4.

      Дверь в ванную распахнулась с лёгким скрипом, и Янса, не включая свет, шагнула внутрь. Босые ноги коснулись прохладной плитки, и холод пола сделал её на один шаг ближе к реальности. Рассвет пробивался сквозь матовое окно, но лишь малая часть солнечных лучей смогла проникнуть внутрь и наполнить комнату рассеянным светом.       На стенах играли ­­тени.       Они плавно двигались, повторяли очертания ветвей за окном и уже не напоминали те пугающие образы, следовавшие за ней во сне по пятам. Но их беспокойное движение странным образом соответствовало тревожному ритму её мыслей. Янса наблюдала, как эти узоры меняются, и невольно вновь задумалась о том, как странно устроен мир.       Она вздохнула, наблюдая, как солнечный свет вытеснял тени, заставляя их отступить. Кошмар, казавшийся ей таким явным после пробуждения, практически полностью растворился вместе с ночной темнотой.       «Может, мама была права, — мелькнуло у неё в голове, — утро и правда приносит ясность. Только не ту, на которую надеешься, а ту, которую больше всего боишься признать».       Янса закрыла за собой дверь и повесила халат на крючок. Взгляд карих глаз зацепился за зеркало, висевшее напротив. Она смотрела на себя, но собственное отражение казалось ей чужим. Медово-золотистая кожа с лёгким бронзовым отливом потускнела. Потрескавшиеся губы и тени под глазами на осунувшемся лице выдавали усталость и отсутствие нормального сна, а спутанные волосы, ещё не уложенные расчёской, подчеркивали острую линию скул.       Увиденное в зеркале ей не понравилось.        Как только с одеждой было покончено, её кожа тут же покрылась мурашками. И чтобы унять внезапную дрожь, Янса обняла себя за плечи. И она не была до конца уверена в том, что причиной такой сильной реакции стала привычная для этой комнаты прохлада.       Долго не раздумывая, она повернула кран до упора и смело шагнула под жалящие струи холодной воды. Ледяные капли обжигали кожу, но Янса не вздрогнула, лишь зажмурилась и выдохнула, позволяя воде и дальше стекать по волосам, лицу и телу. Она стояла под холодным душем до тех пор, пока дыхание не стало ровным, а мысли – более ясными. Вода освежала, но ей не удалось до конца смыть чувство тревоги, только слегка притупить. Но девушке хватило и этого, чтобы почувствовать себя лучше.       Вода стала теплее.       Янса вслепую нащупала на полке бутылочку и открыла крышку. Приятный персиковый аромат проник в лёгкие и заполнил собой всё пространство душевой кабины. Пожалуй, больше, чем спелые и сочные персики, она любила только сладко-кислую вишню. Девичьи губы сами собой сложились в улыбку: где-то там, внизу, в холодильнике, ждал своего часа вишнёво-яблочный пирог, оставшийся после ужина. Если, конечно, её прожорливый брат, вероломно не съел его.       Распределив шампунь по ладоням, Янса массирующими движениями, неторопливо, нанесла его на волосы. Ей не хотелось торопиться. Массаж головы, прикосновения бархатного мыла к коже, тёплая вода.... Эти привычные движения: намылить, растереть, смыть – успокаивали. Ощущение порядка позволяло ей собрать себя заново. Кусочек за кусочком. Руки сами знали, что делать, а мысли наконец-то перестали метаться, словно раненные птицы, подчинившись размеренному утреннему ритуалу. Янса подняла голову и подставила лицо под поток горячей воды.       Утро уже не казалось ей безнадёжно испорченным.       Выключив воду, Янса вышла из душа. Прохладный воздух обволок её распаренное тело, и мурашки вновь вспыхнули на разгорячённой загорелой коже. В этот раз она не вздрогнула, лишь потянулась к махровому полотенцу, висевшему на батарее, и на ходу обернулась в него, ощущая оставшееся на мягкой ткани тепло. Зеркало перед ней было мутным из-за плотного, молочного пара, поэтому ей пришлось протереть запотевшее стекло ладонью, чтобы вновь взглянуть на себя. На её лице всё ещё можно было разглядеть следы усталости: иссушенные губы, тёмные круги под глазами – но оно уже не казалось таким безжизненным, чужим. Она всё ещё бледная, но в глазах уже не было той безысходности, что плескалась в них всего каких-то полчаса назад.       Янса откинула волосы назад, и вздохнула. Ещё несколько штрихов, и практически никто, глядя на неё, не сможет отыскать на ней следы бессонной ночи. Первым делом – увлажняющий крем. Лёгкими вбивающими движениями она нанесла его на лицо, уделив особое внимание зоне под глазами, затем расчесала волосы широкой деревянной расчёской, распутывая влажные пряди.       Зеркало к этому моменту уже успело полностью высохнуть.       Правильно сделанный макияж мог сотворить невозможное, поэтому её пальцы медленно скользили по знакомым флаконам: она решала, что лучше всего подойдет ей именно сегодня. Выбор пал на естественность и мягкость линий: сияющий блеск для губ, маскирующий тон, коричневая тушь и персиковые румяна. Так, шаг за шагом, Янса возвращала себе уверенный вид. Тонкая вуаль финишной пудры – и вот, на неё из зеркала смотрела уже совершенно другая девушка. Ни синяков под глазами, ни страха. Ясный взгляд и упрямо поджатые губы, которые уже не выглядели такими пересохшими.       — «Ты справишься» — говорит она сама себе беззвучно, одними губами, перед тем, как закинуть пижаму в корзину для грязного белья и выскользнуть из ванной.       Ловко ступая босыми ногами по полу, Янса вернулась в спальню. На кресле лежала аккуратно сложенная стопка одежды, приготовленная ещё накануне вечером: зелёная однотонная футболка и синие джинсы. Быстро натянув бельё, одевшись и досушив феном волосы, она заплела их в нетугую косу.       Из шкатулки, стоящей на комоде, она вытащила цепочку с кулоном в виде колеса, – зачарованную фамильную реликвию, подаренную ей отцом на шестнадцатилетние, – и надела её на шею. Этой подвеске было больше лет, чем их асьенде в центре Ричмонда, из которого они буквально сбежали после его смерти. Её мать, Эми, не смогла там больше оставаться, в огромном и пустом, без мужа, доме, как и Мигель: всё им напоминало о нём. А Янса не могла тогда позволить себе быть сломленной горем. В тот момент ей пришлось быстро повзрослеть: на её плечи легло бремя семейного наследия. И магия для неё уже перестала быть детской забавой, баловством. Сейчас, как никогда, она жалела о том, что никогда не занималась с должным усердием, об упущенном времени. Теперь невыученные знания могли стоить ей жизни.       Янса провела по высеченной гравировке пальцами на золотом колесе: «Pro Familia et Honore». «За семью и честь» — эти слова отзывались тяжестью в груди.       Дядя Марсель как-то рассказывал в один из семейных вечеров, когда к ним в асьенду, под рождество, съезжались многочисленные родственники из разных уголков Юга и Кубы, что до гражданской войны девиз семьи звучал иначе: «Dios, Familia, Honor». Но после трагедии в Техасе, случившейся незадолго до капитуляции Конфедерации, их предок, генерал-лейтенант Рафаэль Дель Руэда, вычеркнул католического Бога из жизни оставшихся членов своей семьи. Надеяться можно было только на себя и на семью. И только.       Она могла бы обратиться за помощью к родным, но что-то удерживало её. Возможно, страх разочаровать их или показаться слабой. Янса и сама не понимала до конца причину своего упрямства. Кто бы разъяснил?       Последним штрихом стала капля духов – со средними и базовыми нотами магнолии – за уши. Теперь она полностью готова встретить новый день.       Стандартный утренний ритуал был успешно завершён, и Янса, оказавшись за пределами своей комнаты, позволила себе на мгновение замереть и прислушаться к дому. Первое, что ей удалось услышать, это тихий звон кружки о столешницу. Затем – ленивые шаркающие шаги по полу, лёгкий скрип стула и приглушенные звуки голосов.       К её удивлению, – она уже успела забыть, что сегодня у мамы по плану сложная утренняя операция, – на кухне кипела жизнь.       Запахи кофе, поджаренного хлеба, яичницы и чего-то сладкого, возможно, того самого вишнёво-яблочного пирога, наполнили всё вокруг. Тёплые, домашние, успокаивающие ароматы вызвали у неё улыбку и пробудили дремавший на краю сознания аппетит.       По мере приближения к кухне сначала Янса услышала бархатный баритон брата, а потом удалось расслышать мягкий голос матери. Их приглушённый смех. Где-то позади, на заднем фоне, журчала вода в раковине, звякнула посуда.       Что в такую рань на кухне забыл брат? В Янсе проснулись недовольство и охотничий инстинкт одновременно. Ну, нет. Не может быть! Он не мог с ней так поступить снова! Ведь не мог же?!       На кухне было светло; солнечные лучи проникали сквозь окно и ложились мягким золотом на деревянные поверхности кухонной мебели. Мама стояла у плиты и варила кофе, а Мигель сидел за столом и увлечённо уничтожал свою гигантскую, даже по меркам Америки, порцию яичницы с беконом. Она не смогла бы съесть и треть еды с его тарелки. И как только в него столько влезало?       — Доброе утро! — поприветствовала всех Янса, подходя к кофе-машине.       В отличие от мамы, она уважала не только сваренный в турке кофе, но и приготовленный бездушной машиной. Нажатие пары кнопок, и двойной экспрессо для неё будет готов уже через каких-то пару минут.       — Доброе? — фыркнул брат. — Готов поспорить, под этим макияжем прячется зомби.       Янса напряглась, но быстро взяла себя в руки. Не то чтобы она рассчитывала, что у неё получится обвести вокруг пальца семью... Ведь макияж в пять утра никого из них не обманет: на тренировку ей нужно было только к десяти.       — Доброе, — повторила она свои слова с упрямством, которому любой из них мог бы позавидовать, и села рядом с братом, поставив чашку кофе на стол.       Мигель уже успел расправиться со своим завтраком и потянулся было к последнему куску пирога, как тут же получил по рукам.       — Он не твой, — Янса мгновенно пресекла покушение брата на свою прелесть.       — Я даже ничего ещё не сделал! — возмутился он, но руку всё же убрал.       — Потому что я вовремя вошла!       Эми обернулась, чтобы посмотреть на своих сражающихся за еду детей, и не смогла сдержать улыбку. Они были такими забавными, когда боролись за вишнёво-яблочный пирог: смешными нахохлившимися воробушками, защищающими своё священное право на последний сдобный кусочек.       — Если уступишь сестре пирог, Мигель, я сделаю специально для тебя оладьи с яблоком и корицей.       — Ладно, — легко согласился он. — Проигран бой, но не война.              — Утешай себя этим. — Янса показала брату язык и потянулась к тарелке, чтобы пододвинуть её к себе, но блюдо волшебным образом исчезло у неё из-под носа.       — Мам!       Эми поставила перед дочерью тарелку с яичницей с ломтиками авокадо и хрустящим тостом.       — Сначала нормальная еда, а потом сладкое. Такие правила. — Эми была непреклонна.       — Получила, да? — злорадству брата не было границ.       — Ради всего святого, заткнись!       — Если вы сейчас же не перестанете, то никто из вас сладкого не получит. Никогда.       Последнее обещание прозвучало для подростков зловеще, и на кухне мгновенно стало тихо. Тишина нарушалась лишь возмущенным пыхтением и звуками поедаемой еды. Мигель стащил у Янсы тост, но та только закатила из-за этого глаза. Противостояние не закончилось, оно перешло на новый, скрытный уровень холодной войны. Сын всё же хотел получить оладьи, а дочь – съесть честно отвоёванный пирог.       Как только свежеиспеченные оладьи оказались перед Мигелем, Эми наконец-то села со своим кофе за стол. Из-за волнения она встала раньше, чем нужно, поэтому у неё осталось время на завтрак в кругу неспящей в такую рань семьи. А ещё ей не нравилось, что дочь не хочет с ней говорить о своих проблемах. Кошмары, которые преследовали её, беспокоили Эми.       — Хорошо спала?       Янса подняла свои тёмные глаза от тарелки с пирогом и столкнулась с изучающими её такими же глубокими карими глазами матери. Эми смотрела на неё так, что ей захотелось спрятаться за широкой спиной Мигеля и не отсвечивать. В этот момент ей захотелось всё рассказать: о кошмарах, о возможном преследователе, о липком страхе, который цеплялся за неё, как паутина. Но слова застряли в горле. Как объяснить то, что она сама не до конца понимала?       — Как младенец, — солгала она, потому что мама тут ей помочь ничем не могла.       Только младенцы просыпаются каждые два часа и орут, так что, наверное, она спала намного лучше, чем они.       Ответ дочери Эми не устроил, она потребовала правды:       — Янс, если это снова начинается…       — Мам, всё в порядке, — быстро ответила Янса, избегая её проницательного взгляда.       Мигель, который не собирался влезать в разговор, жуя свои восхитительные оладьи, всё-таки решил спасти сестру от безжалостной расправы:       — Я с друзьями собираюсь покататься на сёрфах в Вирджинии-Бич. Может, тебе тоже стоит проветриться и отменить тренировку? Полежишь на солнышке, искупаешься. Расслабишься наконец. Песок, солнце, океан, что может быть лучше, чем классный отдых в самой лучшей в мире компании?       — А поближе пляж выбрать никак? — спросила Эми, отпивая глоток свежесваренного кофе. — Только дорога займёт у вас минимум три часа.       — Не-а! — широкая белозубая улыбка украсила юношеское лицо. — Там самые классные пляжи, а тут всё побережье в танкерах и сухогрузах. Грязно.       Янса обхватила ладонями горячую чашку с эспрессо, но тепло не прогоняло липкий холод, засевший глубоко внутри. Идея брата казалась заманчивой, но внутренний голос настойчиво уговаривал остаться сегодня в городе и никуда не ехать. Да и планы на день у неё уже были.       — Звучит круто, Мигель, правда. — Она тепло улыбнулась брату. — Но я уже договорилась встретиться с ребятами и поиграть с ними в волейбол.       — Да брось! — Мигель театрально закатил глаза. — Ты так всё лето проторчишь на своих тренировках и на волейбольном поле. Иногда нужно всё бросить и поехать с братом на берег океана, понимаешь?       — Мудрость от любимого брата?       — Именно!       — Я обещала, не могу подводить друзей.       Мигель скривился так, будто ему в кофе вместо сахара подсыпали пуд соли.       — Боже, мам, она собирается променять меня, солнце, волны и песок на волейбол в такую жару. Она сошла с ума!       — Мигель, тебе бы самому хотя бы изредка нужно попробовать побыть более ответственным, хотя бы раз в жизни, — осадила его мама, при этом прикрывая улыбку чашкой.       — Для своего возраста я очень ответственный молодой человек!       Янса не удержалась и громко, заразительно рассмеялась под возмущённые восклицания брата.       Эми наблюдала за их безобидной перепалкой, неспешно потягивая свой американо. Солнечные лучи мягко скользили по её плечам, и ей казалось, будто в этом мире нет места ни тревогам, ни бурям – только теплу и тихому семейному счастью.       Никто не успел отпить ещё хоть один глоток кофе, как на подъездной дорожке громко загудел двигатель, а потом раздался характерный сигнал клаксона. Вся семья от неожиданности подпрыгнула на месте. В пять-то утра!       — Всё, это за мной! — радостно заявил Мигель, вставая из-за стола и на ходу доедая свои оладья. — Еду покорять океан!       Он чмокнул маму в щёку, и на миг их профили совпали. У брата был тот же упрямый подбородок, те же высокие скулы, бронзовый оттенок кожи, жёсткие чёрные волосы. Только у Эми черты лица были утончёнными, а у Мигеля – грубоватыми, мужскими, с тяжёлой челюстью. А Янсе от мамы достались лишь глаза и сорок девять и девять десятых процентов невидных глазу совокупности генов.       — Последний шанс, сестрёнка.       Янса покачала головой, отбиваясь от Мигеля. Она с яростью кошки защищала свою голову от его загребущих длинных рук. Ей не нравилось, когда он пытался испортить её идеально уложенную причёску.       — Передумаешь — звони. Мы будем там весь день.       — Иди уже!       — Не забывай пользоваться солнцезащитным кремом! — крикнула ему в след мама.       В прошлый раз, когда он вернулся с пляжной тусовки, с него хлопьями слезала кожа, как со змеи во время линьки, а его тело горело, будто он впитал в себя всё тепло солнечных лучей на планете.       — И вам не скучать! — весело крикнул Мигель на прощание и, схватив спортивную сумку и заранее приготовленную доску, выскочил за дверь.       С улицы до них донёсся приглушённый гомон голосов и бодрая музыка из открытых окон машины. Янса подошла к окну с чашкой в руках и увидела, как брат сел на переднее пассажирское сидение огромного красного внедорожника, позади которого стоял серебристый фургон, принадлежащий одному из его друзей. Компания собралась большая. Через пару минут рядом с домом их уже не было.       Когда Мигель уехал, Янса снова почувствовала на себе внимательный взгляд матери. У них не получилось заговорить ей зубы, впрочем, не стоило и надеяться.       — Янса, — голос Эми стал тише. — Если что-то случилось, если тебе что-то беспокоит... ты ведь знаешь, что можешь мне всё рассказать?       Янса колебалась, но в глубине души знала, что пока она сама не поймёт, что именно происходит, говорить что-либо матери не имело смысла.       — Всё нормально, мам, правда, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой и неубедительной.       — Ты говорила с Марселем? — внезапно спросила мама.       Имя дяди застало Янсу врасплох. Её пальцы сжали чашку крепче, чем ей хотелось бы. Она медленно повернулась, чтобы встретиться взглядом с матерью. Этот взгляд она хорошо знала – в нём читались беспокойство и что-то ещё, что она не смогла распознать с первого раза.       — Нет.       Эми поджала губы, её пальцы коротко постучали по столешнице.       — Почему?       Янса опустила взгляд на коричневые завитки кофейной гущи на дне чашки.       — Не знаю? — это была правда.       Она действительно не понимала, почему до сих пор откладывает этот звонок, хотя знала – дядя мог бы помочь. Он точно знал, что нужно делать в любой самой сложной и безвыходной ситуации. Особенно такой.       — Ты считаешь, что кошмары, которые не отпугивает ловец – это пустяк? — голос Эми звучал ровно, но Янса чувствовала напряжение, закипавшее под этой внешней сдержанностью.       — Возможно, — буркнула она, больше из вредности, чем из веры в собственные слова.       — Или нет, — возразила ей мать.       Янса знала, что спорить бесполезно. А еще она поняла, что не разглядела в маминых глазах ранее. Страх. Страх, что Эми может потерять её также внезапно, как и папу.       — Хорошо, я позвоню ему перед тренировкой, — с трудом согласилась Янса.       Хотя по тому, как сузились глаза Эми, было понятно, что мама ей не поверила.       — Нет, ты не позвонишь. Ты будешь тянуть до последнего, а потом забьёшь. Так что, если ты не позвонишь ему до обеда, я сама ему позвоню, — тон матери не оставил места для возражений. — Габриэль говорил, что упрямство – их фамильная черта. Но иногда мне кажется, ты превзошла в этом всех Дель Руэда, живших до нас.       Янса поджала губы. Правду слышать было неприятно. В её голове тут же возник образ дяди Марселя. Как он, наверное, прищурится и неодобрительно покачает головой, и скажет что-то наподобие: «Ты упрямее своего отца, mi sol».       — Ладно. Я позвоню ему перед тренировкой, — сдалась она.       Эми долго смотрела на дочь, решая, верить ей или нет, а затем наконец встала из-за стола и направилась к двери, накинув лёгкий пиджак, взяв сумку, и вышла из дома, пожелав дочери хорошего дня.       Когда за мамой захлопнулась дверь, Янса почувствовала, как в груди разливается неприятное чувство – то ли тревога, то ли раздражение. Она привыкла разбираться со своими проблемами сама. А больше, чем беспомощность Янсе не нравилось, что мама права. Ей определённо нужна была помощь. Хотя бы какой-нибудь дельный совет для начала.       И полностью она осознала это только тогда, когда после тренировки решила записать в ежедневник комбинации, на которые стоило обратить внимание в первую очередь. Дель Руэда открыла металлический шкафчик, где лежали её вещи, и потянулась за блокнотом и ручкой.       Тренировка выдалась тяжелой. Её мышцы горели, и она не представляла, как сегодня сможет отыграть несколько волейбольных партий. Хотелось лечь на мат и не вставать целую вечность. Тренер выжала из неё и Дэнни всю душу до последней капли.       Как только Янса дошла до последней исписанной страницы и перевернула её, чтобы внести новую запись, она замерла.       Портрет.       Со страницы ежедневника на неё смотрела она сама. Красивый, пугающий своей точностью карандашный набросок. В нём идеально было всё: от прорисованных взъерошенных прядей вьющихся волос до дерзкой линии губ, до кулона на её шее и капель пота, до напряжённых пальцев на плече Дэнни, который был изображён словно тень широкими штрихами. Художник видел то, что не должен был видеть. Чувствовал то, что не должен был чувствовать.       «Моя прекрасная куколка, любопытная вещь – я заметил тебя не из-за запаха. И не сразу смог выделить среди других людей, но я упрям и любопытен. Изредка твои волосы источали аромат дождя и озона. Не крови. Никогда крови. Но чаще всего ты пахнешь... ничем. Как пустое место в толпе, где всегда есть кровь. Это сводит меня с ума. Сегодня утром ты надела зелёную футболку. Она прекрасно подходила к оттенку вен на твоих запястьях. Я долго наблюдал за твоей тренировкой, как ты двигаешься, как смотришь на своего партнёра. Слушал как бьётся твоё сердце. Но когда я закрывал глаза, чтобы запомнить ритм... твой образ расплывался в моей голове, как чернила по воде. Почему? Ты единственная, кого я не могу запомнить. И единственная, кого я не хочу забыть. Давай поиграем: попробуй уловить мой взгляд завтра. Если узнаешь меня – я оставлю белую розу там, где ты легко сможешь её найти. Если нет... ну, тогда я приду ночью и научу тебя видеть. Твой восхищённый наблюдатель. P.S. Твои колокольчики звенят слишком громко для мёртвых».       Янса медленно опустилась на лавку, у шкафчиков, чувствуя, как под тяжестью собственного веса дрожали колени. Пальцы впились в блокнот так сильно, что она не смогла разжать их, бумага под ними хрустела. Кровь сошла с лица мгновенно. Ей пришлось себя заставить перечитать письмо заново.       Каждую строчку.       Он был к ней так близко, а она даже не заметила. Настолько близко, что он смог почувствовать запах, исходящий от её волос, от её кожи. Черт возьми, он слушал как бьётся ее сердце!       «Твои колокольчики звенят слишком громко для мёртвых».       Она знала, о чём он. Звон защитных оберегов на браслете беспокоил его. Янса никогда не снимала его: спала с ним, плавала с ним, всё делала с ним. Он был как вторая кожа. Всегда с ней. Менялись только съёмные детали.       Дель Руэда оторвала взгляд от ежедневника, подняла голову и оглядела раздевалку. Тренировка закончилась, и почти все ребята уже ушли. Остались только она и Джессика. Джесс не имела привычки куда-либо торопиться, в отличие от неё самой. Сейчас, к примеру, её на парковке ждёт Дэнни, чтобы вместе поехать на игру. Впрочем, ей всегда было куда спешить.       Янса быстро схватила свою сумку, запихнула туда блокнот, даже не заботясь о том, что страницы могли помяться или порваться, и почти бегом покинула зал. На ходу она достала телефон и не глядя дрожащими пальцами стала набирать номер дяди по памяти.       Дядя ответил не сразу. Он поднял трубку только с четвёртой попытки.       — ¿Qué te ha pasado, mi sol?