Глава четвертая.

      Белая дымка, простирающаяся вдоль ее взгляда, сменилась белыми, накрахмаленными простынями и каким-то искренним детским смехом.       Она нахмурилась, не понимая, где точно находится – хохот лился, казалось, бесконечно, пока в комнате, залитом солнцем, не появился мужской силуэт. – Селина, – позвал он и морщинка меж ее сведенных к переносице бровям стала только отчетливее, яснее.       Она постаралась подняться или, хотя бы, занять какое-то положение, но не получилось – левое бедро словно огнем обожгло, но она все же почувствовала, как сжимает простыни сквозь пальцы. Раскрыть глаза полностью все никак не получалось: казалось, будто бы что-то сковывает каждое ее движение.       Голос стал куда отчетливее – как будто бы его обладатель подошел ближе или стал говорить громче. – Ты должна встать, Селина.       Только теперь она осознала, что все еще находится на мосту, залитом огнем: пламя спешно подбиралось по той маленькой керосиновой струйке. Селина едва приподнялась, но, чувствуя, что не может встать полноценно, вновь оперлась на руки, наконец поднимая голову. – Давай, – снова произнес он, и теперь Селина наконец смогла увидеть руки, направленные к ней. – Ты должна встать, милая.       Уголки глаз так болезненно зажгло, что она тихо всхлипнула от собственного бессилия, замечая, как Астор с совершенно беззаботным лицом стоит у выхода из огненного кольца на коленях и тянет к ней руки, указывая на собственное тело. Селина постаралась двинуться, готовая, казалось бы, цепляться ногтями за асфальт и стереть их в чертову крошку, лишь бы приблизиться к нему хотя бы на миллиметр, но насколько же болезненным треском отдавалась в ней хотя бы малейшая мысль о том, что ей в действительности хочется к нему. – Это так, будто бы ты учишься ходить. Передвигай ногами, – он разговаривал с ней, как с маленькой, все еще протягивая руки навстречу. Не было ни его маски, ни привычной одежды в египетском стиле: только домашняя кофта и чуть отросшие, седоватые в висках волосы. – Вот так, видишь. Сначала одной, затем другой. Но тебе нужно встать, чтобы пойти дальше, слышишь? Иди ко мне, я буду тебя держать.       Селина всхлипнула еще раз, но в этот раз даже выдох получился каким-то рычащим, недовольным – она в действительности ударила по асфальту ребром ладони и, болезненно зашипев, начала передвигаться ползком. Воображение вновь вырисовывало накрахмаленные простыни, пахнущие свежим хлопком, и комнату, залитую теплым светом от закатного солнца. – Только не уходи, – прошипела она сквозь зубы, передвигаясь дальше. – Я иду, отец. Подожди меня.       Когда жар кольца из огня опалил лицо, настоящей благодатью оказались прикосновения – Астор коснулся ее скул ладонями так, как не касался никогда; и тогда Селине показалось, будто бы все это время только он был вооружен – как будто бы вся та нежность и забота, которую теперь мог дать ей всего лишь его образ могли изничтожить Селину до костяного порошка. Всепоглощающая пустота и тишина стянулись пред ее лицом, срослись в один большой купол, накрывающий с головой – и Селина мягко пала в его теплые объятия, зарываясь носом в бронежилет.

***

      Пепельные хлопья обожгли макушку. Селина знала запах Мактавиша слишком хорошо для того, чтобы отличить его от всех остальных; она ощутила легкое покачивание, потом – открыла глаза и отметила, что он несет ее на руках подальше от злосчастного моста. То ли не желая сталкиваться с суровой реальностью, то ли все еще ощущая паршивое головокружение, Исход закрыла глаза вновь, припадая к чужому плечу и устало выдохнула.       Что ж, в этот раз собственная память даровала ей совсем новое воспоминание, ранее будто бы сокрытое под тысячью полотен: теплое и оттого непонятное, оставляющее после в сильном недоумении. Диссонанс возникал так или иначе. Поведение Астора сильно разнилось с привычным и едва ли походило на настоящее, но в Селине было слишком мало сил для того, чтобы считать это все недостоверным или неправильным.       Свое прощение Астор Гатри не заслужил, да и не у Селины его стоит вымаливать, а, как минимум, у Флер – у той, кого собственными руками загубил. Селина свыкнется, простит, забудет – на то она и взращивала в себе крепкие тернии характера. Но даже ее оболочка теперь наверняка пошла трещинами только от того, как часто Порча приходил в видениях и от того, насколько теплыми теперь казались для нее их взаимоотношения – такими, как будто бы в иных условиях из них действительно могла бы получиться хорошая семья.       Отец, да? Верно.       Окончательно в себя удалось прийти только после услышанной ругани лейтенанта на фоне – уже в машине, направляющейся прямиком на базу. Соуп, на чьих коленях лежала Исход, обеспокоенно опустил голову и постарался привлечь внимание сидящих впереди Гоуста и Прайса, сообщая о том, что она пришла в себя. Подняться с таким сильным головокружением и опоясывающей головной болью, больше похожей на мигрень – та еще задачка, с которой Селина каким-то чудом справляется, почти что сразу припадая спиной к сидению.       Ладони привычно для себя проходятся по лбу и затылку, ощупывают на наличие травм. Чуть позже удается сделать полноценный глубокий вздох – Селина негромко хрипит, прокашливаясь и запрокидывает голову назад, устало растекаясь по сидению. Правда, следующая мысль прошибает ее посильнее электрического разряда. – Где Клаасье?       Соуп кивает на машину, едущую позади, и, замечая тень беспокойства на ее лице, все же спешит добавить: – С ней все в порядке. Она не пострадала. – Джонатан ушел, да? – Селина качает головой. – Моя осечка. Я... отвлеклась. В следующий раз мы... – Следующего раза не будет, – буркнул Саймон спереди, не поворачиваясь. – Слишком большие риски.       Селина практически сразу подняла голову, сверкнув глазами; поджала нижнюю губу, хмуря брови. – Предлагаешь мне позволить ему очернять совесть Осириса и выставлять мою компанию полными скотами для обычных людей? Шикарный план, лейтенант, – она съязвила, скрещивая руки у груди. – Джонатан затеял революцию, а я должна сидеть в стороне и смотреть за этим? Ты свихнулся, Саймон? – выдох. – Может, мне еще и оружием его обеспечить? Как смотришь на это, а?       Тогда Мактавиш, чувствуя, как накаляется обстановка в машине, толкнул Исход обратно в грудную клетку, вынуждая вжаться в сидение, а затем прислонил указательный палец к губам. – Мы вернемся на базу, тебя осмотрят, доложим ситуацию Ласвелл. Будь добра, оставь все разборки до того момента, пока мы не узнаем, что все в относительном порядке. Исход, на удивление, замолчала.

***

– Ты же сказала, что нормально себя чувствуешь.       Сверху на нее смотрела девушка-врач, практически всегда находящаяся на рабочем месте. Она делала противные записи, и, по-большему счету противными они были только потому, что Селина не знала, что они означали. Для любых медиков ее состояние всегда было отлично-стабильным – так учили в Осирисе. Многолетняя привычка вынуждала если не игнорировать проблемы косвенно, то хотя бы мастерски их скрывать. Но Селина действительно чувствовала себя просто прекрасно: ей спокойно дышалось, ничего не болело и не привлекало к себе лишнего внимания, а на теле не было никаких крупных повреждений за исключением мелких ссадин и гематом от падения. – Так и есть. Что-то не так? – Селина вскинула бровь, натягивая на себя майку. – Ты хромаешь. Заметила, пока ты шла ко мне, – девушка указала на ее правую ногу ручкой, а потом вновь принялась что-то писать. – Что с ногой? – Все прекрасно, – Исход качнула головой. – Оступилась, наверное, вот и хромаю. Пройдет. – Нужно будет проверить, вдруг там что-то серьезное. – Исключено, – сразу же выпалила Селина, практически перебивая врача, а потом поднялась, шагая из стороны в сторону. Показательно, разумеется. – Вот, видите? Все в порядке. – Мне повторить еще раз? – Но мне некогда! Это займет время, а я не знаю, когда в следующий раз мне нужно быть в строю и... – Хочешь временное отстранение от службы по состоянию здоровья? – девушка уже было потянулась за какими-то бланками, но Селина перехватила ее руку, незаметно для себя сжимая ее запястье. – Не хочешь, значит. Тогда жду тебя завтра в девять. Договорились, да?

***

      Свет в ванной комнате их общей с Саймоном комнаты всегда был приглушенным и невзрачным, но его вполне хватало для того, чтобы четко рассмотреть себя в зеркале. Селина оперлась ладонями по обе стороны от раковины, всматриваясь в собственное отражение. Ей отчетливо казалось, будто бы она что-то упускает или, точнее быть, не может вспомнить – что-то непременно важное.       Например то, что все рушится прямо на ее глазах. Осирис падет, не найди она в себе силы двигаться дальше, не решившись Селина защитить его ценой собственной жизни – и останутся одна молчаливая разруха да погубленные надежды. Ее имя вновь потонет в бесконечной патоке из лжи и разочарования; и лицо Осириса будут знать как кого-то, кто устроил революцию, как кого-то, чьими руками были отняты тысячи жизней в терактах.       Как кого-то, кого стоило выбросить, как ненужный хлам.       Селина противилась этой мысли, изгоняла ее из себя так, как святые отцы изгоняют демонов из одержимых. Получалось кошмарно плохо – и вскоре эта мысль и тысячи ей подобных заполонили всю ее голову черной смолью. Исход влипла в нее и руками и ногами – даже лопатками – так что черта с два получится освободиться просто так. – Осирис падает, – она начала шептать, опустив голову. – К чужим ногам. Все рушится, а у меня едва ли... У меня нет сил это исправить. Потому что я ни на что не гожусь. Потому что я – хлам.       И вот – тревога уже сцепляет тернистые лапы где-то на грудной клетке. И Селина записывает саму себя в проигравшие, в павшие, в недостойные – в пустой, бесполезный мусор.       И Селина больше не хочет молиться Богу. Не потому, что в него не верит – а потому что не верит в то, что это можно исправить. Ей бы хотеть вырвать компанию из хватки смерти, спасти всех, кого только можно – но не себя. А зачем спасать себя? Будет ли в этом хоть какой-то смысл?       А есть ли смысл вообще? Существует ли он? Хлам. Хлам. Хлам. Хлам. Бесполезный мусор.       Но ее вдруг отвлек шум входной двери. Саймон, подумалось ей вдруг, но шаги оказались женскими, легкими. Пришлось сразу же взять себя в руки настолько, насколько позволяло ее положение теперь – расправить плечи, собраться и выпрямиться. Селина поспешно обернулась, пряча черные волосы за уши.       Клаасье застыла в дверном проеме, смотря на нее абсолютно пустыми глазами. Селина заметила, что девушка держит руки за спиной, и как-то заметно напряглась. Не то, чтобы она ей не доверяла. Но отчего-то угрозу чувствовала. А, может быть, это было всего лишь старыми отголосками былой тревоги, накатившей на нее несколькими минутами ранее. – Ты что-то хотела? – Селина подала голос первая, замечая, как Клаасье мнется, не зная, как подобрать слова. – Да, вообще-то... Хотела узнать, не полагается ли мне какого-нибудь подарка. Вроде тех, что есть у парней из Браво. Ну, знаешь, золотые пушки, ножи... Селина мягко улыбнулась. – А я тебе за это прическу обновить могу, – она вдруг вытянула руки из-за спины: в них оказалось несколько пачек цветной краски для волос. – Бартер, да? Хочешь?

***

      Кисточка с осветляющим порошком скользила по некоторым прядям ее волос. Клаасье заворачивала окрашенные волосы в фольгу, параллельно держа кисточку зубами, старательно отделяя каждую новую прядь. – Как думаешь, ты сможешь все исправить? – вдруг спросила девушка, поджимая губы, когда кисточка выпала из ее рта и оказалась на полу. Потянувшись, Клаасье подняла ее, закончив с осветлением. Легким хлопком по плечу она наконец позволила Селине опереться спиной о подушки на кровати. – Все? Смотря что ты подразумеваешь, когда спрашиваешь такое. Все – защитить совесть Осириса в десятый, о, боже, раз, или исправить общую ситуацию, возникшую в мире? Даже не знаю, Клаасье, смогу ли, – Селина прикрыла ненадолго глаза, шумно выдыхая. Осталось только выждать необходимое время. Потом – окрасить пряди в фиолетовый. – В контексте спасения мира ты, судя по сводке новостей, хороша, глаз наметан. Значит сможешь. Так почему ты, тогда, в себя совсем не веришь?       Селина хрипло усмехнулась. Кажется, они с Саймоном бы непременно поладили – он тоже бесконечно долго мог говорить о ее заслугах и всячески поддерживать. И Клаасье и Гоуст это делали тихо. Осторожно.       Как покойный Матео, когда нежно обнимал ее плечи, чтобы успокоить. От мысли о нем по ее коже прошлись мурашки. Стало неприятно, холодно, тоскливо. Клаасье, словно считав это состояние, тоже вдруг коснулась ее плеч, вынуждая Селину широко распахнуть глаза.       А ведь все это, – глупые постеры в ее каюте – только и было нужно для того, чтобы хотя бы на мгновение почувствовать себя самым обычным подростком. Селине, пожалуй, всегда хотелось просто взрослеть, и, наверное, иметь лучших подруг. Таких, как Клаасье. Веселых, готовых в трудные времена подставить плечо, чтобы хорошенько выплакаться. Ей никогда не хотелось быть матерью или старшей сестрой для Матео. Никогда. И ни за что. – Думаешь, что я справлюсь, значит, – Селина криво улыбнулась, посматривая на довольные глаза Клаасье. – Ну-у, теперь-то у меня нет ни малейшего шанса на то, чтобы опустить руки, раз такая классная девчонка вроде тебя в меня верит. Ты знаешь, что вера способна зажигать человеческие души? Я вижу, как ты светишься. Клаасье снова улыбнулась. – А я вижу, как светишься ты. Светись дальше, Селина, – она вновь мягко обняла ее за плечи. – И тогда, может, мир перестанет кусать тебя за глотку.