когда звезды забывают свои имена, а сердца – друг друга

пульсар бьется в ее висках, отсчитывая секунды до взрыва сверхновой. кончики пальцев покалывает, словно миллионы микроскопических звезд взрываются под кожей: разрушение, посеянное фантилией, разрастается солнечными протуберанцами по венам и выжигает содержимое черепной коробки добела, испепеляя душу до тлеющих угольков, превращая легкие в огненные вихри, дробя кости на раскаленные осколки, и, разрывая ткань реальности ослепительными вспышками, собирает ее вновь, склеивая обломки воспоминаний магмой воскресающей памяти. фуга протягивает руку к туманности, сплетенной из пепла сгоревших миров и дыхания вечности, и ловит в ладонь горсть мерцающей пустоты. пыль оседает на коже тончайшим слоем, пахнет горьким миндалем и забвением: так пахнет начало и конец всего сущего. удушающий аромат разрушения приходится не по душе — когтистой лапой скребет по обонятельным рецепторам и неприятно обжигает слизистую. душа тоскует по бархатистой ноте молочного улуна, по пряной мелодии масалы и терпкой симфонии жасминового чая, но никак не жаждет крика умирающей вселенной. фуга морщится — ей претит даже мысль о кровоточащей пустоте, едком пепле забытых звезд и ледяном безмолвии расколотых галактик. разрушение — не элегантный танец вкусов, а варварский пир, где на блюде — останки вселенной. где вместо изысканных вин — кислотный дождь из расплавленных созвездий, вместо хрустальных бокалов — черепа невинно убитых, а вместо нежного шепота разговоров — скрежет тектонических плит разрывающейся реальности. фуга хочет, чтобы они заплатили — эоны смотрят с небес на смертных, но не видят в них ничего, кроме жалких крошечных пылинок на ветру. остаются слепы к хрупкости и силе их душ, глухи к их песням и молитвам. фуга сжимает кулак, и звездная пыль сыплется сквозь пальцы, временно унося с собой и всепоглощающую ненависть. она не простит им этой слепоты. фуга смаргивает слезы — в глазах отражаются призрачные картинки прошлого. мелькают обрывки фраз, полустертые образы и чувства, лишенные формы и имени. это похоже на попытку собрать мозаику, в которой большинство кусочков безвозвратно утеряны, а оставшиеся не складываются в цельную картину. лишь тянущее чувство пустоты — точно черная дыра, поглощающая все, что попадает в ее гравитационное поле. хочется заполнить ее чем-то теплым, живым, настоящим. хочется помнить. помнить и никогда больше не забывать. фуга вздрагивает, ощутив чужое присутствие — мужской силуэт вырисовывается на фоне мерцающего космического полотна, проникая под кожу нежным покалыванием и заставляя мертвые звезды в душе затрепетать от едва различимого отзвука забытого чувства. знакомо-незнакомый наклон головы, изящество движений и подрагивающие крылья, изгиб плеч и спрятанная за чашкой ароматного чая слабая улыбка — такая живая и правильная, какую выдавить ни в одной жизни она не смогла бы. в полуулыбке у него — вся боль мира и вся любовь вселенной. в глазах у него — та же печаль и бесконечное одиночество, что и в ее собственной душе. фуга тянется к нему, преодолевая пространство и время… а он слегка склоняет голову в почтительном поклоне и протягивает руку: схватит за горло чудовищной хваткой или нежно проведет подушечками пальцев по пылающей румянцем щеке? чужие пальцы переплетаются с ее — нежно, но твердо. вот-вот да утянет в бесконечную звездную пустоту. давно не виделись, моя леди. припоминаете меня?