-1-

      За горами высокими, за долами широкими раскинулось среди леса заповедного Озеро-Серебрень. На одном берегу озера — царство царя Степана, а на другом — край заповедный, чаща непроходимая. Мало кто знает, что там — в чаще, школа чародейская. Изучают там дарования юные науки колдовские, потаённые. Со всем старанием изучают и прилежанием.       Хотя, это уж у кого как получается. Бывает стараешься, стараешься, прилегаешь изо всех сил — а не выходит! Хоть плачь. Плакать Лизавета, понятное дело, не собиралась, но ко второму заходу на сдачу зачёта по водной анимагии готовилась с усердием. В библиотеке сидела, по ночам свечками коптила — стыдоба же, на выпускном курсе зачёт провалить.       Но вот легко в тварей водных оборачиваться не давалось ей. Прямо тоска какая-то. Может, не её это? Лиза легонько взмахнула рукой и мигом обернулась в птицу. Желтогрудая пичуга шустро выпорхнула в открытую форточку, поскакала с ветки на ветку, забралась в резную кормушку, зёрна поклевала, других синиц, настоящих, послушала. Звонкий пересвист их стал понятен, как речь людская. Одна вон возмущалась, что ветку её любимую заняли, другая отливом своих перьев хвасталась. Те и впрямь были ярче, чем у остальных. Лиза щебетнула в ответ, искренне восхищаясь оперением, и вернулась в свою комнатку. Перекинулась обратно и со вздохом захлопнула окно. Ну, в пернатых же легко превращается! И с водой получится!       Обязательно! — убеждала себя, когда учитель Драгомир велел у озера построиться.              Будущие анимаги послушно выстроились в шеренгу. Кто-то в волнении озирался по сторонам, кто-то перешёптывался с соседом, но тихо, чтоб учитель не услышал.       Был учитель в солидных летах, а потому нетороплив — прохаживался по бережку туда-сюда, вытаптывал в снегу дорожку тёплыми сапогами, полами шубы бобровой следы подметал. Пассы руками делал, а после говорил нараспев и посохом по земле стучал — колдовал. Чтоб ключи подводные открылись и воду у берега прогрели.       Мороз меж тем кусался за нос и щёки, заставляя тереть их варежкой, что и делала Лизавета, притоптывая на месте. Зря валенки не надела, не подумала, что у воды так холодно будет.       — И сдалась нам эта анимагия, — пробурчала Велеслава, тоже притоптывая и пряча нос в пушистом белом воротнике. — Никогда мне в голову не придёт рыбой оборачиваться. — Фу. Скользкие и тиной воняют. Пусть Лизавета её и недолюбливала, за вечно задранный нос и фырканье, но сейчас готова была согласиться: и правда, зачем? Время только тратить и зад… ноги морозить. Но учитель бурчание услышал, пальцем в их сторону ткнул.       — Настоящий чародей должен быть как рыба в воде, как птица в небе! Всё уметь, ибо не знаешь, когда и какое умение пригодится.       — Ага, как жаба в болоте, как таракан за печкой, — шёпотом продолжил Макар. — Лиз, так чего, пойдёшь со мной на праздник? Йоль же. Он держал руки в карманах короткого тулупа, а потому попросту легко толкнул девушку локтем.       Лиза недовольно покосилась на парня. Не, совсем так уж — это он зря. Вот хоть Василису если вспомнить, анимага. Она — легенда. Из лягушки в царевну и обратно — уметь надо! Да и в целом история прелюбопытная. Поговаривают, даже Драгомир в ней засветился: и зверем, и птицей, и рыбой. И вместе с обычным человеком в напарниках одолел лютого тёмного колдуна, который и волшебный, и людской мир кошмарил не одно столетие. Так-то.       — Нет, — ответила Лизавета тоже шёпотом и отошла, чтоб не толкался. — Я не пойду. У меня из-за этой пересдачи столько долгов накопилось, страсть. Три свитка не дописаны. И вообще.       — Чего-о? — сердито нахмурился Макар.       — Того-о, — проявила женскую солидарность Велеслава, а скорее просто ехидничала. — От ворот поворот тебе, Макарушка.       Дальше разговор пришлось прервать, потому как помощник учителя принёс ларец с зельем, и все потянулись на мостки причала.       — Тулуп с рукавицами оставляете на лавке, обувь рядом. Мы на вашу одежду сейчас греющие чары накинем, чтоб не промёрзла. Зелье выпили, заклинанье про себя повторили, и в воду! — напутствовал Драгомир, доставая из ларца, что держал помощник, матовую склянку.       — Всё слова помнят? — окинул учеников своих строгим, внимательным взглядом и легонько махнул рукой в сторону шептавшихся ранее беспокойных девиц. — Тогда начнём. Велеслава, ты первая.       Пробежалась девушка по доскам быстро, и в воду нырнула почти без брызг — ряпушкой серебристой . Миг — и скрылась в глубине.       — Подходите, не задерживайтесь, — подбадривал учитель.       Лизавета обошла двух человек, чтоб встать подальше от Макара, запуталась было в рукавах, споткнулась, когда сапоги стягивала. Раскраснелась пуще прежнего, особенно когда помощник учителя, сам прошлогодний выпускник, ей подмигнул.       Ой, мамочки, — пробежалась по холодным доскам. Так и заклинание перепутать немудрено, как в прошлый раз. Но вроде всё верно сделала — не вытолкнула её водная гладь, расступилась и приняла.       Только огляделась, как сверху плюхнуло — следующий ученик нырнул. А вода вокруг бурлила пузырьками от творящегося волшебства. Изогнувшись неловко, Лиза скользнула в сторону, подальше от суеты. А то вон их сколько — карасей да окуней — плещется, хвостами друг друга лупят. Даже карпы имелись. Те, конечно, помощнее, и хвосты у них побольше.       Лиза закатила глаза и отплыла подалее. Откуда в них столько радости от чешуи и плавников? Не лучше ли птицей в небе летать? Хотя чего уж там, сделал дело — гуляй смело! В смысле, возвращайся в свою уютную, тёплую комнатку. К тому же задание учитель не сложное дал: найти рыбью стайку и примкнуть к ней, чтоб за своего приняли. Приплыть с ними к Черному Мысу и показаться Драгомиру на глаза. Самое главное — середину озера не пересекать! Заслон там магический, невидимый — от людей, чтоб на этот берег проникнуть не могли. Не заметишь, туда-то он пропустит, а обратно нет. Кружным путём возвращаться придётся, по берегу.       — Ого! Да ты щука! — с восторгом закрутился вокруг неё краснопёрый окунь Федька. Но Лизавета только недовольно покосилась на него и, деловито вильнув хвостом, устремилась на глубину.       Щука! Вот же невезение! Где ей в этом озере стаю (!) щук найти, да ещё уговорить их на заплыв. Хотела эпично шлёпнуть дланью по челу, да не вышло. Плавники короткие, а морда длинная — не достали.       — Лизка, а Лизка! — догнал её в темной воде Федор, куснул за плавник. Больно! Лиза возмущённо клацнула зубами, да вовремя вспомнила, что хищница, притормозила. А однокашник всё не унимается, дёргает за хвост. — Ну, Лизка! Когда ещё карась щуку погоняет? И хохочет. Весело ему!       — Совсем дурак? — откуда ни возьмись вынырнул здоровый серебристый судак.       — Обзываешься? — разозлился Федор, узнавая в здоровой рыбине Макара. — Если здоровый, то всё можно?!       От такой наглости даже Лизавета опешила и только хотела возмутиться, но тут Федор карась кинулся в драку на судака Макара. Того от удара повело в сторону, и он всей мощью налетел на Лизу. Только и успела, что плавниками, кувыркаясь, дёрнуть, как её стремительно утянуло течением.

***

      Снова братья не взяли Емелю с собой на торг. Не то чтоб ему шибко хотелось в базарной давке толпиться — не любил он шуму и гаму. Но ведь слово не держат! Отец завещал поровну всё поделить, друг дружку не обижать. Вместе держаться, как в доброй семье заведено. А эти что — шушукались чото в сенях, сами себе. А потом говорят: ты же не любишь затемно вставать? Мешки тяжёлые в телегу таскать? В дороге трястись, на торге кричать, покупателей зазывая? Так оставайся! На печи грейся вдоволь. Жёнам нашим только по хозяйству помоги, коли попросят.       И вроде заботятся, а всё одно обидно. Дурят ведь, хоть он и не знает, в чём именно. Вот Емеля и насупился. От каши отказался, залез на печь подремать. Так ведь не спится-то! С голодухи. А тут невестки просят, ласково так: «Емелюшка, принеси водицы? А мы пряников испечём, тебя угощать станем. Принесёшь? А дров наколешь?»       Два раза отказался, на третий сдался. Ладно. И лежать скучно и пряников охота. Медовых. Взял вёдра, коромысло и вниз, к озеру отправился. А то у колодца в такую пору соберётся молодух — засмеют, что мужик за водой таскается. Хорошо у озера, тихо. Красиво — гладь водная серебрится, берега снежным покрывалом укутаны, лес кругом стоит, охраняет. Прорубь за ночь ледком прихватило, но не шибко — Емеля коромыслом постучал и готово. Зачерпнул ведром водицы, потянул на себя и чуть его не выронил. Вот крику было от невесток, утопи он ведро.       — Мать честная, — наклонился над прорубью, где на боку качалась крупная рыбина. — Это я что, щуку коромыслом зашиб?       Хотел пальцем ткнуть да поостерёгся в воду ледяную свалиться. Завёл ведро тихохонько, поддел и вытащил.       Ошалев от неожиданности, смотрела Лизавета, как огромное небритое лицо изумленно хмурилось над ней, будто радовалось чему и само в это не верило.       — Ух ты! — такие же огромные, как лицо, ручища потянулись к Лизавете. Хвать.       Мгновенно пришедшая в себя Лиза громко взвизгнула и отчаянно забилась в ведре, высокими фонтанами разбрызгивая воду. Извернулась. Хлесь хвостом по курносому носу! Хлесь второй раз. Вывернулась из горячих рук и стремительными рывками пошлепала обратно к проруби. Быстрее. Быстрее! Вот же! Не везет так не везет! Попыталась оглянуться — гонится за ней небритый? догоняет ли? — но получилось только глазами повращать. Вроде не слышно! И ещё быстрее зашлепала к воде. Домой! Домой!       — Шустрая какая! — хмыкнул Емеля, сдвинул шапку на лоб и задумчиво почесал затылок, наблюдая, как здоровенная щука хлещется в снегу почти на одном месте. Того и гляди убьётся. Усмехнулся. — Только бестолковая.       Вздохнул. Забрал перевёрнутое ведро, зачерпнул из полыньи воды вполовину и шагнул к рыбине.       — Куда торопимся? — склонился низко.       — Домой, — зло клацнула зубами Лизавета и тут же испуганно захлопнула рот.       — Ага, — с довольным пониманием кивнул Емеля. — А дом у тебя где?       Лизавета замерла, даже глазами вращать перестала. Парень тоже не двигался, застыл над ней истуканом и рассматривает! Внимательно так! Вот же! А плавники-то уже подмерзать начали. И в голове как-то нехорошо, мутнеет всё и в сон клонит…       Емеля отмер первый, потому как если продолжать, толку из этой щуки будет разве что уха. А уху он на той неделе ел. Ловко подхватил засыпающую рыбину и осторожно опустил в ведро. Щука встрепенулась, высунула длинную морду из ведра. Однако молчала — замаялась видать. Коромысло перекосило, второе-то ведро он до краю набрал, но ничего. Емеля и не заметил, так домой поспешал — шутка ли! Дар у него прорезался, чародейский. Язык рыб понимать начал. Может, и воробьи на рябине чего щебечут поймёт? Остановился даже, прислушался. Нет, не понять. Ну да, не всё сразу, надоть сначала рыбий язык выучить, потом легче наука пойдёт.       Чародеем как заделается, забогатеет. Дом себе построит добротный, чтоб печка поболее. Да что там дом — терем! Сапоги новые справит, сани с меховым пологом, и… чего ещё-то? Задумался, чуть с горки кубарем не покатился. Так, а щуку куда? В избу нельзя, невестки быстро её гречкой нафаршируют. В дровник — вода замёрзнет, и рыбина с ней, на том наука и кончится. Во, к бурёнке под бок, там тепло — оставив одно ведро у крыльца, засеменил Емеля к дверям сарая.

***

      Как ведро трястись перестало и шаги стихли, Лиза высунулась из воды. Укачало её знатно. Шаг у парня лихой, размашистый, вот и болтало Лизу в ведре на коромысле будто на качелях. Всю дорогу она лихорадочно вспоминала оборотное заклинание, но в голове пусто было, словно веником всё начисто вымели.       Это от стресса. Это от стресса! Лизавета, успокойся! Красноватые плавники наглаживали белёсое брюшко. Безрезультатно. Только есть захотелось. А заклинание так и не вспомнилось.       — Аа-а-а! — в голос разревелась чародейка, отчего бурёнка в стойле испуганно тряхнула головой и забрякала колокольчиком. — Учи-и-итель! Ма-а-ака-а-ар!

***

      Не был бы Макар рыбиной сейчас — точно воды нахватался. Потому как со всей мочи крыл судачьим ором шалопутного Фёдора, что драку на зачёте учинил.       — Совсем с плавниками поссорился? Нам задание выполнять надо, отцепись!       И хотел было наподдать мелкому карасю всей массой тела, как увидел, что щуку утягивает в сторону течением.       Сильный маг Драгомир, мощно ключи подводные пробудил.       — Лизавета! Лиза! — бросился следом. — В сторону сдавай! Тебя сейчас за середину утянет!       Где там — не услышала его щука, закрутило её, завертело — с глаз скрылась.       Упустил, — борясь с тревогой, спешил следом Макар.       Замер было, когда понял, что над ним не небо потемнело, а слой льда солнца свет преломляет. На другой стороне озера они уже, значит.       — Ничего, главное, чтоб жива-здорова. Выберемся.

***

      Весь день, с самого утра, в царских палатах царила суматоха, да такая, что сам царь схватился за голову и тихонько покачивался на троне. Это ж надо. Целое царство ему подвластно, а дочь родная — нет. Светопреставление какое-то, а не знакомство с женихами.       — Няня! Ты ноги его видела? Не ноги, а вички из пузыря торчат?! Кривые и тонкие! В полосочку! — в звонком девичьем голосе звучала неприкрытая насмешка и даже будто жалость. — А лицо! Лицо-то! Да у нас любой стрелец его статней и красивей будет!       — Ну, любой стрелец не королевских кровей, дитятко, — увещевала разбушевавшуюся царевну Марью старая няня.       — Ой, а этот прям владыка мировой! — с нарочито громким смешком фыркнула Марья. — Ходит как петух, важный, хвост распушил. А всё его королевство — в три двора. Сказывали мне про него. Это не он нам, а мы ему нужны.       Царь Степан медленно стянул с макушки свою царскую шапку, расшитую золотом и каменьями драгоценными, и бессильно уткнулся в неё лицом. Пятого! Пятого жениха заморского со двора прогнала. Да как же не поймет его дочь непутевая, единственная, что он не мужа ей ищет, а будущего правителя для царства ихнего.       Но вот именно это царевна Марья и понимала вполне себе отчетливо, а оттого и сердилась пуще прежнего. Неужто нет никого надежного поближе, что ж всё хворых этих из-за моря звать? От переполнившей сердце досады в палатах стало Марье душно. Даже распахнутое настежь окно не помогало. Надо подышать, голову проветрить, а потом с батюшкой потолковать обстоятельно. Накинув на плечи из белоснежного меха шубу с широкими рукавами, царевна выбежала со двора. Так быстро, что престарелая няня угнаться не успела, а пока с перепугу сообразила послать стрельцов вперед себя, царевны и след простыл.              Свежий снег хрустел под красными сапожками, морозные серебряные узоры на расшитой шубе ярко сверкали на зимнем солнце.       — Ой, царевна, стойте-стойте! — раздались громкие женские крики. — Тонко там!       Поздно услышала их Марья. Ледяная корка, стянувшая старую полынью, опасно захрустела и треснула. Царевна только руками всплеснула, вскрикнула громко, и в ледяную воду провалилась.       Выскочили к реке стрельцы, услыхали крики бабьи перепуганные. Бросились было на выручку, да так и замерли в изумлении. Царевну их, целехонькую и живёхоньку, только мокрую чуток, у разбитой полыньи держал на руках крепкий статный парень. Из одежды на нём — одни насквозь сырые портки, уже ледяной коркой от мороза прихваченные.       Макар бережно опустил свою нежданную ношу на ноги и опасливо, с прищуром, глянул на бегущих к ним стрельцов.       — Вот и отпраздновали Йоль, — клацнул зубами от холода.