Глава 12. При свете дня

      Утро наступило неспешно, просачиваясь сквозь плотные шторы спальни мягким, рассеянным светом. Катя проснулась от глухой головной боли и неприятного привкуса во рту. Первые мгновения она не могла понять, где находится, и лишь смутные обрывки вчерашнего вечера — тусклый свет гостиной, холодное стекло бутылки, терпкий вкус вина — проносились в сознании.       А затем пришло осознание, и вместе с ним — волна стыда и отчаяния.       Голова пульсировала в такт каждому удару сердца, словно внутри поселился маленький, но очень настойчивый барабанщик. Солнечный свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, казался невыносимо ярким, режущим глаза и усиливающим тупую боль в висках. Каждый шорох, каждый звук — скрип половицы, отдаленный гул машин — отдавался в ушах с неприятной остротой.       Желудок скручивался в тугой узел, напоминая о вчерашнем изобилии. Во рту стоял привкус чего-то кислого и горького одновременно, от которого хотелось пить, но сама мысль о воде вызывала легкую тошноту. Губы были сухими, кожа казалась бледной и какой-то тусклой, словно потерявшей весь свой блеск. Хотелось спрятаться под одеялом, чтобы никто не видел этого жалкого зрелища, но даже движение давалось с трудом. Мысли путались, воспоминания о прошедшем вечере были размытыми, как акварельные краски, подтаявшие от дождя. Осталось лишь смутное ощущение жгучей вины, смешанное с этой тягучей, всепоглощающей слабостью.       Она села на кровати, ощущая, как тело ноет от непривычного положения и последствий выпитого. Комната была всё той же: уютной, с тяжелыми портьерами и массивной мебелью, которая казалась частью какого-то другого, более упорядоченного мира. Вчерашние мысли, казавшиеся такими всепоглощающими, теперь предстали в ином свете — глупыми, мелочными, порожденными лишь обидой и саможалением. Но от этого легче не становилось.       Катя с трудом помнила, как нашла в столовой бутыль красного столового вина и решила залить проблемы. Как пробравшись под покровом ночи на кухню, отыскала твердый сыр и самолично порезала тот на куски, понимая, что эта закуска — её единственное яство в ближайшие часы. Но что было дальше?       Найдя взглядом то самое, что было так желанно — графин с водой — Катя подошла к столику, наливая воду в стакан и жадно припадая к нему губами. Вкус воды, невзирая на недавние опасения, казался просто божественным.       Дверь тихонько скрипнула, и в комнату вошел Оливье. Он был одет в домашний халат, его лицо было спокойным, но в глазах читалась легкая усталость. Он не выглядел сердитым, скорее, задумчивым.        — Доброе утро, мадемуазель Катрин, — произнес он мягко, подходя к ней и вглядываясь в лицо девушки. — Как Вы себя чувствуете?       Катя лишь покачала головой, не в силах произнести ни слова. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Страшно представить, что она творила вчера, и сколь неподобающим образом выглядит в глазах мужчины теперь! Причем во всех смыслах этого слова, ведь теперь вместо свежести на лице у нее лишь одутловатость, глаза наверняка красные, а кожа — сухая и бледная. Краше в гроб кладут! Она и в зеркало-то смотреть бы побоялась, не то, что кому-то на глаза попадаться. Особенно ему!       — Сносно, гос-… Оливье, — всё же отчего-то вновь решилась назвать по имени, пропустив титул, отчего на губах графа появилась мимолетная улыбка.       — Вчера Вы называли меня иначе, — с тихой грустью произнес мужчина, и, не успев услышать ответа, торопливо сказал, что сейчас лишь зашел удостовериться в её благополучном состоянии, и будет ожидать Катрин для беседы в столовой за завтраком.       Стоило Кате лишь подумать о том, как именно ей предстоит одеваться — а учитывая холод замка и нынешнюю моду, самостоятельно это сделать будет весьма проблематично — как в спальню вошла Амели, делая легкий книксен и открывая шторы, тем самым впуская в комнату солнечный свет.       — Доброе утро, мадемуазель Катрин, — прощебетала камеристка, широко улыбаясь и наливая в таз воду для умывания. — Ох, и напугали же Вы меня вчера! Уж думала посылать за святым отцом, как Вам плохо было вчера, свят-свят, обошлось!       Всё еще не очень хорошо соображая, о чем идет речь, Катя с удивлением посмотрела на камеристку и, чуть погодя, всё же решилась переспросить, о чем идет речь.       — Я понимаю, что Вам сейчас тяжело, — начала Амели, её голос был ровным и лишенным упрека. — Вчерашнее… Сплетни, мадемуазель, конечно, не очень хорошее дело, и господин Гримо нас бранит.       — Прошу Вас, Амели. Того, что я помню, слишком мало, чтоб воссоздать полную картину, и слишком много, чтоб жаждать выйти из этой комнаты: я наверняка сгорю со стыда…       Катя так и не привыкла принимать помощь при умывании и одевании, стараясь всё сделать самостоятельно, пускай после вчерашнего у нее была нарушена координация, а справиться с застежками корсета на спине самостоятельно было и вовсе невозможно. Она старалась сделать что-то, чтоб отвлечься от мыслей о собственных ошибках, которых в последнее время было слишком много. Огромный снежный ком ошибок, которые накапливались и грозились похоронить девушку под своим весом.       — Не скажу, что и сама всё знаю, но служанки и кухарка кое-что рассказывали, — сжалившись над Катрин, и всё же помогая той не запутаться в многослойных подъюбниках, начала рассказ Амели. — После того, как Вы вчера расстались с господином Оливье в столовой, Вы отправились на кухню, и, как я поняла, взяли бутыль красного вина и сыра, количества которого едва ли хватило бы для закуски. Я это узнала от кухарки, та сперва решила, что это Гримо, по распоряжению господина де Ла Фер, взял бутыль. Но тот по обыкновению берет на порядок больше. Ой, только уж Вы, прошу Вас, не говорите господину, что я так сказала…       Закончив с умыванием, Катя принялась надевать на себя, не без помощи камеристки, всю сложную комбинацию нижней одежды — и как только жили эти дворянки в семнадцатом веке?!       — Ну что Вы, я Вас не выдам, такие пустяки, — уверила Катя, видя, как камеристка поменялась в лице.       — До чего же Вы на него похожи-то, немыслимо, — с благоговением прошептала Амели, подмечая то сходство, которое Катя выявила для себя годы назад. — Так вот, продолжу, иду я по коридору, да и слышу шум из гостиной. Сложно было не услыхать, коль неподалеку проходишь: Вы плакали, кричали что-то и едва не разбили вазу. Я решила, будто в Вас вселился дьявол и тут же доложила обо всём господину Оливье, хотя, конечно, должна была рассказать управляющему, однако не сумела отыскать Гримо, да и испугалась сильно за Вас, мало ли, что удумали-то.       Двойные юбки, корсет и платье с лифом, имеющим несколько укороченную талию и широкие рукава с разрезами, сквозь которые просматривалась батистовая рубашка. Что ни говори, а в те времена знали толк в красивой одежде, даром что не особо практично.       — И что Оливье ответил на россказни о том, что в мою душу вселился дьявол? — не удержалась от шутки Катя, уже не зная, хочет ли она слушать эту историю до конца.       — Что следует заняться Вашим бренным телом, — отрезала Амели, на всякий случай перекрестившись. — Не стоит святотатствовать, мадемуазель Катрин, прошу Вас!       — Прости.       Катя подумала, что наверняка дальше граф, оценив её «состояние нестояния» попросту увел её в комнату, чтоб как следует выспалась. Возможно, при этом произнеся что-то о глупости её поведения.       — Позвольте спросить, мадемуазель Катрин, а что Вам ответил господин Оливье на Ваше признание в любви? — чуть помявшись, всё же спросила Амели, видя, как за пару мгновений девушка стала белее простыни, не в силах связать и двух слов от шока. — Перед тем, как господин Оливье выгнал меня, я успела услышать, как Вы признавались ему в чувствах. Уж простите, что лезу не в своё дело, но Вы ведь попросили рассказать обо всём, что знаю, и…       — Я этого не помню, — с грустью ответила Катя, оценивая свой вид в зеркале и понимая, что после произошедшего в каком бы виде она не предстала перед графом, ничего хорошего после её поступка ей не видать. «Я посмела признаться ему в своих чувствах?! Ему, графу де Ла Фер, в чувствах! Да кто я такая… Господи, он же меня возненавидит, ниже падать некуда, как же. Признаться в любви графу де Ла Фер, прекрасно зная и его отношение к женщинам, и своё непотребное поведение! Может, он поверит, что это пьяный бред, и не придаст этому значения? Он наверняка не стал бы оскорблять меня отказом, ведь он человек чести, но и отвечать точно не стал бы. Да, лучше сделать вид. Что этого вообще не было: проблем ему мало.»       Катя провела рукой по гладкой поверхности зеркала, словно пытаясь стереть с него не только свое отражение, но и воспоминания. Но образ оставался, настойчиво напоминая о слабости, о падении, видимых девушкой даже после того, как её облик начал напоминать человеческий вид, а о вчерашнем можно было догадаться лишь по мешкам под глазами, что, впрочем, было нередко и в обычные дни.       Понимая, что откладывать неизбежное дольше попросту невозможно, Катя, поправив прическу, направилась в столовую, зная, что её наверняка уже ждут. В этот момент она почувствовала, как что-то внутри нее начало меняться. Не резкий перелом, а тихое, едва уловимое движение, словно после долгой зимы пробивается первый росток.

***

      Когда Катя вошла в столовую, на столе уже стояли блюда, граф сидел за столом, а прислуга испарилась, словно её никогда здесь и не было: наверняка Оливье заранее обеспокоился тем, чтоб им никто не помешал.       Тихо присев за стол, Катя уже была морально готова к словесной порке, зная, что она вполне её заслуживает, а господин имеет на это полное право, однако лишь подняв взгляд и увидев в глазах мужчины искреннее беспокойство, а не праведный гнев, вспомнила, что до этого граф всегда был к ней чуток и учтив.       — Я прошу прощения у … — Катя замялась, однако граф, знающий девушку достаточно хорошо, понял даже невысказанное.       — Вашей светлости, еще скажите, — усмехнувшись, произнес Оливье, глядя на Катю, и так же не притронувшись к пище. — Проясним раз и навсегда, Катрин, Вам известно моё имя, и обращаться ко мне Вы будете именно так, а не по бесконечным титулам, подобно прислуге и помещикам, либо же по прозвищу, данному мне во время службы у Людовика Тринадцатого.       — Да, Оливье, — кивнула девушка, смакуя обращение. — Я прошу прощения за своё вчерашнее поведение, Оливье, и уверяю, что раскаиваюсь в содеянном, и более подобного не повторится.       — Если Вас интересует моё мнение на счет вчерашнего, то, на мой взгляд, это было не лучшее решение. Но я могу понять, чем оно было вызвано, и, признаться, в том есть и часть моей вины, — он сделал паузу, словно собираясь с мыслями и посмотрел на Катю. В его взгляде не было осуждения, лишь что-то похожее на понимание. «Я помню, как после истории с Анной… я тоже пытался заглушить свою боль. Это было долгое и мучительное время. И я понял одно: от себя не убежишь. От своих чувств, от своих ошибок, от своей боли. Единственный путь — это пройти через них. Понять их, принять и двигаться дальше.»       — Нет, мсье. Никакой Вашей вины в моём поведении нет, — покачала головой Катя.       — Мы могли бы обсудить всё вчера, и тогда, я уверен, вино осталось бы в целости, — ответ Оливье был шуткой на грани фола. — О, прошу Вас, не подумайте, что моё беспокойство вызвано винными бутылями или же опасностью разбитой вазы, уверяю, этот замок видал вещи и похуже в моём исполнении. Но могу признаться, что Ваше поведение стало причиной моего беспокойства.       Вспоминая прошедшую ночь, у Оливье перед глазами были опустошенные бутылки и одинокая, сгорбившаяся фигура хрупкой девушки, глядя на которую сам он чувствовал укол чего-то похожего на понимание. В его глазах покоилась тень былой боли, когда он вспомнил свои собственные ночи, проведенные в подобном забвении, пытаясь заглушить горечь утраты. Когда он подходил ближе, его шаги были тихими, чтобы не потревожить ее хрупкое состояние. В тот миг он думал о том, что иногда вино кажется единственным выходом, когда слова подводят, а сердце разрывается. Ему отлично было знакомо это чувство. Но он же не понаслышке знал и о том, что завтрашний день принесет ясность, а не туман от напитка.       Он не мог выбросить из головы воспоминания о том, как осторожно помог ей подняться: тело Катрин было тяжелым и непослушным. И пускай он знал, что разбираться с подобным мог бы — точнее должен — Гримо, Оливье чувствовал, как девушка вся дрожит, и не мог предоставить её на попечение кому-либо из слуг. Он нёс ее по коридору, освещенному лишь тусклым светом свечей, каждый шаг казался ему шагом в прошлое, в те времена, когда он сам искал утешения в подобной тишине и одиночестве. В спальне он уложил ее в постель, укрыл одеялом и, прежде чем выйти, задержался на мгновение, глядя на ее спящее лицо, искаженное следами слез и отчаяния. В его взгляде читалось не только сочувствие, но и некое обещание, что этот вечер, каким бы горьким он ни был, не станет концом, а лишь началом нового дня.       Отгоняя от себя мысли о прошлой ночи, Оливье продолжил:       — Не знаю, что из вчерашнего Вы помните, но я определенно благодарен вину хотя бы за то, что вчера Вы сказали мне то, что я никогда не услышал от Вас напрямую.       — Мои чувства столь очевидны, что я едва ли могла бы считать, что они станут для Вас сюрпризом, пусть я и понимаю всю их неуместность и невозможность, — зардевшись, как маков цвет ответила Катя, сглатывая ком в горле. — Впрочем, вчера Вы отчетливо дали мне это понять, так что можете не утруждаться в речах. Думаю, эту тему мы можем закрыть, Вы явно дали понять, что Вас это не интересует, и я буду уважать Ваш выбор.       Оливье не хватало слов от возмущения, стоило ем лишь приблизиться к теме, как на него уже обрушилась полная капитуляция, которую он не то, что не ожидал, но уж точно не жаждал.       — Картин, — настойчиво продолжил мужчина, чуть повысив голос. — Я прошу Вас выслушать меня, не перебивая. Вчера Вы сказали мне слишком много, но едва ли полностью поняли мои ответы. Поймите, Ваш порыв был вызван не страстью, а желанием сбежать, и, признаться, Вам это почти удалось. Только вот потерять Вас мне хотелось бы меньше всего на свете. Я не считал и не считаю Вас обузой, поцелуй — принуждением, а чувства — ошибкой, пускай и сам сейчас в них до конца не разобрался. И, предвидя Ваши цитаты из книги, знайте, что я тоже мог измениться за эти годы и во время общения с Вами.       Катя молча слушала, изо всех сил стараясь держать себя в руках и не расплакаться. Мужчина меж тем спокойно продолжал.       — Одна ошибка в учебе не стоит столь пылкой ненависти к себе, разъедающей душу. Сколько бы денег Вы не платили, это временно, как и всё в нашей жизни, и если судьба распорядилась так, то стоит искать выход, а не роптать на себя вновь и вновь. Единственное, о чем я хотел бы Вас просить, так это о том, чтоб Вы наконец позволили себе помочь, а не топили вину в вине.       Слова Оливье, сказанные так спокойно и без осуждения, неожиданно принесли ей облегчение. Возможно, он был прав. Возможно, от себя действительно не убежишь. И, возможно, этот новый день, каким бы трудным он ни казался, станет началом чего-то другого. Началом пути к исцелению, а не к саморазрушению.       Она медленно поднялась, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости. Комната, казавшаяся еще недавно чужой, теперь обретала черты убежища. Тяжелые шторы, скрывавшие от мира, теперь казались защитой, а массивные предметы мебели — якорями в бушующем море ее эмоций.       — Спасибо, Оливье — прошептала Катя, подходя к нему и не зная, имеет ли она право обнять; ее голос был хриплым и слабым.       Он встал, мягко беря Катю за руку, его прикосновение было теплым и успокаивающим. В его глазах она увидела не жалость, а понимание. Не осуждение, а искреннее желание помочь. Это было то, чего ей так не хватало, то, что она сама себе отказывала. Слова Оливье, его терпение, его непоколебимая вера в нее — все это начало пробивать брешь в стене, которую она возвела вокруг себя.       Она прижалась к нему, впервые за долгое время чувствуя, что может позволить себе быть слабой. Его объятия были крепкими, но не стесняющими, словно он давал ей пространство для дыхания, но при этом не давал упасть, принося с собой ощущение безопасности.       Катя посмотрела на еду — румяные булочки, которые казались такими простыми и домашними. Вчерашняя горечь начала отступать, уступая место чему-то более мягкому, более человечному.       Когда неожиданные, но столь необходимые объятия разомкнулись, и Катя наконец спокойно села за стол и попробовала выпечку, чувствуя как тепло разлилось по телу, принося с собой не только физическое облегчение, но и какое-то внутреннее успокоение, она поняла, что здесь и сейчас может быть спокойна. Румяные булочки, которые казались такими простыми и домашними, были в разы желаннее, чем когда-либо. Вчерашняя горечь начала отступать, уступая место чему-то более мягкому, более человечному.       Катя вспомнила слова Оливье:, понимая, что он прав. Этот путь будет трудным, но он будет ее путем. Путем к себе. Путем к исцелению. И, возможно, этот новый день, каким бы он ни был, станет первым шагом на этом пути. Шагом к свету, а не к темноте.