***

Я стал находить оленьи рога. Это началось с переездом к дяде Рольфу. Первый рог я нашёл прямо в день приезда. — Слезай, дальше телега не проедет, — сказал бондарь, который вызвался доставить меня к новому дому. Я соскочил на топкие кочки, а бондарь выпростал вперёд руку: — Вон там через бурелом перелазь — и прямо до развилки, а там направо — и к Рольфу выйдешь. Только развилку не проскочи, ежели услышишь Олений ручей, значит, далеко зашёл, сразу же вертай назад, ищи своротку. Я поблагодарил его и двинулся по едва заметной тропке через лес. У самого бурелома я и нашёл первый рог. Он был воткнут в мох, и я не сразу сообразил, что это. Мшистый олень — не редкость в наших краях, но в моей жизни этот рог был первым. Да, я частенько видел оленей и их рога, но чтобы самому найти — это было впервые. Рог был тёплым и шершавым. Я положил его в вещевой мешок. Второй рог я нашёл в тот день, когда дядя Рольф меня впервые высек. Я не уследил за огнём в печи, и тот погас, оставив нас без обеда. Дядя Рольф поставил на стол горшочек, овощи в котором так и остались сырыми, и глянул на меня холодными серыми глазами. Я сказал: — Я сейчас разожгу огонь снова, дядя Рольф. — Разожги, — кивнул он, — а я пока нарежу розги. Он сёк очень страшно: сильно и молча, будто не слышал меня, будто не видел. После этой порки я решил бежать. Отлежался, пока дядя Рольф обедал, а после, когда он собрался к ульям, сунул за пазуху краюху хлеба, влез в сапоги и отправился восвояси. Идти было больно, в груди всё трепыхалось, ноги заплетались. Я дошёл почти до своротки и там увидел на земле олений рог. Он был немного зеленоватый, потому что мох уже успел на нём прижиться, и пах землёй и грибами. Я подобрал рог и почувствовал, как от него по моим жилам бежит тепло, хотя сам рог был прохладным и влажным. Уже чуть меньше саднили рубцы, чуть менее нестерпимой была мысль о том, чтобы оставаться под одной крышей с дядей Рольфом. В конце концов, отец тоже меня частенько драл, пока был жив, что в этом такого? Третий рог я нашёл, когда искал пропавшую козу. К тому времени я жил у дяди Рольфа больше полугода и почти привык за каждую провинность ложиться под розги. Сейчас же я брёл по краешку скалистого обрыва, а в животе моём наливался тяжестью свинцовый узел. Если дядя Рольф сечёт меня до полусмерти за плохо вымытую посуду или пролитое молоко, что он сделает со мной за погибшую козу? В том, что козы нет в живых, я не сомневался. Либо волки её задрали, либо она сама свалилась со скал и умерла, иначе давно пришла бы на мой зов. Рог лежал на самом краешке обрыва, выпростав ветвистые кончики над пропастью. Он принадлежал, наверное, совсем молодому оленю, потому что был маленьким, всего с тремя отростками. Я бережно подобрал рог и прошептал: — Олений бог, верни мне козу! Конечно же, я знал, что никакого оленьего бога не бывает, но рог в моих руках будто бы нагрелся, будто бы тронул тихонько мои пальцы: не переживай, мол, найдёшь. Я пошёл дальше, крепко сжимая рог в руке, и вскоре действительно нашёл козу. Она стояла в ельнике и самозабвенно жевала хвою. — За то, что нашёл, хвалю, — сказал дядя Рольф, — а за то, что потерял, заголяйся. В тот день он высек меня до крови. Я принял это как справедливую плату за то, что нашёл козу живой. Остальные рога я нашёл в тот день, когда дядя Рольф дал мне пощёчину. Так получилось, что ни одну из своих находок я ему не показывал. Первую — потому что совсем его не знал и был ещё ошеломлён смертью отца и переездом, вторую — потому что был обижен из-за порки, третью — потому что к тому времени у нас с дядей Рольфом сформировались довольно холодные деловые отношения: я жил в его доме — он терпел, он отдавал приказы — я слушался, я оступался — он меня порол. Я не хотел рассказывать ему о своих находках и полагал, что он не захочет меня слушать. Наверное, поэтому я был так потрясён, когда дядя Рольф, случайно увидев рога у меня под кроватью, вышел из себя. Впервые за всё время меня захлестнуло возмущение, и я закричал: — Я не сделал ничего плохого! Это всего лишь рога, я их нашёл! Я же ни у кого не украл, я… Пощёчина заткнула мне рот, я увидел перед собой глаза дяди Рольфа — бездонные, ледяные, страшные. Я отступил на шаг, держась за щёку. Я думал, дядя Рольф меня убьёт. Он схватил рога, швырнул их на пол и принялся топтать, крича: — Никогда! Не смей! У самого Оленьего ручья, ты с ума сошёл?! Рога жалобно хрустели под его ногами. Я выбежал из комнаты и из дома. Душераздирающий хруст стоял в ушах, мешаясь с яростным стуком моего сердца. Я промчался по тропинке, нырнул в чащу. Ветки хлестали по лицу, будто весь мир решил надавать мне сегодня пощёчин. Наконец я оказался на поросшей мхом полянке, и там лежали они. Один, второй, третий. Я бродил по белому мху как заворожённый и собирал рога, напитываясь отчётливым и простым знанием: всё было предопределено. Я должен был найти эти рога, потому что они — моя жертва Оленьему ручью. Как только я отдам ему подношения, всё наладится, всё станет так, как должно быть. Дядя Рольф не станет больше сечь меня и давать пощёчины. Я никогда не был у Оленьего ручья, но ноги сами привели меня к нему. Я опустился на колени и бережно положил рога в бурлящую воду. Один за другим. Медленно. Почтительно. Олений бог был мной доволен, я сразу это почувствовал. Вода ручья разгладилась, успокоилась, и теперь я видел в ней своё отражение: большие карие глаза, благородный лоб, стройные ноги, ветвистые рога. Всё стало так, как должно быть.