаза, сносило конечности, отталкивало тварей, когда те пытались зажать Тацуми с двух сторон. С ним рядом Тацуми выглядел ещё зелёным. Но уже не беспомощным. Парень учился быстро. Слишком быстро для собственной безопасности, потому что люди, которые быстро учатся, обычно так же быстро начинают думать, что могут успеть ещё чуть больше, рискнуть ещё немного, закрыть собой ещё одного товарища, шагнуть туда, куда пока не доросли. Именно такие потом чаще всего становятся героями. Или трупами. Часто одно другому не мешает. Я коротко выдохнул, сменил позицию и поймал в прицел следующего энта, когда земля под ногами вдруг зашевелилась. Сначала я подумал, что это корни. Потом понял, что корни так не бегают. Из тумана на камни выскочили небольшие валуны. Сначала именно так и показалось: будто куски породы вдруг решили, что лежать скучно, и понеслись в нашу сторону. Но потом они поднялись выше, на двух длинных тонких лапах, похожих на паучьи, только вместо нормального количества конечностей у этих каменных недоделок было всего по две. Две. У каменного паука. — Вы серьёзно? — выдохнул я. — Как вы, блять, вообще на них стоите? Один из валунов-переростков подпрыгнул, оттолкнувшись обеими лапами одновременно, и понёсся прямо на Тацуми. Я развернул автомат и дал по нему очередь. Пули выбили из каменной туши крошку, одна попала куда-то в щель между двумя пластами, и тварь рухнула на бок, заскребла лапами по земле и рассыпалась уже под ударом копья Булата. — Раст! — крикнул Булат. — Не подпускай их к себе! — Да я как бы и не планировал с ними обниматься! Следующий недопаук прыгнул уже на меня. Я встретил его очередью, он дёрнулся в воздухе, но не развалился, упал рядом, тут же вскочил и снова бросился вперёд. Пришлось отступать, давая короткие очереди, стараясь держать дистанцию и не позволить энтам сжать меня сбоку. Туман, деревья, рыки, треск ветвей, крики Тацуми, команды Булата, мой автомат, который огрызался очередями — всё смешалось в один нормальный такой утренний урок выживания на тему “почему нельзя ходить в горы без желания умереть”. И тут автомат заклинил. Не потому что в магазине закончились патроны. Именно заклинил. Я нажал на спуск, а в ответ получил мерзкую мёртвую тишину механизма, который в самый неподходящий момент решил стать философом и задуматься о смысле существования. — Да какого хуя... Я дёрнул затвор. Он не шелохнулся. — Ты издеваешься? Я же тебя позавчера чистил, скотина! Снова дёрнул. Ничего. Ударил ладонью по ствольной коробке, попытался передёрнуть ещё раз, чувствуя, как внутри поднимается не страх даже, а чистая техническая ярость. Вот бывает страх перед тварью, которая хочет тебя сожрать. Бывает страх перед смертью. А бывает отдельный, инженерно-солдатский вид бешенства, когда железо, за которым ты ухаживал, внезапно решает предать тебя в бою. Энт выскочил из тумана слева. Близко. Слишком близко. Автомат я держал в левой руке, бесполезный в этот миг как палка, а правая уже сама пошла к обрезу. Времени думать не было. Тварь раскрыла ветвистую лапу, глаз у неё расширился, будто она уже видела, как будет запихивать меня себе в древесную пасть. Я выхватил обрез из рюкзака, поднял почти в упор и выстрелил. Грохот ударил в уши так, что туман на секунду будто дрогнул. Заряд вошёл энту прямо в глаз. Тварь заорала коротко, хрипло, почти обиженно, и рухнула передо мной так резко, что я едва успел отскочить от падающих ветвей. — Классика, — выдохнул я, чувствуя, как сердце молотит по рёбрам. — От обреза в упор все дохнут одинаково. Я закинул автомат за плечо, пока он не мешал, развернулся на шум справа и вторым стволом выстрелил в каменного недопаука, который нёсся по дуге, явно пытаясь зайти мне в бок. Попал удачно. Тварь разлетелась на мелкие камушки, как будто кто-то ударил молотком по криво слепленной статуэтке. — Вот так уже лучше. Перезарядка обреза в таких условиях всегда казалась мне маленьким спором с судьбой. Переломить стволы, выбить стреляные гильзы, достать новые, вставить, закрыть. Всё это быстро, почти на автомате, но всё равно с ощущением, что любая лишняя секунда может оказаться последней. Я успел. Почти. Ещё один недопаук уже летел на меня. Я поднял обрез, поймал его на прицел и нажал на спуск. Осечка. Мир на мгновение стал очень честным. Передо мной в воздухе летит каменная тварь с двумя идиотскими лапами, обрез в руке молчит, заклинивший автомат за плечом, до сабли ещё надо дотянуться, а времени ровно столько, чтобы красиво пожалеть о своих жизненных решениях. И тут в кармане кителя что-то завибрировало. Не сильно. Коротко. Будто кто-то ткнул меня изнутри. Я увидел движение твари заранее. Не понял. Не угадал. Именно увидел. Она ещё только летела на меня, но в голове уже будто развернулась её траектория: дуга прыжка, угол падения, точка, где лапы ударят в землю, и место, где окажется её каменное тело через половину секунды. Всё стало странно чётким. Не медленным, как в дешёвом кино, где герой вдруг обретает сверхреакцию и мир превращается в кисель. Нет. Скорее будто кто-то на мгновение убрал туман не с гор, а из самой драки. Я ушёл в сторону. Недопаук пролетел мимо и ударился в землю там, где только что была моя грудь. Камни брызнули из-под его лап. Он тут же развернулся и прыгнул снова. На этот раз я уже двигался раньше, чем успел нормально подумать. Рука выхватила саблю, металл вылетел из ножен ровной дугой, и когда тварь оказалась в воздухе, я ударил ей прямо в глаз — маленький, чёрный, спрятанный между каменных складок. Удар прошёл точно, слишком точно для того хаоса, который творился вокруг. Недопаук затих ещё в полёте, будто у него выключили жизнь, и рухнул к моим ногам уже просто камнем. Я застыл на долю секунды. — Чего?.. Как я это увидел? Ответа, конечно, никто не дал. Зато следующий энт решил, что пауза в моём личном самоанализе — отличное время для нападения. Он ударил ветвистой лапой сбоку, но я снова увидел движение заранее. Плечо ствола, разворот корпуса, направление удара, линия, по которой лапа пойдёт в мою голову. Я присел, ушёл внутрь, сабля свистнула снизу вверх и отрубила ему лапу. Кора лопнула, тёмный сок брызнул на землю, тварь взревела, а я уже убрал саблю в сторону и поднял обрез. На этот раз он выстрелил. Глаз энта разорвало, и тот повалился назад, ломая ветки соседнего настоящего дерева, которое, в отличие от этой твари, просто честно стояло себе и никого не трогало. Дальше времени считать не было. Бой продолжался почти десять минут, хотя внутри всё ощущалось то растянутым, то сжатым до отдельных ударов. Я стрелял из обреза, когда удавалось, рубил саблей, уклонялся от лап и прыжков этих каменных недопауков с неприятным чувством, что тело иногда знает ответ раньше головы. Булат работал как машина войны в человеческом исполнении: копьё, разворот, шаг, удар, защита Тацуми, снова удар. Тацуми орал, рубил, пару раз едва не ловил ветви в лицо, но выскальзывал, учился прямо по ходу, становился злее и точнее с каждым новым энтом. К концу всё вокруг превратилось в разгромленный участок леса. Энты лежали поваленными стволами, только теперь уже точно не притворялись деревьями. Каменные недопауки валялись кучами щебня, отдельные лапы ещё подрагивали, царапая землю. Туман не исчез, но стал будто тоньше, потому что в нём теперь пахло порохом, сырой корой, древесным соком, каменной пылью и потом. Мы втроём стояли посреди этого бардака. Тацуми тяжело дышал, опершись мечом о землю. На лице у него была смесь усталости, восторга и того самого ужаса, который приходит после боя, когда ты уже жив, но тело ещё не получило официальный приказ перестать бояться. Булат тоже дышал глубже обычного, но выглядел, как всегда, собранно. Копьё у него было в руке, взгляд — на поверженных тварях, потом на нас. Я опустил обрез и посмотрел на заклинивший автомат, висевший за плечом. — Ну ты у меня получишь, железная зараза, — пробормотал я. Тацуми повернул ко мне голову. — Раст, ты... довольно быстро уклонялся от их атак. Я посмотрел на него. — Спасибо за наблюдение, капитан очевидность. — Я серьёзно. Будто ты заранее видел, куда они ударят. Булат тоже посмотрел на меня. Не так, как смотрят на товарища после удачного боя. Внимательнее. Тяжелее. С тем самым выражением, которое у него появлялось, когда он замечал новую деталь и начинал примерять её к уже имеющейся картине. — Его силы и правда растут как на дрожжах, — сказал он. — Как я и говорил вчера. Я вздохнул. — Булат... — Раст, ты точно ничего не употребляешь? Вот тут меня сорвало. Не страшно, не с боевой яростью, а по-человечески, раздражённо, на фоне усталости, заклинившего автомата, ходячих деревьев и вибрации в кармане, которую я ещё не успел объяснить даже себе. — Да ты задолбал! Говорил же, что нет! Тацуми вздрогнул от моего тона, Булат только чуть приподнял бровь, а я, чтобы не продолжить и не наговорить лишнего, фыркнул, развернулся и пошёл в сторону от них. — Бесите меня! Я отошёл к камню, где туман был чуть реже, достал сигарету и прикурил не с первого раза, потому что пальцы всё ещё мелко подрагивали после боя. Не от страха. Ну, может, немного и от него тоже. Врать себе — занятие популярное, но бессмысленное. Первая затяжка зашла тяжело. Я выдохнул дым и посмотрел на свою правую руку. Какого хрена я видел движения заранее? Нельзя было списать всё на тренировку. Булат действительно учил меня, и я действительно стал лучше двигаться. Но не настолько. Не за три дня. Не так, чтобы каменная тварь прыгнула, а я заранее понял её траекторию до точки приземления. Не так, чтобы энт ещё только начал удар, а я уже знал, куда именно уйти и где рубить. В кармане. Я резко сунул руку в карман кителя и нащупал знакомую вещь. Наблюдатель. Тейгу, который я положил туда на всякий случай. На всякий, блять, случай. Я достал его не полностью, только сжал пальцами внутри кармана, будто боялся, что если вытащу и посмотрю прямо, он начнёт объяснять мне ситуацию человеческим голосом, а я к этому морально не готов. Он ведь должен активироваться, когда его надевают на лоб. Так было. Так должно быть. Предмет надели, сила пошла, глаза видят больше, чем обычно. Всё просто, насколько вообще может быть просто с артефактом, который ломает нормальные законы мира. Но он завибрировал в кармане. И после этого я увидел. — Какого хрена... — сказал я тихо. Может, я чего-то не понимаю? Прекрасная мысль. Очень свежая. Подходит вообще ко всему, что происходит со мной после попадания в этот мир. Может, я чего-то не понимаю про Наблюдатель. Может, он реагирует не только на надевание, а на угрозу. Может, мой контакт с ним уже изменил что-то. Может, сам этот мир решил, что правила можно подогнуть, потому что пришелец с кирпичом и плохим характером недостаточно выбивается из местной логики. Или, что хуже всего, меня действительно меняет не только опыт. Не только драки. Не только страх и необходимость. А буквально. Я снова затянулся, чувствуя, как дым дерёт горло, и посмотрел сквозь туман туда, где Булат и Тацуми уже осматривали поверженных энтов. В голове неприятно шевелилась мысль, что если Наблюдатель начал работать из кармана, то это не подарок. В этом мире подарки редко приходят без счёта. Особенно подарки, которые помогают выжить. — Раст! — крикнул Булат. — Прекращай дуться и помоги разделать энтов! Я поднял голову и убрал Наблюдатель глубже в карман. — Иду-иду! Заладил! Я подошёл к Булату как раз в тот момент, когда он уже вовсю занимался разделкой одного из энтов. Если отбросить его странную причёску, слишком героическую осанку и общую ауру человека, который даже дрова рубит так, будто вдохновляет молодое поколение, выглядел он сейчас почти как образцовый дровосек. Только вместо нормального дерева перед ним лежала здоровенная тварь с глазом посреди ствола, а вместо спокойного лесного труда вокруг валялись обломки каменных недопауков, срубленные лапы и куски коры, которые ещё недавно пытались нас убить. Булат работал уверенно. Копьё он уже отложил, а в руках держал тяжёлый нож или короткий тесак, которым снимал кору широкими полосами. Движения были точные, без лишней возни, будто он не впервые превращал ходячее дерево в полезное хозяйственное сырьё. Я постоял рядом пару секунд, посмотрел на это дело и всё-таки спросил: — В чём вообще заключается разделка? Это же... деревья. Булат даже не сразу поднял голову. Срезал ещё одну полосу, отложил в сторону и только потом посмотрел на меня. — Из коры можно сделать муку. В ближайшей деревне из неё пекут довольно вкусный хлеб, к слову. Я перевёл взгляд с него на мёртвого энта. Потом обратно. — То есть мы сейчас суетимся ради коры? — Не только. — Уже легче, потому что ради хлеба из ходячей коры я пока морально не созрел. Булат усмехнулся и ударом отделил ещё один кусок. — Из заболони можно сделать шикарную похлёбку. Я сам приготовлю, если ты заткнёшься и тоже займёшься делом. — Вот это уже аргумент. Особенно часть про похлёбку, не про “заткнёшься”. Тацуми, который возился с другим энтом чуть дальше и явно пытался понять, где у этой твари заканчивается условно съедобное и начинается просто подозрительное, поднял голову. — Наоборот же круто! Мы не стали обедом для энтов, набрались опыта, ещё и принесём пользу деревне. Я посмотрел на него. Парень говорил это с искренней уверенностью человека, который после нападения древесных чудовищ видит не только “нас чуть не сожрали”, но и “мы можем помочь людям”. Вот вроде хочется обозвать его наивным, но язык не поворачивается. Не потому, что он прав во всём, а потому что такие вещи иногда и держат людей в живых. Пока я вижу проблему, он видит ещё и смысл. — Тацуми, — сказал я, — Ты слишком быстро находишь позитив в попытке леса нас переварить. — Но мы же победили. — Это пока не делает лес нашим другом. Булат спокойно вставил: — Лес и не должен быть другом. Достаточно понимать, что в нём можно использовать, а что может убить. — Мудрость дня от лесоруба. — Топор доставай. — Уже достаю. Я сбросил рюкзак, порылся в боковом креплении и вытащил небольшой топор. Нормальный такой походный инструмент, не для красивых легенд, а чтобы рубить, раскалывать, поддевать и иногда убедительно объяснять всякой мерзости, что личное пространство ещё никто не отменял. Работа оказалась странной. Энтов действительно было проще разделывать, чем обычные деревья. Кора отходила легче, чем должна была, заболонь под ней была мягче, волокнистее, почти мясистая по ощущениям, если такое вообще можно сказать про дерево и не начать после этого сомневаться в собственном словаре. При этом в бою эти твари держали пули так, будто у них внутри не растительная ткань, а принципиальное нежелание умирать от моего автомата. Парадокс местной природы: в живом виде — живучая древесная скотина, после смерти — заготовка для деревенской кухни. Я работал топором, Булат орудовал тесаком, Тацуми помогал то там, то здесь, периодически задавая вопросы, которые Булат терпеливо обрабатывал. Кору складывали отдельно, заболонь отдельно. То, что выглядело явно подозрительно, не трогали. Пару раз я спрашивал, не отравимся ли мы этим всем к херам, на что Булат отвечал с такой уверенностью, будто в прошлой жизни был не капитаном имперской армии, а заведующим лавкой горных деликатесов. Разделка заняла без малого пару часов. И чем дольше мы возились, тем сильнее я понимал, что усталость после боя была только первым слоем. Под ним скрывалась обычная физическая муторность: рубить, тащить, резать, наклоняться, перетаскивать, снова рубить. Сначала руки работают бодро, потом плечи начинают задавать вопросы, потом спина подключается к профсоюзу недовольных частей тела, и к концу ты уже готов признать, что, возможно, стать обедом энта было бы быстрее, но точно не лучше. Где-то в середине Тацуми вдруг спросил: — Раст, в твоём мире таких чудовищ правда нет? — Правда. — Совсем? — уточнил Булат. — Совсем. Ни энтов, ни этих каменных недопауков, ни шипохвостов, на которых мы с Акаме наткнулись во время вылазки по Ферроку. Есть, конечно, всякая живность, которая может тебя убить, если ты достаточно тупой или невезучий, но чтобы шипастые крысы размером с телёнка, ходячие деревья и валуны на лапах — нет. Природа у нас тоже умеет быть мерзкой, но делает это более скромно. Тацуми и Булат переглянулись. По лицам было видно, что шипохвостов они представили без труда, а значит, лишних подробностей не требовалось. Хорошо. Я и сам не испытывал желания снова обсуждать тот чудесный эпизод, где местная фауна доказала, что даже обычная миссия может внезапно превратиться в экскурсию по зоопарку для психически больных богов. — Тогда привыкай, — сказал Булат. — Ещё неизвестно, насколько ты застрял в нашем мире. Тацуми кивнул. — Да. Чем лучше узнаешь такие вещи, тем легче будет выжить. Я фыркнул и срубил очередной кусок заболони. — Ага. Ведь наша главная задача, как ни крути — свергнуть Онеста. А до этого надо не сдохнуть от деревьев, камней, крыс, холода, политики и собственной тупости. — Последнее особенно важно, — сказал Булат. — Смотри, кэп, я умею обижаться. — Но продолжаешь работать. Значит, метод действует. Тацуми улыбнулся, но сразу снова занялся делом. Парень уже успел перепачкаться в древесном соке, на рукавах были щепки, один ремень рюкзака у него болтался после атаки энта, но в глазах всё равно светилось это упорное “я справлюсь”. Его рюкзак выглядел жалко, но он сам, кажется, ещё не до конца осознал, насколько его вещи пострадали. Или осознал, но решил отложить скорбь по снаряжению на потом. Когда куча коры и заболони стала выглядеть уже не как остатки боя, а как заготовка для маленькой деревенской ярмарки, я выпрямился и потёр поясницу. — И как мы будем это всё тащить? Булат посмотрел на собранное, потом на склон, потом на нас. — Теперь будем делать волокуши. Я замер. — Конечно. А я-то наивно думал, что после боя, разделки и двух часов древесной хирургии у нас будет что-то вроде отдыха. — Отдых будет позже. — Эта фраза почему-то каждый раз означает, что отдыха не будет вообще. — Неверно. Он будет после того, как всё сделаем. — Вот это и называется “не будет вообще”. Булат только усмехнулся и принялся показывать, как быстро сделать волокуши из подходящих ветвей и крепкой верёвки. В этом был смысл, пусть и неприятный. Тащить всё на себе было бы ещё хуже. Мы нашли длинные жерди, связали их так, чтобы груз лежал более-менее устойчиво, сверху уложили кору и заболонь, перетянули верёвками, проверили узлы. Получилось грубо, зато рабоче. Тацуми выглядел почти довольным, потому что любая практическая штука для него сейчас была частью обучения. Я выглядел как человек, который мысленно проклинает горы, энтов и богатство местной кухни. Потом мы начали спускаться. И вот тут вся романтика окончательно сдохла. Подниматься было тяжело. Сражаться было опасно. Разделывать энтов было муторно. Но тащить волокуши вниз по горной тропе оказалось отдельным видом издевательства, где каждый камень, корень и поворот внезапно получал право участвовать в твоём унижении. Груз то цеплялся, то шёл слишком быстро, то норовил съехать в сторону, то дёргал руки так, будто хотел вывернуть плечо. Булат шёл впереди и контролировал направление, Тацуми помогал с другой стороны, я держал свою часть и периодически жалел, что энты не оказались просто несъедобными тварями, которых можно бросить там, где убили. Спустя какое-то время я не выдержал. — Парни, я как бы всё понимаю, но я жрать хочу. Какого хуя мы это не сделали после разделки энтов?! Булат даже не оглянулся. — Вот спустимся, там и приготовим похлёбку. — Скорей бы уже, — пробурчал я. Тацуми, судя по выражению лица, хотел сказать что-нибудь бодрое и вдохновляющее, но, видимо, тоже почувствовал, как груз дёрнул его за плечо, и ограничился тяжёлым выдохом. Умнеет парень. Иногда лучший ответ на ворчание — не спорить, а продолжать тащить эту проклятую волокушу вниз, потому что похлёбка сама себя не приготовит.

***

Где-то через час мы наконец спустились с гор. Я бы сказал, что сделал это с достоинством, но врать себе настолько нагло не хотелось. Последние участки тропы я проходил уже на чистом упрямстве, периодически ловя волокушу, которая то цеплялась за камни, то пыталась обогнать меня на спуске, то дёргала руки так, будто имела личную цель вывернуть мне плечи из суставов. Горы постепенно отпускали нас вниз, камня под ногами становилось меньше, земли больше, а туман оставался позади, цепляясь за склоны, как старое одеяло за гвозди. Когда впереди снова показался лес, я даже обрадовался. Не потому, что лес здесь был безопаснее. После энтов верить деревьям я вообще собирался только после проверки огнём, топором и, желательно, письменным отказом от попыток меня сожрать. Просто лес означал ровнее землю, меньше камней и хотя бы иллюзию, что мы возвращаемся в места, где ходить можно без постоянного ощущения, что твой груз сейчас решит уйти в самостоятельное путешествие вниз по склону. Булат шёл впереди с видом человека, которому всё нормально. Раздражало. Тацуми тоже выглядел уставшим, но держался из принципа. Вот это я понимал. У него уже плечи просили пощады, рюкзак после встречи с энтом выглядел так, будто его погрызла злая мебель, но парень всё равно тащил свою часть и старался не показывать, насколько ему тяжело. Иногда он бросал взгляд на Булата, будто сверялся: если братан идёт, значит и я иду. Хорошая мотивация. Немного опасная, конечно, но хорошая. Я же не строил из себя памятник стойкости. Я ворчал. Негромко, но с чувством. Про горы, про энтов, про волокуши, про то, что если бы в моём мире кто-нибудь предложил после боя два часа разделывать древесных тварей, а потом тащить их вниз по склону, этого человека сначала бы послали, потом проверили бы на вменяемость, а потом всё равно послали бы ещё раз, потому что первый раз был недостаточно убедительным. Булат делал вид, что не слышит. Тацуми иногда пытался улыбаться. В общем, все выполняли свои роли. Ещё спустя какое-то время и несколько коротких остановок, во время которых я успевал только поставить волокушу, выдохнуть, проклясть жизнь и снова поднять верёвку, Булат наконец остановился по-настоящему. Место оказалось неплохим: небольшой прогал между деревьями, земля сухая, рядом камни, которые можно было использовать под костёр, ветер почти не доставал. Солнце уже ощутимо клонилось вниз, но света пока хватало. Булат огляделся, словно проверяя, нет ли вокруг очередной местной радости в виде плотоядных кустов, потом кивнул. — Всё, привал. Я уронил свою волокушу так, будто она оскорбила мою мать, и сам рухнул на землю рядом. Спина встретилась с травой, руки разъехались в стороны, из груди вырвался выдох человека, который только что временно отказался от вертикального положения. — Наконец-то, блять. Булат поставил свою волокушу аккуратнее, что было совершенно лишним проявлением характера. — Не расслабляйся. Нам это всё ещё в деревню тащить. Я даже глаза не открыл. — Отъебись от меня, Булат, и лучше готовь свою “шикарную” похлёбку, пока я из тебя похлёбку не сделал. Или из Тацуми. Он в принципе и не против, если ты будешь его готовить с любовью. — Чего?! — Тацуми вспыхнул так быстро, будто внутри него кто-то поджёг сухие дрова. — Почему сразу я?! Я приоткрыл один глаз. — Потому что ты сам сказал, что идея прекрасная. — Я говорил про опыт и пользу для деревни! — Конечно. А теперь пользу принесёшь ты. Белок, молодость, деревенский аромат надежды. — Раст! Булат стоял над нами, смотрел то на меня, то на Тацуми, и, кажется, выбирал между желанием воспитывать нас обоих и усталостью от этого цирка. В итоге победила усталость. Он махнул рукой. — Тацуми, разведи костёр. — Понял, Братан! Тацуми вскочил почти мгновенно, видимо, обрадовавшись конкретной задаче, которая не предполагала дальнейшего обсуждения его гипотетической съедобности. Булат тем временем присел у своей волокуши и начал выбирать то, что собирался пустить в похлёбку. Заболонь, несколько кусков коры, какие-то сушёные травы из собственного мешочка, овощи, которые он, оказывается, тоже прихватил с собой, немного крупы и вяленого мяса. Я на секунду даже проникся уважением. Не просто притащил нас в горы подраться с древесной нечистью, но ещё и был готов превратить результат в обед. Или ужин. Или в то промежуточное состояние, когда человек ест не потому, что время, а потому что иначе начнёт кусаться. — Ты с собой полкухни носишь? — спросил я. — Достаточно, чтобы приготовить нормальную еду в пути. — Уважаю. Осуждаю вес, но уважаю. — Если бы ты меньше жаловался, сил бы осталось больше. — Если бы ты меньше командовал, я бы меньше жаловался. — Сомневаюсь. Тацуми уже собирал хворост, периодически поглядывая на нас с видом человека, которому, несмотря на усталость, нравится сама мысль, что сейчас будет нормальный костёр и еда. В этом он был прост. Не глуп, а именно прост в хорошем смысле: есть задача — сделать. Есть костёр — развести. Есть наставник — слушать. Есть ворчащий Раст — не принимать всё слишком близко к сердцу, хотя покраснеть при случае обязательно. Булат разложил ингредиенты на чистой ткани, достал котелок и принялся работать. Я собирался ещё немного понаблюдать за этим походным кулинарным представлением, но тело решило иначе. Стоило закрыть глаза чуть дольше, чем на моргание, как усталость мягко, но уверенно потянула меня вниз. Где-то рядом зашуршели ветки, Тацуми что-то сказал про сухие палки, Булат ответил, что мокрые тоже сойдут, если правильно разложить огонь. Потом звуки стали глуше, запах дыма едва коснулся носа, и я, кажется, просто вырубился. Разбудил меня пинок в бок. Не сильный, но достаточно убедительный. Я открыл глаза и увидел Булата, который стоял рядом с котелком и смотрел на меня так, будто именно этот способ подъёма был самым естественным в мире. — Еда готова. Я поморщился и сел, потирая бок. — А по-другому разбудить не вариант? Булат поднял бровь. — После твоего “рота, подъём, война” у камина? Нет. Тацуми засмеялся, сидя у костра с миской в руках. — Это справедливо. — Предатели, — пробормотал я. — Кругом одни принципиальные люди с хорошей памятью. — Память помогает выживать, — сказал Булат и протянул мне миску. Запах ударил первым. И, к моему удивлению, запах был не плохой. Похлёбка выглядела странно, но в рамках съедобного. В котелке плавали светлые мягкие полоски заболони, кусочки вяленого мяса, крупа, лук, морковь, какие-то горные травы, которые Булат добавил щепоткой и отказался называть иначе, чем “нормальные травы”, а также несколько тонких ломтиков коры, которые после варки стали похожи не на кору, а на что-то вроде плотных грибов. Бульон был густоватый, мутно-золотистый, с запахом дыма, мяса и чего-то древесного, но не так, чтобы хотелось сразу писать завещание. Я подул на ложку и попробовал. Потом попробовал ещё раз. Булат смотрел с лёгкой улыбкой. — Ну? Я проглотил и посмотрел в миску. — Мне очень не нравится, что это вкусно. Тацуми тут же оживился. — Правда ведь вкусно? Я тоже сначала думал, что будет странно, но получилось отлично. Ты и правда вкусно готовишь, Братан! Булат, разумеется, улыбнулся так, будто похвала Тацуми попала ровно туда, куда должна была. — Хорошая еда поддерживает силы в пути. Солдат, который плохо ест, плохо сражается. — А солдат, который ест дерево, — сказал я, — начинает лучше понимать местную флору. — Это не просто дерево, — сказал Тацуми. — Конечно. Это дерево, которое пыталось меня убить. Разница принципиальная. Булат сел напротив, взял свою миску и начал есть спокойно, без спешки. — Вкус энта зависит от места, где он рос, и от возраста. Я остановил ложку на полпути. — Сейчас прозвучало так, будто ты выбираешь вино. — Опытные охотники действительно различают такие вещи. — То есть где-то в этой Империи есть человек, который может с умным лицом сказать: “Этот энт рос на северном склоне, нотки камня, лёгкое послевкусие попытки убийства”? Тацуми чуть не подавился. Булат рассмеялся. — Возможно, не такими словами. — Жаль. Я бы с таким человеком выпил. — Ты бы с кем угодно выпил, если рядом есть повод. — Неправда. Иногда я пью без повода. Тацуми покачал головой, но улыбка у него была нормальная, живая. После боя и спуска она смотрелась почти как заслуженная награда. Я ел дальше и вынужден был признать, что похлёбка действительно удалась. Заболонь была мягкой, чуть сладковатой, впитала бульон и травы, мясо давало нормальную солёность, крупа добавляла плотности, а дым от костра делал всё это почти домашним, если слово “дом” вообще можно применять к миске еды из монстра посреди леса. Некоторое время мы ели молча. Не тем тяжёлым молчанием, как за завтраком после смерти Шелли. Это было другое. Усталое, рабочее, вполне нормальное молчание людей, которые устали, подрались, потащили груз, наконец получили горячую еду и временно решили, что разговоры могут подождать, пока желудок не перестанет ругаться. Потом Тацуми всё-таки спросил: — Булат, а в деревне правда смогут использовать всё, что мы несём? — Да. Из коры, как я и говорил, сделают муку. Из заболони часть приготовят, часть засолят или высушат. Если энт достаточно молодой, почти ничего не пропадёт. — Молодой энт, — повторил я. — Прекрасно. Мы теперь ещё и возраст деревьев-людоедов обсуждаем. — Они не людоеды, — сказал Булат. — Они едят не только людей. — О, спасибо за уточнение, сразу легче стало. Тацуми посмотрел на остатки в котелке. — Но если они так опасны, почему деревни вообще рядом с такими местами? Булат ответил не сразу. Он поднял взгляд на лес, туда, где между стволами уже начинал густеть вечерний свет. — Потому что люди селятся там, где могут жить. Иногда это не самые безопасные места. Земля, вода, тропы, охота, торговля. Опасность не всегда означает, что нужно уходить. Иногда нужно научиться с ней жить. — Или научиться её разделывать и варить, — добавил я. — И это тоже. Тацуми задумался. Вот в такие моменты было видно, как в нём работает новая жизнь. Он не просто слышал факты, а пытался поставить их рядом с тем, что уже знал. Деревня, где люди зависят от опасных гор. Энты, которые могут сожрать путника, но после смерти становятся едой и мукой. Ночной Рейд, который убивает, но при этом помогает. Империя, которая говорит о порядке, но гниёт изнутри. Мир вообще любит собирать такие противоречия в одну миску и говорить: ешь, парень, другого ужина нет. Я доел, выскреб ложкой дно миски и откинулся на локоть. — Ладно, кэп. Признаю. Шикарная похлёбка была не рекламным обманом. Булат кивнул с видом человека, который и так знал итог. — Рад, что ты это понял. — Не зазнавайся. Я всё ещё считаю идею есть ходячее дерево сомнительной. — Но вторую порцию возьмёшь? Я посмотрел на котелок. — Возьму. Тацуми снова рассмеялся. Вторая порция окончательно примирила меня с кулинарной судьбой энтов. Нет, я не собирался делать вид, что теперь мечтаю открыть трактир “У древесного ублюдка”, но если выбирать между голодом и похлёбкой из твари, которая ещё пару часов назад хотела нас сожрать, выбор был очевиден. К тому же в этом было что-то честное. Ты хотел меня съесть — я съел тебя. Природа, круговорот, взаимное уважение через пищевую цепочку. Когда мы закончили, я поднял голову и заметил, как свет между деревьями стал теплее и ниже. — Скоро солнце будет садиться. Булат посмотрел туда же. — Ага. Заночуем в деревне. — Значит, всё-таки дотащим эти проклятые волокуши до людей, которые знают, что делать с корой лучше нас. — Именно. — Надеюсь, они хотя бы скажут спасибо. — Скажут, — уверенно ответил Булат. — И, возможно, дадут нам нормальное место для ночлега. — Вот теперь мотивация стала почти человеческой. Мы начали собираться. Тацуми занялся костром, аккуратно разгрёб угли, залил их водой из фляги и проверил, чтобы ничего не тлело. Булат вымыл котелок настолько тщательно, насколько позволяли походные условия, сложил остатки ингредиентов, проверил узлы на волокуше. Я собрал своё снаряжение, перезарядил обрез, ещё раз зло посмотрел на автомат, который по-прежнему требовал нормальной разборки и разговора на повышенных технических тонах, потом затянул ремни рюкзака. К вечеру лес стал тише. Не безопаснее, нет. Просто тише. Птицы почти замолчали, ветер шёл по верхушкам деревьев мягче, тени под стволами вытянулись, и весь мир вокруг начал переходить в состояние, когда нормальному человеку желательно уже иметь крышу над головой, огонь рядом и хотя бы примерное понимание, кто может прийти ночью и с какими намерениями. Булат поднял свою верёвку. — Вперёд. Спустя какое-то время мы вышли на дорогу. Не на большую, конечно. Не на имперский тракт с колоннами, патрулями и купеческими обозами, а на обычную наезженную полосу земли, где трава по краям была примята колёсами, а в середине местами торчали камни. После горной тропы и лесной возни она всё равно показалась почти подарком цивилизации. Ровнее, шире, понятнее. Дорога не пыталась увести тебя в туман, не цеплялась корнями за волокушу и не делала вид, что вокруг стоят обычные деревья, которые потом внезапно открывают глаз. Я остановился, перехватил верёвку поудобнее и посмотрел в обе стороны. Солнце уже клонилось вниз, вытягивая тени деревьев поперёк дороги. Воздух стал теплее, чем утром, но усталость всё равно сидела в плечах тяжёлым мешком. Волокуша за спиной скребла по земле, как наказание за все мои жизненные решения. — И что это за дорога? — спросил я. Булат огляделся, потом сверился с местностью так уверенно, будто где-то в голове у него была карта лучше любой бумаги. — Мы идём в нужном направлении. — Очень информативно, кэп. Я специально сказал не по имени. Не то чтобы вокруг уже были посторонние, но дорога есть дорога. На ней любой куст может оказаться свидетелем, а любой свидетель — человеком с длинным языком. Булат в розыске. Да, вроде как не каждая деревня держит у себя свежие портреты беглого капитана имперской армии, но я достаточно давно перестал считать “вроде” надёжной защитой от проблем. Тацуми поправил ремень своего пострадавшего рюкзака и бодро сказал: — Главное, что мы почти дошли. Я посмотрел на него. — Тацуми, в походах фраза “почти дошли” обычно означает, что идти ещё столько, что ты успеешь возненавидеть землю, небо и человека, который сказал “почти”. — Но мы же вышли на дорогу. — Дорога не равно кровать. Булат усмехнулся. — Ты становишься особенно философским, когда устаёшь. — Я становлюсь особенно честным. — Нет, ты становишься особенно шумным. — Не исключено. Мы пошли дальше. По дороге волокуши действительно тащились легче. Не так, чтобы я внезапно возлюбил всю эту древесную добычу и захотел написать ей благодарственное письмо, но уже без постоянного ощущения, что груз сейчас застрянет между камнями и заставит нас втроём устраивать спасательную операцию имени энтовой коры. Тацуми шагал чуть впереди, иногда оглядываясь на наши следы. Булат держал направление и время от времени посматривал по сторонам. Я плёлся сзади, чувствуя, как после еды организм решил: раз мы его покормили, то теперь он имеет полное право требовать сна. Через какое-то время позади послышались звуки. Сначала далёкие, глухие, почти теряющиеся в лесу. Потом отчётливее: скрип колёс, цокот копыт, лёгкое позвякивание упряжи. Повозка. Нормальная человеческая повозка, а не ходячее дерево, не камень на лапах и не очередное доказательство того, что местная природа ненавидит всё живое. Булат остановился и обернулся. — А вот и транспорт. Я тоже остановился, потому что при слове “транспорт” плечи у меня на секунду испытали что-то похожее на религиозное просветление. — Как вариант, — продолжил Булат, — попросим довезти нас до деревни. Если наш кареглазый красавец уже конкретно устал. Он указал на меня с таким видом, будто только что озвучил абсолютно невинное наблюдение. Я медленно повернул к нему голову. — Да иди ты. Надо было мою машину брать. Тацуми, который уже успел оживиться при звуке повозки, сразу посмотрел на меня. — А она бы здесь проехала? Я бросил взгляд на дорогу, на колеи, на мокрые участки, на корни у обочины и мысленно представил свой кирпич, который пытается пробиться сюда после горной тропы, волокушей, леса и всей этой радости. — Вопрос не в том, проехала бы. Вопрос в том, сколько бы я потом матерился. — То есть много? — уточнил Тацуми. — Достаточно, чтобы местные птицы выучили новые слова. Булат улыбнулся, но я уже думал о другом. Повозка приближалась. Посторонний человек. Дорога. Волокуши с энтами. Трое вооружённых мужиков, один из которых бывший капитан имперской армии в розыске, второй деревенский парень с мечом, третий вообще пришелец с автоматом, обрезом, саблей и лицом человека, которому давно пора в нормальный отпуск. Я посмотрел на Булата. — Кэп, ты ведь в розыске, разве нет? Тацуми тут же вмешался, будто вопрос был неожиданно простым. — Но Братан там с другой причёской. Булат повернулся к нему. — Тацуми. — Что? Это же правда. Я посмотрел на эту самую причёску и не удержался. — Страшная маскировка. Имперские ищейки бессильны перед укладкой. Булат вздохнул, но без раздражения. — Я хоть и в розыске, но в основном в Столице. А большинству деревень на самом деле нет дела до наших разборок, если их никто не трогает. — Это довольно большое “если”. — В деревнях хватает своих забот: урожай, опасные звери, болезни, налоги. До имперской политики им обычно нет дела, пока она не приходит вместе с солдатами. Я кивнул. В этом был смысл. Не приятный, но смысл. Для обычного человека большая политика часто выглядит не как идея, а как чужой сапог у двери. Пока сапог не пришёл, хочется просто пережить сезон, накормить семью и не сдохнуть от того, что в горах завелись ходячие деревья. — Ладно, — сказал я. — Поверю тебе на слово. Повозка подъехала ближе и начала замедляться сама, ещё до того как Булат поднял руку. За ней тянулась крепкая лошадь, не красивая парадная, а рабочая, широкая, с усталым, но спокойным видом. На козлах сидел мужик лет сорока или чуть старше, в простой одежде, с загорелым лицом и руками человека, который больше доверяет земле, чем людям с титулами. Он посмотрел на нас, потом на волокуши, потом снова на нас. — Помощь нужна? — спросил он. Голос у него был без лишнего страха. Осторожный, конечно, но не испуганный. В этих местах, видимо, люди привыкли видеть охотников, путников и тех, кто тащит из гор что-нибудь странное. Булат достал карту, развернул её и подошёл ближе к повозке. — Добрый день. Можешь довезти нас до этой деревни? Он показал место на карте. Мужик наклонился, прищурился, потом кивнул. — Могу. Я там живу. Как раз туда и еду. — Тогда нам повезло, — сказал Булат. — Повезло, что я место оставил, — ответил мужик и кивнул на телегу. — Запрыгивайте. Только что тащите? Тацуми тут же оживился, будто получил право сообщить хорошую новость. — Энты. Мы разделали их в горах. Тащим их кору и заболонь. Мужик посмотрел на волокуши уже совсем иначе. Не с настороженностью, а с практическим интересом человека, который отлично понимает цену такой добычи. — Энты, значит. Прекрасно. Значит, деревня не помрёт с голоду в ближайшее время. Я хотел сказать, что формулировка “прекрасно” после боя с древесными ублюдками звучит немного спорно, но промолчал. Для него это были не ублюдки с глазами, а хлеб, похлёбка и запас еды. Тут уж не до моего эстетического протеста. Булат помог закрепить волокуши сзади и частично загрузить то, что можно было поднять. Мужик спрыгнул с козел, помог нам с узлами, быстро и ловко, явно привык таскать всё, что вообще можно привязать к повозке. Тацуми старательно подхватывал, где нужно, Булат контролировал груз, а я больше следил за тем, чтобы автомат за плечом лишний раз не мелькал перед глазами извозчика как предмет, который вызовет слишком много вопросов. Мужик, конечно, всё равно косился. Но молчал. Может, решил, что если люди принесли энтов, лучше не уточнять, чем именно они их били. Когда всё закрепили, он хлопнул ладонью по борту телеги. — Ну, залезайте. Тацуми запрыгнул первым, потом Булат. Я забрался последним, уселся ближе к борту и с таким наслаждением отпустил ноги, что едва не застонал вслух. — О, да. Цивилизация. Мужик обернулся. — Что? — Говорю, удобная повозка. — Обычная. — Обычная повозка после волокуши — это уже роскошь. Извозчик хмыкнул, тронул поводья, и повозка покатилась по дороге. Колёса заскрипели, лошадь пошла ровным шагом, груз сзади тяжело дёрнулся, потом успокоился. Дорога поплыла под нами медленно и мирно. Лес по сторонам тянулся в вечернем свете, влажные листья блестели, где-то далеко кричала птица. После боя, разделки, спуска и проклятых волокушей этот звук колёс казался почти колыбельной. Булат начал разговаривать с мужиком. Не громко. О деревне, о дороге, о том, давно ли видели энтов рядом с тропами, о том, хватит ли людей переработать всё, что мы везём. Мужик отвечал охотно, но без болтовни. Тацуми слушал с интересом, иногда вставлял вопросы. Я сначала тоже пытался держать ухо востро, потому что привычка не расслабляться рядом с незнакомыми людьми никуда не делась. Но тело имело своё мнение. Повозка качалась. Не сильно, но ровно. Скрип колёс, цокот копыт, запах лошади, дерева, коры, вечернего леса и дыма где-то далеко. Плечи постепенно отпускало. Руки гудели, но уже не требовали срочно отрезать их и положить отдельно. Желудок был полон похлёбки, глаза сами пытались закрыться. Я прислонился спиной к борту. Автомат устроил так, чтобы не давил. Рюкзак подложил под бок. Сабля на поясе неприятно упёрлась, я чуть сместился и наконец нашёл положение, в котором мир перестал требовать немедленного участия. Тацуми что-то сказал Булату. Булат ответил. Мужик хмыкнул. Я услышал только половину фразы и понял, что мозг уже уходит в сторону. Ну и хрен с ним. Если нас сейчас решат ограбить, пусть сначала попробуют пройти через Булата и Тацуми. А я, может, проснусь на самом интересном месте и сделаю вид, что всё было частью плана. Я прикрыл глаза. Повозка качнулась на очередной кочке, но уже не раздражающе, а почти заботливо. — Разбудите, если опять дерево захочет нас съесть, — пробормотал я. — Спи уже, — сказал Булат. — Так точно, кэп. И я снова решил закемарить.

***

Меня разбудил Тацуми. Не мягко, конечно. Не как в нормальном мире, где человека можно позвать по имени, подождать, пока он проснётся, и дать ему пару секунд понять, кто он, где он и почему всё ещё жив. Нет. Тацуми наклонился надо мной с лицом бодрого вестника дорожной реальности и потряс за плечо так, будто боялся, что я прирос к телеге окончательно. — Раст. Мы приехали. Я открыл один глаз. Потом второй. Сначала увидел вечернее небо. Потом край деревянного борта. Потом Тацуми, который стоял рядом и выглядел слишком довольным для человека, весь день таскавшего энтовые заготовки по горам. Повозка уже не ехала. Колёса молчали, лошадь фыркала где-то впереди, а вокруг слышались человеческие голоса, лай собаки, скрип ворот и тот особый деревенский шум, в котором нет столичной суеты, но есть куча мелких дел, не заканчивающихся никогда. Я сел, чувствуя, как спина сообщает мне длинный список претензий. — Приехали, значит. — Да. Я огляделся. Деревня была небольшой. Несколько десятков домов, огороды, загоны, сараи, дым из труб, узкая улица, утоптанная земля, люди, которые уже успели собраться вокруг телеги, потому что появление трёх вооружённых путников с кучей добычи из энтов — это, видимо, местный вариант вечерних новостей. Солнце висело низко, почти касаясь дальних деревьев, и весь мир вокруг был залит тёплым светом, который делал даже усталые лица чуть мягче. Булата я не увидел. — А кэп где? — спросил я, ещё не до конца проснувшись. Тацуми будто заранее ждал этого вопроса. — Братан сейчас разговаривает со старостой, чтобы они купили у нас всё, что мы добыли. — То есть я спал, пока вы занимались экономикой? — Ты сам сказал разбудить, если дерево захочет нас съесть. Деревьев рядом не было. — Формально ты прав. Ненавижу, когда так. Тацуми улыбнулся, а я спрыгнул с телеги, едва не поморщившись, когда ноги вспомнили, сколько сегодня прошли. Волокуши уже развязывали. Мужики из деревни осматривали кору и заболонь с видом людей, которые смотрят не на остатки монстра, а на несколько дней спокойной жизни. Или недель. Я не знал, насколько тут хватит этих запасов, но по тому, как быстро вокруг собрались женщины, старики и пара ребятишек, было понятно: для деревни это не просто “спасибо за помощь”. Это еда. Вот так просто. Для меня энт — ходячая древесная дрянь, которую пришлось расстреливать, рубить и потом тащить вниз, матерясь сквозь зубы. Для них — хлеб и похлёбка. Мир вообще редко спрашивал, как кому удобнее на него смотреть. Через несколько минут из одного из домов вышел Булат. Рядом с ним шёл старик, сухой, маленький, но с цепким взглядом человека, которому деревня доверила считать чужие обещания и свои запасы. Они обменялись несколькими словами, староста кивнул, а затем Булат вернулся к нам с небольшим мешком в руке. Судя по звуку, внутри были монеты. Золотые или что-то очень близкое к ним. — Вот и всё, — сказал Булат. — Теперь у нас есть на что жить. Я посмотрел на мешок. — Красиво звучит. Особенно после того, как эта жизнь пару часов ехала за нами на волокушах. Тацуми оживился. — Сколько дали? Булат убрал мешок за пазуху. — Достаточно. — Это ответ командира, который не хочет, чтобы молодёжь раньше времени почувствовала себя богатой, — сказал я. Булат усмехнулся. — Именно. Я посмотрел на закат. Солнце почти село. Тёплый свет уже быстро уходил с крыш, тени становились длиннее, а воздух начал заметно остывать. После вчерашней ночи любое похолодание воспринималось как личная угроза, хотя до той июньской снежной дурости было ещё далеко. — А ночевать где будем? — спросил я. — Солнце почти село. Булат указал пальцем на здание чуть дальше по улице. — Там. Трактир. Не самый большой, не самый красивый, но из трубы шёл дым, изнутри доносились голоса, а над дверью висела деревянная вывеска с каким-то зверем, которого художник, видимо, видел либо очень давно, либо после крепкой выпивки. В любом случае это была крыша, еда и возможность не спать на земле. После сегодняшнего дня трактир выглядел как дар богов, если бы боги здесь не занимались в основном созданием чудовищ и плохих политиков. — Принимается, — сказал я. Внутри было тепло. Не роскошно. Не чисто в столичном смысле. Но тепло, людно и пахло едой. Деревянные столы, лавки, закопчённые балки, свет от ламп и очага, гул голосов, стук кружек, чьи-то сапоги, чья-то ругань, смех, жареное мясо, хлеб, кислый запах пива и дым. После леса и гор это всё било по чувствам почти нагло, но приятно. Нормальная человеческая берлога, где люди вечером пытаются забыть, что завтра снова вставать и выживать. Булат договорился о комнатах и еде так быстро, будто делал это сто раз. Хотя, скорее всего, и делал. Через некоторое время мы сидели за столом у стены. Не в самом центре, но и не в углу, где слишком явно выглядишь как человек, которому есть что скрывать. Мы с Булатом взяли себе по кружке пива. Тацуми от алкоголя отказался — не потому, что ему кто-то запрещал, а просто не захотел — и заказал что-то местное, ягодное, с травами. Пахло его пойло подозрительно приятно, выглядело почти празднично и на фоне нашего пива казалось напитком человека, который собирается завтра проснуться без желания пересмотреть все решения, принятые за предыдущий вечер. Я сделал глоток пива. Не лучшее в моей жизни. Но после энтов, волокуш и попытки уснуть в телеге — почти божественное. — Ну что, — сказал я, ставя кружку. — Сегодня мы победили деревья, камни, горы, голод и логистику. Тацуми поднял свою кружку. — И помогли деревне. — И помогли деревне, — согласился я. — Это можно добавить в отчёт, чтобы звучало благороднее. Булат спокойно ел похлёбку, которую нам принесли уже здесь, местную, не энтовую, хотя после сегодняшнего я бы уже не удивился любому составу. — Не всё нужно превращать в шутку. — Согласен. Но почти всё. — Почему почти? — Потому что иначе ты начнёшь меня воспитывать, а я устал. Тацуми усмехнулся, но быстро спрятался за кружкой, когда Булат посмотрел на него. — Не смейся слишком громко, — сказал я Тацуми. — Тебя тоже воспитают. — Братан меня тренирует, а не воспитывает. — Да-да. И если поранишься, будет ухаживать, пока не поправишься. Тацуми снова вспыхнул. — Раст! Булат закрыл глаза на секунду, будто просил у мира терпения. — Ты собираешься вспоминать это весь вечер? — Нет, — сказал я. — Весь вечер не хватит. Я собираюсь вспоминать это годами. — Если доживёшь. — Вот теперь ты начинаешь понимать мои методы мотивации. Тацуми хотел что-то возразить, но в этот момент я заметил человека у дальнего стола. Не сразу. Сначала взгляд просто зацепился за движение. Кто-то сидел в стороне, почти спиной к стене, в накидке с глубоким капюшоном, из-под которого виднелась борода. Зелёные волосы. Зелёная борода. Не яркие, не бросающиеся в глаза издалека, потому что тень и ткань скрывали большую часть лица, но достаточно отчётливые, чтобы я моргнул и посмотрел внимательнее. Мужик сидел тихо. Слишком тихо для трактира, где люди либо ели, либо пили, либо говорили, либо делали всё это одновременно. И смотрел на меня. Не на Булата. Не на Тацуми. На меня. Причём пристально. Так, будто пытался понять, что именно видит. Будто лицо моё ему ничего не говорило, но сам факт моего присутствия уже был неправильной строчкой в знакомом тексте. У меня внутри что-то неприятно шевельнулось. Я не повернул голову резко, не стал хвататься за оружие, не показал, что заметил его. Просто сделал ещё один глоток пива, опустил кружку и краем глаза продолжил следить. Мужик медленно поднялся. Накидка скрывала фигуру почти полностью. Он не торопился, не цеплялся взглядом за остальных, не пытался сделать вид, что уходит случайно. Просто встал, ещё раз посмотрел на меня и пошёл к двери. Дверь открылась. И закрылась. Точнее, я увидел, что она закрылась. Но звука почти не было. А это уже было странно. Потому что за последние двадцать минут я успел заметить: здесь дверь хлопала каждый раз, когда кто-то входил или выходил. Тяжёлая, плохо подогнанная, с грубой щеколдой. Люди толкали её плечом, пинали ногой, тянули за ручку, и она отвечала так, будто обижалась на каждого отдельно. А этот вышел почти бесшумно. Я нахмурился. — Странные какие-то люди порой, — сказал я, глядя на дверь. — Смотрят на незнакомцев как на прокажённых и демонстративно уходят. Тацуми повернулся в ту же сторону. — Кто? Я посмотрел на него. — Да мужик какой-то непонятный только что ушёл из трактира. В накидке, с зелёными волосами и бородой. Сидел вон там, у стены. Тацуми посмотрел туда, куда я указал. Потом на дверь. Потом снова на меня. — Я не видел. Булат тоже поднял взгляд. — Я тоже. Я медленно поставил кружку на стол. — В смысле? Тацуми нахмурился уже серьёзнее. — Если так, то он довольно бесшумно вышел из трактира. Я заметил, что здесь все хлопают дверью. А сейчас... я не слышал, чтобы кто-то выходил. Булат перестал есть. Не резко, но внимание его сменилось мгновенно. Он посмотрел на дальний стол, на людей рядом, на дверь, потом на меня. В его взгляде уже не было усталой вечерней расслабленности. — Раст. — М? — У тебя кровь из носа идёт. Я моргнул. Сначала не понял. Потом почувствовал тёплую влажную полоску над верхней губой. Коснулся пальцами. Кровь. Красная, густая, настоящая. — Да чтоб тебя... Я отодвинул кружку и начал вставать. — Пойду умоюсь. Стул скрипнул. Я сделал шаг. И ноги отказали. Не подкосились от слабости, не заплелись, не поскользнулись на полу. Просто в какой-то момент связь между мной и собственным телом оборвалась так, будто кто-то перерезал невидимый провод. Колени сложились, но я даже не успел выставить руки. Мир качнулся, стол ушёл вверх, пол ударил в бок, и всё вокруг внезапно стало слишком громким и слишком далёким одновременно. — Раст! Это был Тацуми. Или Булат. Или оба. Кто-то вскочил, лавка грохнула, кружка перевернулась, кто-то в трактире выругался, кто-то отшатнулся. Я слышал крики позади, но они уже тонули в звоне, который разрастался в ушах, тонкий, жуткий, металлический, как если бы где-то внутри черепа проводили остриём по стеклу. Я попытался вдохнуть. Получилось плохо. Тело не слушалось. Глаза были открыты, но трактир начал распадаться. Люди, свет, потолочные балки, ноги вокруг, лицо Тацуми над мной — всё смазывалось, отступало, теряло нормальные края. Вместо этого перед глазами полезли символы. Не буквы Империи. Не что-то, что я видел в книгах, на картах, в документах, на вывесках или в местных записях. Каракули. Линии. Дужки. Изломы. Знаки, будто кто-то писал не рукой, а куском тьмы по внутренней стороне моих глаз. Они двигались, накладывались друг на друга, вспыхивали и исчезали, но не превращались в слова. Я не понимал их. Вообще. Ни в своём мире, ни здесь я не видел такой письменности. И всё равно где-то внутри шевельнулось узнавание. Я видел это. Несколько дней назад. После ликвидации Феррока. Чёрная металлическая рука. Звон стал сильнее. Лицо Тацуми расплылось. Голос Булата звучал уже будто из-под воды. Символы закрыли всё. Последняя мысль успела сформироваться не словами даже, а отчаянным внутренним вопросом. Это из-за неё?

***

Сознание возвращалось медленно, словно мне приходилось подниматься со дна через толщу чёрной воды. Поначалу не было ни комнаты, ни кровати, ни собственного тела. Только темнота и голоса, которые всплывали в ней один за другим, не спрашивая, хочу ли я снова их слышать. — НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МОЕГО МУЖА! Юки. Её крик разорвал тишину, и вместе с ним вернулись пальцы Хиро на моей шее, его перекошенное от ярости лицо и воздух, которого становилось всё меньше. Потом появилась она — с ножом в руке, растрёпанными волосами и тем бешеным, отчаянным выражением, которое я увидел тогда впервые. Картина дрогнула и растворилась, но почти сразу из темноты прозвучал другой голос. Тихий. Растерянный. От этого ещё более страшный. — А вы кто? Лица я не видел, однако прекрасно помнил её взгляд. Вежливый, настороженный и совершенно пустой. Так смотрят на незнакомого человека, который почему-то ведёт себя так, будто имеет право стоять рядом. Мне захотелось пошевелиться, вырваться из этого сна, но тела по-прежнему не существовало. Оставались только голоса и та разновидность боли, которую невозможно показать пальцем, потому что болит не голова, не грудь и не старая рана, а что-то гораздо глубже. Затем раздался звук пощёчины. Передо мной стояла Марин. Не та рыжая катастрофа, которая могла ворваться в комнату, матерясь на весь мир, не та, которая смеялась громче остальных и готова была сцепиться с любой женщиной, посмотревшей на меня дольше положенного. Сейчас она стояла на коленях, вцепившись пальцами в ткань моих джинсов, и уже не пыталась сохранить ни достоинство, ни привычную злость. — Мы четыре года вместе, — говорила она, задыхаясь от слёз. — Четыре года, понимаешь? А ты решил, что можешь вот так всё закончить, потому что тебе, видите ли, будет спокойнее? Я знал, что последует дальше, но всё равно не смог отвернуться. — Ты самый ужасный человек, которого я знаю. Тогда мне хотелось убедить её, что я поступаю правильно. Что долги и чужое предательство — моё бремя, а не её. Что я не собираюсь тащить Марин за собой в яму, которую сам же и выкопал. Теперь я хотел сказать только одно: она была права. Я не спас её. Просто принял решение за двоих, назвал это заботой и ушёл, оставив ей разбираться с последствиями моего благородства. Темнота не позволяла ни ответить, ни попросить прощения. Она продолжала перемешивать чужие голоса, пока сквозь них постепенно не начали пробиваться настоящие звуки. Сначала я услышал негромкий звон стекла, затем шорох ткани, скрип стула и спокойный незнакомый голос: — Пульс выровнялся. Где-то дальше кто-то тяжело выдохнул. — Значит, он приходит в себя? — спросил Тацуми. Голос звучал приглушённо, словно он находился у противоположной стены и изо всех сил пытался не лезть под руку человеку, который сейчас занимался мной. — Похоже на то, — ответил мужчина. — Пока не подходите. Дайте мне закончить. — Мы и не мешаем, — спокойно сказал Булат. — Делай, что нужно. — Я просто спросил, — пробормотал Тацуми. — Уже в шестой раз. — Потому что он не просыпается. — Тацуми. — Всё, молчу. Значит, они были рядом. Не толпились над кроватью, не трясли меня и не пытались оживить одной силой дружбы, а ждали в стороне, пока лекарь наконец скажет хоть что-нибудь определённое. От этой мысли темнота стала тоньше. Вместе со слухом начали возвращаться запахи: дым, старые доски, сухие травы и постельное бельё, которое явно пережило больше постояльцев, чем ему хотелось бы. Затем пришла тяжесть в голове, пересохшее горло и неприятный зуд в носу. Кто-то осторожно приподнял мне веко. Свет ударил по глазу, и я попытался отвернуться. — Реакция есть, — произнёс незнакомец. — Эй, парень. Слышишь меня? Я несколько раз моргнул. Надо мной медленно проступили деревянные балки. Они расплывались, снова сходились и наконец перестали качаться. У кровати сидел мужчина лет пятидесяти — худой, с седоватой бородой и закатанными рукавами. На небольшом столике рядом стояли пузырьки, лежали тряпки и связанные нитками пучки трав. Одной рукой он держал меня за запястье, отсчитывая пульс, другой заслонял свет лампы. Лекарь. За его спиной, ближе к стене, стояли Булат и Тацуми. Судя по тому, как Тацуми сразу подался вперёд, он только и ждал разрешения приблизиться. Булат остановил его коротким движением ладони, пока лекарь не закончил проверять мои глаза. — Теперь можете подойти, — сказал тот. — Только не наваливайтесь на него оба сразу. Тацуми оказался рядом первым. Подтащил стул, сел и поставил на стол кружку с водой. На лице у него застыло выражение человека, который за последний час успел представить все возможные исходы и ни один ему не понравился. Булат подошёл спокойнее. Внешне он выглядел собранным, но напряжение всё равно читалось в плечах и во взгляде, который не отходил от моего лица. — Ты слышишь нас? — спросил Тацуми. Я попробовал сглотнуть. Горло отозвалось так, будто последний час я питался песком. — К сожалению. Тацуми шумно выдохнул и прикрыл глаза. Булат позволил себе едва заметно улыбнуться. — С возвращением. — Если это загробный мир, трактир вы выбрали так себе. — Не разговаривай пока, — велел лекарь. — Поздно. — Тогда хотя бы не пытайся вставать. Он снова взял меня за запястье, проверил пульс, приложил ладонь ко лбу и попросил проследить глазами за пальцем. Потом заставил пошевелить руками и ногами, несколько раз коснулся ступней и пальцев, уточняя, чувствую ли прикосновения. Тело слушалось. Немного медленнее обычного, но без онемения и боли. — Голова кружится? — спросил он. — Пока лежу — нет. — Вот и лежи. — У вас удивительно командный подход к медицине. — Потому что пациенты обычно начинают глупить раньше, чем успевают окончательно прийти в сознание. Тацуми дёрнул уголком рта, но тут же снова стал серьёзным. Лекарь посмотрел на Булата. — Так, повторим ещё раз: он что-нибудь пил кроме пива? — Нет. Ел то же, что и мы. Перед падением у него пошла кровь из носа. — Судороги были? — Нет. Попытался встать, сделал шаг и упал. После этого не реагировал. Лекарь кивнул, ещё раз проверил мой пульс и убрал руку. — Следов отравления я не вижу. Жара нет, дыхание всё это время оставалось ровным, сердце сейчас работает нормально. Головой он, похоже, тоже серьёзно не ударился. — Значит, просто переутомился? — спросил Тацуми. Надежды в его голосе оказалось столько, что мужчина не сразу ответил. — Усталость могла повлиять. Вы говорили, что он сражался, потом несколько часов работал в горах и тащил тяжёлый груз. Пиво после такой нагрузки тоже пользы не добавило. Но потерю сознания почти на час я бы одним переутомлением объяснять не стал. В комнате стало тише. — Тогда что с ним? — спросил Булат. — Не знаю, — честно ответил лекарь. — Я проверял его всё это время. Пульс сначала был частым, потом постепенно выровнялся. Дыхание не сбивалось, никаких явных признаков яда, жара или тяжёлой травмы нет. Сейчас его состояние стабильное, и это пока единственное, что я могу сказать уверенно. Булат нахмурился, однако спорить не стал. — Что нам делать? — Сегодня он никуда не идёт, не пьёт и не пытается доказывать, что уже здоров. Пусть лежит, пьёт воду и отдыхает. Если снова пойдёт кровь, начнёт путаться речь, появится слабость в руках или ногах либо он опять потеряет сознание — зовите меня сразу. — Хорошо. Лекарь повернулся ко мне. — Ты тоже всё услышал? — Особенно часть, где мне официально разрешили лежать и ничего не делать. — Она была не самой важной. — Для меня как раз самой приятной. Он фыркнул и начал складывать пузырьки в сумку. — Язык работает нормально. Это хороший признак. — Он у меня вообще самый живучий орган. — Мы заметили, — тихо сказал Тацуми. Лекарь посмотрел на него, затем на меня и покачал головой с выражением человека, который решил не разбираться в наших отношениях. Булат проводил его до двери, поблагодарил и передал несколько монет. Уже в коридоре мужчина ещё раз повторил, что при любых изменениях его нужно позвать немедленно. Когда дверь закрылась, комната сразу показалась теснее. Тацуми придвинул стул ближе и протянул мне воду. — На. Только медленно. Я приподнялся на локте. Голова сразу потяжелела, но мир не поплыл, поэтому я сделал несколько глотков. Вода была тёплой и немного отдавала деревом, однако пересохшее горло приняло её почти с благодарностью. — Вы весь час здесь сидели? — спросил я. — Ждали, что скажет лекарь, — ответил Тацуми. — Он не разрешал нам подходить и отвлекать его. — Особенно ему, — добавил Булат, кивнув на Тацуми. Тацуми повернулся к нему. — Я не отвлекал. — Ты каждые две минуты спрашивал, почему Раст не просыпается. — Потому что он не просыпался. — От повторения вопроса быстрее бы не проснулся. — Откуда ты знаешь? Я посмотрел на Тацуми. Кружку он всё ещё держал вместе со мной, хотя я уже вполне мог справиться сам. Пальцы у него были напряжены, костяшки побелели. Очередная шутка про плохое деревенское пиво уже вертелась на языке, но я проглотил её. — Извини. Тацуми моргнул. — Ты же не специально. — От этого вам было не легче. Он немного помолчал и только потом отпустил кружку. — Мы сначала подумали, что тебя отравили. Потом лекарь сказал, что яда не видит, но ты всё равно лежал и не реагировал. Я несколько раз тебя звал, а ты даже не шевельнулся. — Видимо, хорошо спал. — Раст... — Всё, понял. Шутка дерьмовая. — Очень. — Тогда официально отзываю. Тацуми выдохнул и наконец немного расслабился. Булат всё это время стоял у кровати, скрестив руки на груди. Когда Тацуми замолчал, он спросил: — Что произошло перед тем, как ты упал? Вопрос прозвучал спокойно, но я сразу понял: одним переутомлением отделаться не получится. — Мужик в капюшоне ушёл из трактира. Потом зазвенело в ушах, голова поплыла и ноги перестали слушаться. Остальное вы видели сами. — Больше ничего? Вот зараза. Я посмотрел на Булата, затем на Тацуми. Рассказывать им про руку я не собирался. — Ничего, — ответил я. — Выпил пива после целого дня в горах, организм решил выразить протест с театральным размахом. Тацуми нахмурился. — Но ты же сказал про того человека. — Сказал. Мужик странно смотрел, потом ушёл. Может, я слишком долго за ним следил и сам себя накрутил. Может, усталость догнала. Может, всё сразу. — Ты уверен, что больше ничего не видел? — спросил Булат. Я выдержал его взгляд. — Уверен. Вот теперь я уже соврал прямо. Не обрезал неудобную часть ответа и не спрятался за двусмысленной формулировкой. Просто посмотрел человеку в глаза и сказал то, чего не было. Булат молчал несколько секунд. Он не поверил. Даже Тацуми, кажется, почувствовал, насколько гладко и быстро прозвучал ответ. — Ладно, — сказал Булат наконец. — Допустим. Слово «допустим» означало ровно обратное. Я снова опустился на подушку. — Значит, я провалялся около часа? — Чуть меньше, наверное, — ответил Тацуми. — Но нам показалось, что намного дольше. — Успел устроить представление на весь трактир? — Ещё какое. Кто-то решил, что ты отравился, кто-то — что заразный, а один мужик предложил вынести тебя на улицу. — Надеюсь, вы его хорошо переубедили. — Булат просто посмотрел на него. — Этого хватило? — Более чем. Я перевёл взгляд на Булата. — Полезное у тебя лицо, кэп. — Иногда помогает экономить время. Тацуми наконец улыбнулся. Напряжение немного спало, хотя полностью из комнаты не ушло. — Вам обоим нужно отдыхать, — сказал я. — Завтра ещё идти обратно. — А если тебе снова станет плохо? — спросил Тацуми. — Позову. — Кого? — Тебя. Будешь трясти меня за плечо до полного выздоровления. — Я серьёзно. — Я тоже. Если почувствую что-то странное, сразу позову вас или лекаря. Тацуми всё ещё сомневался. Он посмотрел на Булата, явно рассчитывая, что тот примет окончательное решение. — Я побуду здесь ещё немного, — сказал Булат. — Потом лягу в соседней комнате. Дверь не запирай. — Я и не собирался. — И вставать без необходимости тоже. — Это уже вторжение в личную жизнь. — Переживёшь. Тацуми поднялся, но уходить не торопился. — Точно всё нормально? Я хотел снова отшутиться, однако по его лицу понял, что на сегодня ему уже хватило. — Сейчас нормально. Голова тяжёлая, но хуже не становится. Если что-нибудь изменится, сразу позову. Обещаю. Только после этого он кивнул. — Хорошо. Тогда отдыхай. У двери Тацуми ещё раз обернулся, словно проверял, не перестал ли я дышать за те несколько шагов, которые он успел сделать. Потом всё-таки вышел. Булат остался. Он подошёл к лампе, убавил огонь и некоторое время молча смотрел на меня. В полумраке его лицо стало жёстче, а усталость — заметнее. — Ты мне соврал, — сказал он. Не спросил. Именно сказал. Я посмотрел на него. — С чего ты взял? — С того, что сначала ты пытался подобрать объяснение, а потом вдруг стал во всём уверен. — Может, вспомнил. — Нет. Он произнёс это без раздражения, почти спокойно, и оттого возражение прозвучало окончательнее. — Сегодня в горах ты двигался так, будто заранее видел атаки. Потом рассказал о человеке, которого не заметил никто другой. После этого у тебя пошла кровь из носа, и ты почти час не приходил в сознание. Что-то из этого ты понимаешь лучше, чем говоришь. Я отвёл взгляд. — А если я действительно ничего не понимаю? — Тогда не нужно говорить, что ничего не было. Несколько секунд мы молчали. Снизу доносились голоса, стук кружек и приглушённый смех. Для людей в трактире вечер продолжался как обычно. Наверху же здоровый бывший капитан спокойно объяснял мне, насколько плохо я умею лгать тем, кто уже начал меня узнавать. — Я пока не могу об этом говорить, — сказал я наконец. Булат немного расслабил плечи. Не потому, что ответ ему понравился. Просто он оказался честнее предыдущего. — Это связано с тем, что произошло в горах? — Возможно. — И может повториться? — Не знаю. — Вот это уже похоже на правду. Я поморщился. — Рад, что прошёл проверку на искренность. — Не прошёл. Но хотя бы перестал делать вид, что её не существует. Он подошёл ближе и опёрся ладонью о спинку стула. — Я не собираюсь вытаскивать из тебя ответ силой. Но если с тобой происходит что-то, способное поставить под удар тебя, Тацуми или остальных, не тяни до того момента, когда оно ударит первым. Сегодня ты упал в трактире. В следующий раз это может случиться в бою или там, где от тебя будут зависеть другие люди. Вот зараза. Никаких угроз, приказов и попыток надавить авторитетом. Просто назвал именно тот вариант, который я сам старательно отодвигал подальше. — Я тебя услышал. — Я знаю, что услышал. Вопрос в том, что ты с этим сделаешь. — Сначала попробую разобраться. — Сам? — Пока да. Булат медленно выдохнул. Похоже, ответ ему не понравился, но спорить он не стал. — Хорошо. Только не путай самостоятельность с привычкой прятать проблему до тех пор, пока она не взорвётся у всех под ногами. — Обычно я как раз тот человек, который занимается проблемами до взрыва. — Поэтому и говорю на понятном тебе языке. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом Булат выпрямился. — Я буду в соседней комнате. Если станет хуже — зовёшь сразу. И на этот раз не врёшь. — Постараюсь выбрать более убедительную версию. — Раст. — Да понял я. Он задержался ещё на мгновение, затем вышел и тихо прикрыл дверь. Я некоторое время смотрел вслед, прислушиваясь к удаляющимся шагам, а потом перевёл взгляд на потолок. И какого хрена это сейчас было? Хотя догадка успела замаячить ещё перед падением — в самом буквальном смысле, теми же каракулями, что покрывали чёрную металлическую руку, которую я несколько дней назад подрезал у того ублюдка Феррока. Того самого, которого потом скормил живьём шипохвостам. Да, поступок не самый этичный. Но он первым попытался скормить им меня, так что с точки зрения взаимности всё вышло почти образцово. Ладно. Сейчас дело было не в Ферроке. Дело было в находке, которая лежала на базе, завёрнутая в ткань и спрятанная в сумке под столом. Даже удивительно, что Акаме её не заметила, когда меня вырубило после пьяной исповеди о прошлом. Хотя ей тогда, наверное, хватало и самого говорящего мешка с травмами, которого пришлось укладывать спать. Копаться ещё и в его вещах она не стала. Не суть. Суть заключалась в другом. Сегодня Наблюдатель сработал без моего ведома. Потом в трактире появился подозрительный мужик, которого никто, кроме меня, не заметил. А дальше — кровь из носа, звон в ушах и час вне доступа к собственному телу. Для простого совпадения жирновато. Возникал вполне логичный вопрос: что именно я утащил из тайника Феррока? Тейгу? Возможно. Первый император наклепал сорок восемь этих чудес инженерной мысли, алхимии и издевательства над особо опасными тварями. Конкретно такую руку я в оригинальном сюжете не видел — это железный факт. Но и все сорок восемь там никто поштучно перед камерой не раскладывал. Шингу? Тоже вариант. Империя через несколько веков попыталась повторить старый успех, получила оружие послабее и от стыда спрятала результаты подальше. Вполне в местном духе: создать опасную хрень, назвать неудачей и положить на склад, чтобы спустя четыреста лет её нашёл какой-нибудь контрабандист. Или ещё хуже — оказаться в руках имперского элитного отряда убийц. В котором состояла Акаме. Мейхоу? Хотя до событий в Вакоку было ещё пиздец как далеко, да и не очень верилось, что какое-нибудь местное изделие сумело пересечь целый блядский океан, набитый морскими чудовищами, и в итоге осело в подземном музее Феррока. Акаме по сюжету и сама добралась туда с таким трудом, будто мир всеми силами намекал ей развернуться обратно. Информация об этом островном континенте в Империи тоже была не первой свежести. На тысячу лет устарела как минимум. Я тихо хмыкнул. И это ещё Акаме повезло раздобыть Ронго-Ронго — тейгу в виде книги, которая знала о странах и языках мира больше, чем вся имперская география и лингвистика вместе взятые. С его помощью она хотя бы выучила местный язык, а потом благополучно проебала книжку во время шторма. Очень предусмотрительно, особенно когда впереди тебя ждёт незнакомый континент, а ближайший разговорник уже кормит морских чудовищ. Хотя долго гадать, куда именно её занесло, мне в своё время не пришлось. Когда я открыл первые страницы «Завоевательницы Хиновы», она же Hinowa ga Yuku!, сеттинг был понятен почти сразу: островное государство, куча провинций, местные правители десятилетиями режут друг друга, каждый второй мечтает стать великим объединителем, а простой народ традиционно оплачивает этот увлекательный политический процесс кровью и рисом. Как ни странно, эпоха воюющих провинций мне даже нравилась. Во многом благодаря одной небезызвестной видеоигре, где задача формулировалась предельно честно: берёшь одну провинцию, переживаешь первые десять ходов, а потом начинаешь собирать всё островное государство под одной властью, попутно объясняя соседям при помощи копий, луков и конницы, почему именно твой род больше всех достоин мира и единства. Правда, в игре это называлось стратегией. Для людей, живущих внутри подобного бардака, название наверняка было короче: «Пиздец опять начался». Вакоку выглядел примерно так же, только без возможности загрузить предыдущее сохранение после того, как половина союзников внезапно решила проверить твою столицу на прочность. Впрочем, междоусобицы на другом конце света сейчас меня волновали мало. Рука могла оказаться чем угодно. Тейгу, шингу, мейхоу, неудачным экспериментом, оружием, о котором в каноне просто не успели рассказать, или вообще отдельной разновидностью местной ебанистики, не попадающей ни в одну известную категорию. Или просто протезом. Хотя стоп. С чего я вообще решил, что это протез? Только потому, что штука выглядела как рука? Надженда тоже ходила с железной рукой. Выглядела та, конечно, топорно, будто её собирал кузнец, которому дали молот, ведро металла и пять минут до начала боя. Зато работала. И работала чётко. А находка Феррока была слишком изящной. Слишком цельной. Никаких грубых соединений, ремней или креплений. Она скорее напоминала не замену потерянной конечности, а вещь, которая сама выбирает, куда и зачем ей крепиться. Мысль оказалась настолько неприятной, что я предпочёл её пока не развивать. После возвращения на базу придётся навести справки самостоятельно. Перетрясти библиотеку, посмотреть старые описания тейгу, отчёты о шингу и всё, что вообще упоминало необычные артефакты. Без торжественного доклада Надженде и без коллективного совета о том, как лучше распорядиться моей находкой. Потому что пока эта штука могла быть чем угодно. В худшем случае — очередным оружием, которое решило использовать меня раньше, чем я успел использовать его. В лучшем... Я задержал взгляд на потолочных балках. В лучшем случае она могла оказаться моим билетом домой. Вероятность, конечно, выглядела примерно как шанс встретить трезвого Лаббока в борделе и услышать от него просьбу немедленно вернуться на базу ради работы. Но пока я не выяснил обратное, отдавать такую возможность революционным умникам не собирался. Короче, Холдейн, ты снова влип в какую-то хуйню. Причём на этот раз хуйня лежала под твоим столом и, судя по всему, умела напоминать о себе через десятки километров. Прекрасно. Я повернулся на бок, натянул одеяло повыше и закрыл глаза. Ладно. Хватит на сегодня грузиться. Всем спокойной ночи.