Внутри меня выл раненный зверь

Tired — Stone Sour Auf Kurs — Oomph! Климат сместился южнее, и вокруг нас разыгрывалась настоящая Северная зима. Давно уж их не видел. Давно уж не ощущал того самого мороза на своей коже, в своих легких. Очередной совместный с Робертом выезд — на сей раз на охоту. Я уже посмеивался, что командир меня «выгуливает». Но благодарен был ему безмерно — тот период пережил только его стараниями. Лес предгорья укутан в белый снег. Небо затянуто облаками. Солнце скрылось в дымке. Пока Роберт грузил дичь в машину, я спустился в мелкую низину. Там, у затянутой торосом реки, небольшой сгоревший храм. Обвалившиеся острые шпили. Рухнувшая местами крыша. Я сам не знал, зачем пошел туда. Просто искал. Подсказку, намек, следы. Что угодно. Неосознанно уже. Осторожно толкнул полусгнившую дверь. Та открылась с протяжным скрипом, и в лицо ударил ледяной сквозняк, густо пропитанный запахом гари, пыли и влажного камня. На застывшей грязи, припорошенные снегом следы от копыт, оставленные, может быть, оленем или лосем, забредшим сюда в поисках укрытия. Через обрушившиеся потолочные балки проникал свет зимнего дня, серый и резкий. Потрескавшиеся мозаики выглядели как уродские осколки. Некоторые из них облупились и покрылись инеем. Алтарь стоял у дальней стены — обгорелый, но все еще внушительный, — и над ним возвышалась скульптура Богини. Ее золотые волосы — единственный цвет в черно-белой картинке окружающего интерьера и пейзажа. В золотых волосах — цветы. Лицо, исполненное сострадания; из глаз скульптуры катились хрустальные слезы. Матерь стояла с распростертыми руками, словно готовая обнять каждого, кто осмелится подойти ближе. Часть скульптуры опалена огнем. Контраст между гладким мрамором и черными трещинами расползался змеящимися узорами по всему храму. У ног Богини валялись обломки чаши и потускневшие остатки ритуальных свечей. Подошел ближе, ощущая, как холод давит грудную клетку. Уцелевшая глиняная плошка привлекла внимание, и я поднял ее бездумно. А затем замер у алтаря, глядя в глаза Богини. Ветер завывал в обугленных проемах окон. Внутри меня выл раненный зверь. Выжигало под ребрами. Душило невысказанными словами. Препарировало мыслями, которые не мог себе позволить. Бессилие. Плохо понимал, чего хочу и что делаю: но поставил плошку под ногами Матери. Никогда не молился, не возносил песен; никогда не верил-то, быть откровенным. Но в тот миг отчего-то обернулся, ища остатки трав — хоть бы скрутку, хоть один чертов цветок. Хотя бы что-то. Но вокруг — следы пожарищ и разгулявшейся погоды. Я выдохнул почти спокойно, вынимая из кармана крайнюю самокрутку — табак растение, а значит тоже в каком-то роде трава; один хер, пойдет и так, — осторожно сломал ее, высыпая содержимое в плошку. Присыпал сверху снегом, чтобы дымилось медленнее. Поджег. А затем, точно от слабости, упал перед скульптурой на колени. Сжал зубы, глядя на Богиню в легком раздражении. Сердце билось в глотке. Мыслей в голове не было. Просто раскраивало грудную клетку. Секунда спокойствия обернулась ударом под дых — я согнулся, силясь удержать рвущийся вопль. — Один единственный раз в жизни. Один единственный раз в жизни пусть Небеса и все Незримые меня услышат, — прошептал, зажмурившись и сжимая пальцами ткань брюк на коленях. — Просто пусть будет жива, — прохрипел неопределенно, посылая слова в никуда. — Просто пусть выживет. Не важно где. Пусть выживет. Пусть живет. Пусть будет далеко отсюда, но живая, — поднял лицо. Голос срывался. — Убереги ее. Помоги ей. Ты, Змееволосая, кто угодно из вашей гребанной компании. Защитите её. Дайте ей сил… И от того, насколько всё это глупо и бессмысленно, задрожал. От того, что стою на коленях в разрушенном храме у безмолвного камня, пока вокруг мертвый холодный мир. От того, что шепчу бессвязные фразы в пустоту. От того, что вообще что-то чувствую, от того, что всё еще жив. Разозлился. Меня топило отчаяние. Я захлебывался своей слабостью. Рывком поднялся, выходя их храма, даже не обернувшись к скульптуре. Стиснул зубы. В пекло. И только вынырнул обратно в лес, как тут же обмер: невдалеке стоял Роберт, опершись о дерево, и перебирал четки. Я был практически убежден, что командир видел. Что заглянул в храм и застал меня в худший из моментов. — Сборт? — произнес осторожно. Роберт поднял на меня глаза. — Я… — и оборвался. — Пошел по следам проверить, не зашел ли в храм лось, — подсказал командир негромко. — Идем. Время выдвигаться, — и Роберт развернулся, устремляясь по натоптанной нами тропе. Я поплелся следом. Сборт не произнес ни слова. Ни тогда, ни позже не заикнулся о том моменте. Ни разу не вспомнил мне сожженного храма в утопающем в снегу лесу. Но в тот вечер, перед тем, как сесть в машину, снял четки со своего запястья и вложил в мою руку.