Часть 1

—Джинкс! Молчание. Глубокий, еле заметный вдох. —Я теряю терпение. Вылезай, мать твою! Замерев, он внимательно прислушивается к шорохам в переулках. —Я ту-у-ут... Жалобный голосок доносится откуда-то со стороны доков. А еще оттуда же доносятся громкие, визгливые вопли примерно - он прикидывает навскидку - пятерых людей. Отлично. Просто замечательно. Лучше не бывает. Силко прикрывает глаза. Один глаз, вернее, поскольку второй застывшим навсегда булыжником примёрз к глазнице. Сколько можно. Он на такое не подписывался. Он вообще, когда сцапывал детёныша в охапку и покидал заброшенную фабрику, не думал, что ему придется потом ходить за этим самым детёнышем по пятам и вытаскивать его из дерьма... Если б знал - оставил бы возле трупа, ничего бы ему не сделалось. Некоторые из животных вот вообще съедают своё потомство, и ничего. Живут же как-то. Ноги сами несут по заплёванным улицам Нижнего Города, пока он молчаливо молит всех богов, чтобы не было слишком поздно. Достигнув нужного переулка, он с ходу вырубает ближайшего человека отточенным ударом по челюсти, пока остальные не успели что-либо предпринять. Один из нападавших оборачивается - но слишком медленно. Силко заносит руку, и стилет в ладони моментально обагряется кровью от пропоротой артерии. Слишком медленно, ублюдок. Сверкая в полутьме алым всполохом повреждённого зрачка, он мрачно возвышается над оставшимися тремя. А после кидает раздражённый (до крайности раздражённый) взгляд на свернувшееся в уголке клубочек. Из клубочка торчали только выбившиеся пряди волос да пара мерцающих огоньков, которые при ближайшем рассмотрении оказались глазами. С трудом подавив желание швырнуть на землю кусок чьего-то скальпа, Силко стискивает зубы. Он сам до сих пор не понял, почему пощадил тогда это недоразумение. Вообще-то, изначально он хотел перерезать девчонке горло - одним зверёнком больше, одним меньше. Какая разница? Всё равно там погибли все, кому не хватило скорости и сноровки выскочить из взорвавшегося непойми-от-чего здания. Но когда последняя выжившая рухнула ему на грудь, тиская в странно-отвратительных объятиях его и без того не самое крепкое тело, он... Растерялся. Правда растерялся. И впервые в жизни не смог ухватить за хвост ни одну мало-мальски адекватную мысль, которая подсказала бы, что нужно делать в таких ситуациях. ...в итоге он просто сидел и ошарашенно пялился на всхлипывающее существо в руках. Ему до сих пор за это слегка стыдно. Он много убивал. По-настоящему много - и Силко безбожно бы солгал, если б сказал, что все эти смерти хоть сколько-нибудь его трогают. Смотреть, как из чьих-то глаз уходит жизнь, всё равно, что вливать в себя ядовито-ядрёный виски - неприятно, но и не трудно; с пары стаканов напиток идёт в горло как по маслу. Даже аппетит не отбивает. Но все же он её тогда не убил. Много дней спустя он пытался, правда пытался отследить логику своих действий... Но хладнокровный обычно рассудок разбивался о скалу того, что ему обычно не было присуще от слова совсем. О чёртовы иррациональные эмоции. Возможно, у него тогда просто не поднялась рука на ребёнка. Всё же разница между взрослой особью и хнычущим месивом размером с мешок муки была колоссальна. А может быть, дело было не только в этом. "У меня... У меня больше никого не осталось." На него смотрят парой широко раскрытых глаз. Измученных и потрясённых... С недетской усталостью в самой своей глубине. Он застывает. Единственный здоровый зрачок встречается с влажно мерцающей радужкой, и горло передавливает сжатое какое-то, паскудное чувство. "У меня тоже никогда никого не было." ...именно поэтому он прижал её, вздрагивающий и дрожащий комок, к груди, в извращённой попытке утешить. Секундная слабость вызывала отвращение, но иногда даже он ничего не мог с этим поделать; горло по-прежнему сдавило в тисках. Может быть... Он не уверен, но предполагает - может быть, именно в этот момент он решил, что не позволит сломленному человеку страдать. Он мог бы доломать её окончательно, он предполагает - для него это не составило бы никакого труда. Не было ничего проще, чем ломать то, что и так уже рассыпается на части. Он мог бы... Но не захотел. В своё время ему не помог никто. Может, хоть своим заступничеством он сможет хоть немного сгладить углы у вечной несправедливости этой гребаной жизни. А непосредственно в данный момент он практически об этом жалеет. Потому что это ни в какие, чёрт возьми, ворота. Силко впивается ногтями в глаза одного из бандитов, выдавливая и слушая непрерывный крик. Встряхнув от крови идеально выглаженной ворот рубашки, в ярости он оборачивается к ребёнку: —Сколько раз я говорил твоим цыплячьим мозгам быть осторожнее?! —Но я просто хотела помочь! Этот придурок сказал, что достанет для твоей этой штуки новое лекарство - несмотря на то, что ты тогда перестрелял половину из его банды... Я сказала, что не стану сдавать их миротворцам, если они достанут эту твою хреновину! — ему в ответ протестуют. Силко легко уворачивается от очередной атаки. Наотмашь бьёт по виску. У него присутствует сильное подозрение, что "эта его хреновина" для "этой его штуки" предполагает новую партию анальгетиков для увечного глазного яблока, которые из-за закрытых границ почти перестали поставлять в Пилтовер. Его почти трогает такая самоотдача. Иногда девчонка была на редкость сентиментальна; практически настолько же, насколько и наивна. Заломив запястье чужака назад, он кидает на неё раздраженный взгляд. —И ты думала, они внемлют гласу рассудка. —Я просто... Он взмахивает рукой. —Джинкс. Ледяной взгляд. Вырубая последнего нападавшего лбом о стену, он цедит: —За добро следует платить добром. За зло - злом, — хруст сломаной кости; последний, припечатывающий удар по черепу, — И за то, и за другое - в трёхкратном размере. О, усмехается Силко; в том, чтобы возвращать людям их поступки с процентами, он действительно преуспел. Он потратил половину жизни, чтобы только выработать эту простецкую схему - и с тех самых пор придерживался её перманентно, нравилось это кому-то или нет. По-другому он не умеет. Это хотя бы было честно. Маленькая нахалка тем временем закатывает глаза: —Да, да, я знаю. "Важно - не то, как ты относишься к людям, а то, как они относятся к тебе"... С едва сдерживаемой яростью Силко поджимает губы. —Я смотрю, слушать ты умеешь. Это полезный навык. Только в том случае, если до твоего мозга доходит, чёрт побери, сказанное. Едва девчонка открывает рот, чтобы возразить, её тут же прерывают небрежно брошенным вопросом: —Знаешь, что ещё важно? Силко впивается в неё взглядом здорового глаза. Приподнимает бровь. —Не хлопать ушами. Громкий визг разрывает вечернюю тишину, когда с этими самыми словами он резко пихает её в спину - наблюдая, как детёныш летит с помоста вниз; в кучу мусорных мешков прямо на бручастке пирса. Спустя ещё секунду от ребёночьего плача взлетает стайка ворон с ближайших пяти домов в радиусе полмили. Силко морщится. Почему они всегда издают настолько громкие звуки? Силко вздыхает. Очень тяжело и очень устало, как ему кажется. —Так и будешь рыдать? — он интересуется, преспокойно спускаясь по лестнице вниз. Джинкс утирает со щёк жирные капли. —Но мне больно! Ты... Ты... Ты толкнул меня!.. —И? Он походит ближе. Заглядывает в кучу мусорных мешков, чуть шевелящуюся от попыток ребенка выбраться. —Когда тебя будут толкать другие люди, ты так же будешь строить из себя жертву? Как жалко. Так ты никогда не взберёшься выше этой помойки. И, поверь мне на слово, — Силко хмыкает, доставая из кармана пиджака спички, — Многие из этих людей столкнут тебя с куда бóльшей высоты, чем я. И ты никогда не сможешь предугадать, кто именно. Оранжевый огонёк на кончике папиросы. Он почти привык к терпкому дыму, ядовитым наркотиком разъедающему легкие - хоть и до сих пор понятия не имел, как Вандер мог курить нечто настолько крепкое. Воистину адская дрянь, содрогается Силко. Воспоминания о старом знакомстве заставляют скривить лицо в горькой гримасе. С трудом подавив желание дотронуться до шрамов, он продолжает: негромко; со странной задержкой выпуская изо рта дым. —Они всегда ждут удобного момента, чтобы толкнуть тебя в спину. Сглотнув непрошенный ком, он гонит воспоминания прочь. Сейчас не время и не место. Жалость к себе всегда была последним, что нужно было для движения вперёд... Она тормозила и сбивала с пути уверенности, морщится Силко; этот факт он понял давным-давно. Вместо неё стоило обратить внимание на куда более достойные вещи. Насмешливый тон эхом отдаётся в пустом переулке, когда он подходит к практически выползшему из мусора ребёнку: —Как тебе такой урок, девочка? В случае со мной - теперь ты хотя бы знаешь, на что я способен. Предсказуемость - всегда плюс. Он наклоняется ниже и приподнимает двумя пальцами её подбородок: —Опасайся непредсказуемых людей. Они вдвое опаснее, чем восемьдесят процентов живущих на этой планете... Это перевёртыши, которые могут стать кем угодно. Голубая радужка напротив по-прежнему плывёт слезами. Эта едкая обида разбивается о жёсткую хладнокровность единственного зрачка. Большим пальцем он стирает солёные капли, неестественно мягким для себя движением - и отворачивается прочь, утомлённый и заметно выдохшийся. Силко устал... Он не в том возрасте, чтобы без особых усилий справиться с полдюжиной здоровых бандитов, но чёрта с два он продемонстрирует эту слабость перед девчонкой. Ловким движением он поправляет шёлковый галстук на шее; при этом скептически окидывая взглядом одёжку детёныша. Ей самой-то удобно бегать в кофте до пупка?..Силко решает, что не помешало бы озаботиться приобретением нормального гардероба для члена их маленькой преступной семьи. В юности он и сам предпочитал кожаные куртки пиджакам и рубашкам - но со временем эту аляповатость сменила строгая классика. Двубортные костюмы, зажимы на галстук из чистого серебра... Он даже пробовал носить подобие концертного фрака, но с его не самым атлетическим телосложением это смотрелось ужасно. В пиджаках плечи визуально выглядели гораздо шире. В любом случае - он делает мысленную пометку - надо послать кого-то с девчонкой по магазинам Верхнего города. Потом. Когда он разберётся с делами насущными. Зажав между зубами тлеющий окурок, он поднимается по лестнице наверх. Ребёнок карабкается, лезет костлявыми своими конечностями по соседней с ним стене, пока он докуривает остаток сигары. Наблюдая, как та плюхается всем весом на край пирса и косит в его сторону обиженным взглядом, он вскидывает бровь. Губы кривит крошечная усмешка. Она правда считает, что его трогает кислая мина при плохой игре? Смешно. Силко хмыкает, раздавив окурок подошвой ботинка. И окидывает вниманием растрёпанную макушку. По его мнению, эффект был подобен первому знакомству с алкоголем: если недоразвитый пока что человек выпьет пару рюмок с позволения взрослого, вреда для неокрепшей психики будет куда меньше, чем если эти же пара рюмок будут выпиты на помойке в компании сомнительных личностей. Прививка, вакцина - постепенное привыкание организма к вредоносным телам. Тут было то же самое. Познав зло от него, девочка не будет в таком шоке, едва мир своей затхло смердящей пастью вырвет кусок личности у неё из души. Силко никогда не считал себя хорошим человеком - но пребывал в твёрдой уверенности, что сейчас он точно поступает правильно. Он вообще считал, что нужно быть либо слепцом, либо глупцом, чтобы принять его за хоть сколько-нибудь вписывающуюся в рамки человеческой морали личность... Ни один житель Зауна в здравом уме не называл его пропагандистом светлого и хорошего. Его это никогда особо не волновало; и сейчас, глядя на шмыгающего носом ребёнка, он лишь убеждается в правильности своих действий. Через много лет она скажет ему "спасибо". Он сделает её по-настоящему сильным человеком - и этот факт немного (совсем капельку) тешит извечное самолюбие. —Понимайся, — он приказывает, кивнув на болтающуюся вверх ногами тушку, — Ссадины обработаешь позже. За пятнадцать минут инфекционные бактерии не успеют распространиться по организму. Если ты не проведёшь полдня за литьём слёз, разумеется. По-прежнему обиженная, Джинкс спрыгивает со своего насеста вниз. И бурчит ему в спину: —К-куда мы идём?.. —Хочу тебе кое-что показать, — он бросает, не оборачиваясь, — Тебе понравится. Топот ног становится энергичней: кажется, она заинтересована. Даже всхлипывать перестаёт. Наконец-то. Силко рад, что ему не пришлось повышать голос или прибегать к нетрадиционным методам воспитания; подобные звуки слишком сильно действовали на и без того расшатанные нервы. Направляясь широким шагом к одной-единственной двери в закутке переулка, он достаёт из кармана ключ. И улыбается: вот оно. Пристанище лучшего оружия на всём континенте, от кислотно-ядовитых пушек до миномётов нового, технологически продвинутого поколения. Тут было всё - но Силко пришёл сюда не за этим. Толкая тяжёлую дверь, он идет дальше, к маленькому помещению в конце, игнорируя ряды бомб и мин разной степени убийственности. Джинкс проскакивает следом. Глаза девчонки становятся похожи на две громадных тарелки, стоит ей с любопытством сунуть голову внутрь - как какому-нибудь юркому хорьку: —Ва-а-ау!.. Силко щурится, довольный, что его коллекцию оценили по достоинству. Пусть даже и ребёнок. Проследовав за ней в помещение, он взмахом руки велит следовать дальше - чтобы выучить патлатую голову влипать в неприятности с меньшим градусом катастрофы. А заодно показать наконец главную жемчужину своей персональной гордости; то, зачем он вообще её сюда привёл. Он всегда любил ножи. Танто, выкидные-перочинные, кортики, кинжалы, стилеты... Нож - это продолжение руки. Модификация, её неотъемлемая часть и своего рода допинг в не-совсем-высокотехнологичном обществе. Ни с одним человеком он не испытывал такого единения, как с лезвием, пульсирующим своим металлическим звоном в сжатых пальцах. Не обязательно было даже пускать его в ход - достаточно просто самого факта единения. Убедившись, что детёныш семенит вприпрыжку сзади, он слегка ускоряет шаг. И нащупывает в кармане ключ от личной оружейной. Лучшей из всех, что были в Нижнем Городе, он должен признать. Ни один человек в мире не мог дать ему то, что шептала начищенная до блеска сталь в минуты смятения. Молчаливый и преданный друг. Он крутил каждого из своих друзей между пальцами, со временем ставшими от такого простого действия проворнее, чем у любого карточного шулера - и слушал, всей душой вбирал в себя их металлическую уверенность. Можно сказать, что ножи нравились ему куда больше, чем люди... Люди никогда не излучали такое же спокойное хладнокровие. Кожа людей по обыкновению источает тепло; поверхность металла всегда была такой же ледяной, как и его собственные ладони - это утешало и приводило в порядок мечущиеся мысли. В далёком-далёком детстве он засыпал с лезвием под мягкой щекой, не опасаясь, что остриё пропорет нежную кожу. Уголок губ трогает ухмылка: потенциальные шрамы не волновали его так же, как не волновали других людей раздавленные подошвой ботинка муравьи. Они наконец входят в приятный полумрак подвала. С полуулыбкой, непривычной для наждачно-острого лица, Силко проводит кончиками пальцев по металлическим рядам из боевых товарищей - а затем охватывает ладонью один из них. Он прекрасно умеет обращаться со своими ножами. Он знает, чем их надо точить, чтобы сталь не затупилась раньше времени. Знает, под каким углом надо схватить рукоять, когда она застревает в жёстких поверхностях. Он знает баланс каждого из них, знает, как сделать так, чтобы гриф не тянул корпус клинка вниз при взмахе или прокручивании в ладони... Движения кисти с лезвием чем-то напоминают манипуляции со скрипичным смычком: вверх и вниз. Взмахнуть и отпустить. Мягкое, но вместе с тем парадоксально резкое рассечение воздуха, отличное от грубой работы топором с его неотёсанной каймой. Следи за кистью! Плавнее! Плавнее кисть! Он вспоминает уроки скрипичного искусства от одного из умельцев в Трущобах. Здесь таких в принципе было мало - но ему повезло наткнуться на одного; фортепианная музыка всегда, впрочем, нравилась ему больше, так что позднее он сделал выбор в её пользу. Но в практическом плане игра на скрипке пригодилась гораздо больше. Силко глядит на рукоять с лезвием в руке - разработанная скрипичными навыками, рука порхала легко и машинально. Нож в ней - будто влитой. Он умеет их даже метать, хоть это и требует куда большей концентрации, чем бездумное махание во все стороны. Опробовав пальцем лезвие на остроту, он даёт один Джинкс. Тот, что полегче весом и покороче - другой тощие ручонки просто не удержат. Глядит внимательно в чужое лицо, улавливая малейший проблеск понимания, и присаживается перед ней на карточки. Так, чтобы глаза были вровень с мерцающим зрачком. —Это - ты. Он проводит тонкими пальцами по чужим: ещё более тонким и хрупким, которые сейчас волевой (недетской) хваткой стиснули предложенный им клинок. Дождавшись, пока на него поднимут пару огромных глаз, он продолжает: —У любого лезвия два конца. Один - здесь, — ухоженные ногти упираются в грудную клетку девочки - аккурат в район сердца; та вздрагивает, — Второй конец направлен в мир. За его взглядом следят, но Силко не обращает на это внимание. В зрачке - отрешённость. Он продолжает чуть погодя: —Но не на всех, кто в нём есть. Отнюдь не на всех. Джинкс тут же его перебивает: —О, а я знаю-знаю! На тех, кто хочет помешать осуществить задуманное? —Именно. Он удовлетворенно кивает. Кривит губы: —На тех, кто решил, будто может встать на пути у тебя и твоих желаний, — холодный взгляд, — На тех, кто мешает делать тебе всё, что ты хочешь. Тогда с крыши следует сталкивать уже их. Идиотам всегда надо показывать их место... Иначе они решат, будто они здесь - хозяева жизни. Голубые глаза расширяются. —А потом... А потом - БАЦ! И резня! Взрыв, кишки, КРОВИЩА!!! Джинкс ожесточённо месит кулаками воздух, пропарывает невидимого противника тоненькими лапками - и от этого презабавного зрелища он не может сдержать ухмылки. Отчего-то резко развеселившийся, он опирается спиной о каменную стену подвала. И склоняет набок голову. —А ты быстро учишься. Не давая ей вставить ни слова, чтобы не напороться на очередной поток болтовни, он заглядывает девчонке прямо в лицо. —Я ценю твои попытки помочь мне с поставками, — пристальный взгляд, — Правда ценю. Но не одобряю - и ты это знаешь. Знаешь, но все равно продолжаешь творить чушь наобум. Тебя могли убить, Джинкс. Ты знаешь, каково это - умирать? —Я... Э-э... Ему в ответ растерянно моргают. Силко щерит острые свои зубы. —Когда умираешь, в теле отказывает орган за органом. Каждый хрящик, каждая косточка, —он сужает единственный глаз, приблизив лицо вплотную, — Иногда это похоже на перемолотый в мясо позвоночник. Иногда - на заплывшие водой лёгкие. Вариантов много, но суть одна: этому всегда предшествует отчаяние. Он продолжает смотреть на неё в упор, пока девочка испуганно таращит на него огромные свои глазища. Отлично. Силко кривит губы: ему-то прекрасно известно, каково быть на грани смерти. Он удовлетворен, что смог её этим напугать. Может, хоть так он вдолбит в её череп не лезть грудью на амбразуру... Если повезёт. —Я возьму тебя с собой на дело в следующий раз, если пообещаешь хоть иногда включать мозг вместо импульсивности. Ты умный человек, я знаю, ты это умеешь... Просто никогда не используешь весь свой потенциал на полную. Он позволяет себе короткую усмешку. Однако спустя мгновение снова возвращается к прежнему, равнодушному выражению: —Ты меня услышала? Силко пристально вглядывается в чужое лицо. В каком-то смысле, он не солгал, когда говорил о собственной признательности; для него действительно мало кто делал подобные вещи, и искренняя (хоть и весьма глупая) инициатива ребёнка достойна хотя бы уважения. Ему всегда нравились уверенные в себе - а главное, честные - люди. В мире беспросветной лжи это было редкостью на вес золота. Джинкс тем временем от простых, казалось бы, слов, прямо-таки расцветает. Сияет даже, как цветок провидца в безлунную ночь. Саркастически козырнув, она сверкает в его сторону зубастой улыбкой: —Вас поняла. Так точно, босс! Лучась в потоках так необходимого ей одобрения, она протягивает ему обратно кинжал; с трепетом и почти что благоговением в каждом своём движении. Силко отмахивается: —Можешь оставить себе. Считай это подарком за усвоенный урок. Он ещё даже не успевает закончить, как его вдруг порывисто обнимают: крепко и со всей доступной десятилетнему ребёнку силой. Силко почти отшатывается... Почти. Но все же сдерживает первоначальный порыв отодвинуться, проводя ладонью по тощей спине с остро торчащими косточками позвонков. И вдыхает глубоко вечерний воздух - впервые за долгое время расслабленный. Это... Немного пугает. Совсем чуть-чуть. О его грудь трутся носом, чуть мокрым после недавно пролитых слёз (как у собаки - ироничный смешок). Силко и сам не замечает, как рука вдруг опускается на лохматую макушку и треплет, ерошит синие волосы: попытка отплатить привязанностью за привязанность. Добром за добро. Трёхкратно. Тело стискивают в кольце рук сильнее, и Силко чуть колеблется, прежде чем придвинуться ближе. Он обнимает её в ответ. Подавив в горле подступающую тошноту - девчонке это необходимо. Он может немного потерпеть. Он может выдержать и не такое, в конце концов; горькая гримаса. Он вообще много что может. Силко, правда, так до конца и не понял, на кой чёрт тактильный контакт был так необходим взрослым людям - дьявол с ними, с детьми... Им простительно. Но взрослые?.. Некоторые вещи всегда оставались за пределами его понимания. —Всё. Пусти. У меня много работы, — он бормочет, ёжась от еле сдерживаемого дискомфорта. Чужие прикосновения никогда не станут хоть чем-то даже отдалённо приятным. Когда он устремляется у выходу из здания, ему вслед воодушевлённо кричат: —Спасибо! Уходя чеканным шагом по переулкам, он кивает. Тень от навесных карнизов почти скрывает удовлетворенную полуулыбку. Силко невероятно рад, что его не называют чем-то столь мерзким, как наименование "родитель" или, прости-господи, "отец" - тьфу, это еще хуже. Силко почти сплёвывает на дощатый пол, опомнившись только от осознания, что человеку его статуса не подобает такое поведение. Хотя ему и роль воспитателя-то не очень подобает... Сама только мысль о родительстве вызывала приступ неконтролируемого удушья. Но один-единственный факт он отрицать все же не в силах: ему доставляет некоторое удовольствие наблюдать, как из неказистого пробника выходит нечто новое... Нечто... Лучшее. Силко моргает, испытывая странное какое-то, щемящее чувство глубоко в груди. Что-то... Идеальное? Такое, каким он себе представляет по-настоящему сильную личность. И это "что-то" - его рук дело. Он оглядывается назад. Туда, где взбудораженная душевным подъемом Джинкс махала во все стороны лезвием. Да. Ему определённо доставляет это удовольствие. Возможно, именно это и называется гордостью.