В диапазоне между зимой и счастьем

      Отряд покинул временную базу, а мы с Борисом остались.       Здесь, в Роткове, вдвоём. Он иногда предлагает тоже бросить всё и сбежать: не в Оксфорд — в любую сторону, куда бы мне захотелось, но я вижу в его глазах ответственность за этот городок, и выбираю оставаться в бесконечной, бескрайней, как будто бы вечной зиме. Только диапазон жизни теперь стал иным: в нём появилось счастье.       Вспоминаю, как вообще вышло так, и мысли эти греют, будто тонкая, но тёплая шаль, которых у меня теперь в избытке.       Когда пришло время уехать, я вдруг ощутила такую пустоту, какой раньше не было. Будто отрывали с силой, с мясом и кровью от чего-то родного, пусть этот город оставался мне чужд всё время нахождения в нём, холоден и почти всегда жесток. Анна складывала вещи, а я выскользнула за резные двери поместья, побрела на площадь, чтобы проститься с холодными улицами, давно погибшими фонтанами и куполами, что стремятся к небу.       — Лэйн!       С Борисом случайно увиделись возле поворота в заулок, где он впервые выручил меня, погнав прочь старого торгаша. Каждая встреча с ним до этого наполняла странным трепетом, я заслушивалась голосом, а в себе находила нечто давно утраченное, будто пробуждалась от долгого, но беспокойного сна. В тот же момент всю меня от края до края заволокло глубокой беспросветной тоской.       — Мы уезжаем, — сказала я. — Нужно прощаться.       Борис качнул головой, мрачнея, спросил:       — Далеко?       — В Оксфорд, там база.       — Жаль.       Мы стояли с ним и смотрели в глаза друг другу — два незнакомых, чужих человека, и я вдруг явно поняла, что хочу остаться. Мне нет места в мире, у меня нет дома, родни, воспоминания и те относительные, а Ротков меня принял — скупо, без радушия, но принял и позволил здесь кое-как жить.       — Не хочу. — Делиться этим я не собиралась, но и промолчать не смогла.       — Останься, — уверенно предложил Борис, и это показалось одновременно насмешкой и сущим безумием; как я выживу без отряда в огромном обветшалом поместье. — В моей усадьбе места хватит.       Я грустно улыбнулась, пряча озябшие ладони в карманы пальто.       — Тебе тоже нужно книги расшифровывать? Кем я там буду?       — Моей гостьей. — Над ответом Борис не размышлял ни секунды. — А если захочешь, назову тебя своей женой.       Разом сделалось жарко, щёки заалели, губы приоткрылись от неожиданности, от вихря мыслей, что пронеслись в голове. Остаться. С Борисом. Гостьей или женой.       — Пойду. Пора. Прощай, Борис.       В момент стало страшно, я попятилась назад, едва не сбивая с ног женщину с корзиной, но сильные руки удержали меня от падения — и спасали потом так же ещё не раз. К широкой груди оказалась близко-близко, втянула запах леса, смолы и пороха глубоко-глубоко, и впервые за всё время поняла, что дома.       Только всё равно убежала, а Борис на прощание крикнул в спину, что будет ждать, если передумаю. И я передумала. Сказала Дмитрию, от злости скрежетавшему зубами, не понимавшему, как, почему, вопрошавшему, что ему теперь делать.       — Скажи, что умерла! — Я всплеснула руками, мечась по его кабинету. — С собой покончила, насмерть замёрзла или отродью попалась. Но я не поеду, генерал, никуда не поеду!       Он ударил кулаком по столу и отвернулся.       А Анна вот поняла. Улыбнулась печально, посмотрела тоскливо, а потом обняла и сказала, что если выживем, то обязательно хотела бы встретить меня ещё раз.       — Никто не заслужил сойти с ума от этой проклятой книги, — припомнила она рассказанное мною же воспоминание. — Будь там, где тебе лучше, и береги себя.       И в итоге я действительно осталась — в опустевшем и разом притихшем поместье, слушая вой метели за окнами. Осталась с чьей-то обидой и непониманием, с презрением, с осуждающим взглядом. И с тихой грустью тоже, и с незаметно тронутыми пальцами, и надеждой, что всё со мной здесь будет в порядке. И им всем сама пожелала счастья.       Я сидела, долго смотрела на неразожжённый камин; потом, когда уже совсем стемнело и тусклые звёзды затянуло плотными тучами, пробираясь через наметённые гурьбы снега, пошла к охотничьей усадьбе Бориса Романова — стать ему гостьей, а однажды, возможно, женой.       Только «однажды» ждать не пришлось — едва завидев его, спускающегося с крыльца с керосиновой лампой в руке, кинулась на шею, получила ответное объятие, а после и то, чего так давно жаждала, но не признавалась, — бесконечно трепетный поцелуй. Лампа упала, погасла, мы стояли там долго — вокруг кружил белый снег. Потом Борис кормил меня тёплым ужином, подливал в чашку горячий чай и смотрел — так нежно и искренне, что все сомнения и страхи исчезли раз и навсегда.       — Доедай, — погладил он меня по не успевшим согреться пальцам, — я пока проверю камин в спальне, ляжешь там.       — А ты?       — А я останусь в кабинете.       Я отрицательно покачала головой, потянула его к себе, опять целуя, и камин той ночью — как и многими другими после — был нам не нужен.       Дни наши не то чтобы насыщены событиями. Борис, как и прежде, охотится, разделывает мясо — однажды я вызвалась помочь и едва не упала в обморок. В общем, с того момента это только его дело, я больше не пробую. Время от времени выбирается в город, контролируя, как там справляются местные, — он им нужен, даже необходим. Я же чаще маюсь от скуки: всего-то и делаю, что чищу двор от снега, если вдруг наметёт, чуть прибираюсь и изредка готовлю обед. Нужно признать, сам Борис с готовкой справляется куда лучше, но иногда мне сильно хочется его порадовать, тогда вытаскиваю немного потрёпанную книгу с рецептами русской кухни и пытаюсь колдовать с подручными средствами. Чаще же просто читаю что-то из библиотеки — благо, она поистине огромная и на разных языках, — и слежу, чтобы огонь в камине не гас.       С работой в Роткове туго. Нужно трудиться руками на холоде — этого Борис не позволяет, даже слышать о таких предложениях не желает, — а нехитрые места уже заняты местными. Каждый раз, когда завожу эту тему, Борис просит подождать до тепла — вот только наступит ли это тепло, не знаем ни он, ни я, ни заброшенная метеостанция в паре десятков километров от города. Но я всегда киваю, а через пару дней начинаю по новой — неудобно сидеть на его шее, пусть и очень приятно.       Так и тянутся дни, недели, месяцы. С момента отъезда ребят их прошло целых два, и иногда я даже грущу, но тоску скоро разгоняет Борис. Он щекочет меня по рёбрам, водит кончиком носа по шее, целует нежно и трепетно, и всё сразу становится здорово — снег за окнами ярко блестит.       «Книгу Апокалипсиса» я вернула Дмитрию на прощание, отрезая тем самым прошлую жизнь, оставляя старую часть себя затерянной среди пожелтевших страниц, начиная не просто новую главу — второй том.       — О чём опять задумалась? — спрашивает Борис, заходя в нашу спальню, становится за моей спиной, опуская большие ладони на ключицы, и тоже смотрит в окно на удивительно ясное небо без единого облачка.       Я жму плечами. Правда, не знаю, о чём думаю. Обо всём и ни о чём одновременно, о прошлом, настоящем и чуточку будущем, которое пока скрыто за снежной пеленой. Но к счастью мы сейчас всё равно ближе, чем к зиме, и это, безусловно, радует.       — Погода сегодня хорошая. — Борис наклоняется и целует меня в висок. — Может, прогуляемся к озеру?       — А давай, — с энтузиазмом отзываюсь я. — Мы давно не гуляли. Только без ружья, пожалуйста.       — А если заяц? — щурится Борис.       — Пусть сегодня будет его второй день рождения. — В ответ хихикаю.       — Ладно уж. — Он соглашается и подаёт мне руку, чтобы помочь встать с кресла.       Мне эгоистично нравится, что, несмотря на все тяготы существования в постапокалиптическом мире, Борис сохраняет в себе аристократизм, выправку, стать. Он будто не из этого времени, ему бы подошли пышные императорские балы и мундир с наградами, вороные лошади и светские беседы об искусстве и поэзии, в которых каждое слово изысканно выверено; место, где взгляды полны глубоких смыслов и загадок, скрывающихся за неярким светом свечей и переливами дорогих тканей, потраченных на платья именитых дам. Но на деле есть только прозаичная и заурядная необходимость выжить среди затянувшейся зимы и я.       И кот. Да, с нами с недавних пор живёт кот. Прибился скоро после того, как уехал отряд: холодный, голодный, тощий бедолага, — но при ближайшем рассмотрении оказался белым красавцем, который громко мурчит и предпочитает спать на постели в ногах. Борис сначала такому соседу не обрадовался, сказал, что отнесёт в город, пристроит куда-нибудь, где могут завестись мыши, но быстро сдался под двумя умоляющими взглядами: моим и кота. Мы назвали его не сильно оригинально — Снежком, по цвету шерсти. Снежок быстро освоился и нашёл любимое занятие: контролировать, как Борис управляется с разделкой подстреленного зверья, — там всегда перепадает кусок-другой.       Жизнь наша довольно простая, но, может, тем и хорошая. В ней нет излишеств и соблазнов, мы чаще в отдалении от других — спрятанные в охотничьей усадьбе, куда добираться мало кому захочется. Мы есть друг у друга — и кота, разумеется, — и Борис часто повторяет, что теперь обрёл смысл и жизнь, а не просто существование в будничной рутине.       Я всё сильнее проникаюсь этим местом и размеренным ритмом, нахожу в обыденном нечто большее. Замечаю, как прекрасно редкое солнце, пробирающееся утром через занавески и раскрашивающее светлые стены нежным золотистым светом, искренне радуюсь, когда Борис приносит невесть откуда немного кофе — он горчит и кислит одновременно, но в этом мире на вес золота. Мы завариваем его утром и пьём обязательно вместе, а кот сидит рядом, намывая лапы, и, кажется, догадывается, как мы счастливы.       Здесь время словно замерло, и каждое слово наполняется особым смыслом. Мы не говорим о наших мечтах, не строим планы, мы — созерцатели, впитываем кожей медленную жизнь и друг друга. Мгновения обращаются истинной ценностью, и я понимаю, что именно в этой простоте и заключается суть подлинного счастья. Мы есть, мы рядом — и это главное.       Собираемся под пристальным взглядом прищуренных кошачьих глаз — они цвета яркой молодой листвы, и Борис говорит, что мы со Снежком этим похожи. Только я всё равно запасной хозяин, пусть и спасла бездельника от переезда в Ротков, — урчать он предпочитает, растянувшись на широкой мужской груди.       Открываю деревянные створки, отчего они легко скрипят, и оборачиваюсь, слушая, как Борис бурчит, что снова нужно смазать петли. Сама же вспоминаю Анну добрым словом: уезжая, она оставила мне почти всё своё вещевое добро, и теперь можно одеваться не только тепло, но и красиво.       Бросаю на спинку кресла, в котором сидела минутой ранее, топ и свитер, затем — плотные брюки и шерстяные носки. Расстёгиваю пару верхних пуговиц домашней фланелевой рубашки, снимаю через голову, а Борис тянет меня к себе. Ведёт пальцем вдоль позвоночника, смотрит в глаза, и в них без слов всё понятно. Я наполовину обнажена, прижимаюсь к нему ещё ближе, и соски от соприкосновения с чуть шершавой тканью его кофты мгновенно твердеют. А когда Борис накрывает своими губами мои — всё совершенно теряет смысл.       Кот соскакивает с кровати, стуча когтями о пол, издаёт недовольное «Мяу» и удаляется, а мы занимаем его место. Неотрывно целуемся, скидывая одежду, друг друга касаемся — нам всегда мало. Постель под нами прогибается, подушки падают — эти чувства для меня за гранью реальности, где-то за полярным кругом, ближе к звёздам, трогая северное сияние.       Я не помню, любила ли, не знаю, как правильно, но с Борисом точно уверена — это любовь и есть. Глубокая, честная, сознательно выбранная. Она буквально отвоёванная у силы, что темнее ночи и злее голодных волков. И она — вся моя.       — Люблю, — шепчу Борису на ухо, пропуская между пальцами золотистые волосы, опускаю веки.       — Люблю, — вторит он тут же, толкаясь сильнее, обнимая ещё крепче, как будто желая впечатать меня в себя; и разве я против?       А потом мы лежим, переплетая пальцы, и смотрим в глаза — они никогда не лгут.       — Может, не пойдём гулять? — перекатываюсь на живот, укладывая голову Борису на плечо, и лениво болтаю в воздухе ногой. — Будем лежать так до обеда.       — А если там всё-таки заяц? — снова спрашивает Борис, посмеиваясь.       — Ты обещал не трогать сегодня зайцев!       — Ладно-ладно. — Он убирает мне за ухо светлые пряди и гладит по щеке. — Но всё равно пройдёмся, когда ещё такая погода будет.       Я с ним соглашаюсь; но из постели вылезать не спешим — целуемся, друг другом упиваемся, наполняясь теплом, а солнечные блики путаются в волосах. И даже отбросив наконец одеяло, никуда не торопимся: хочется продлевать такие моменты, сохранять их, запоминать, записывать, они на первый взгляд простые, но очень важные.       На улице морозно. Слишком резко тяну воздух в лёгкие, и он будто царапает изнутри, щиплет. Холодом колет щёки и лоб, и я их растираю, перескакивая с ноги на ногу, пока Борис запирает на все замки дверь.       — Как-то слишком холодно, тридцать градусов точно, — комментирует он, убирая звенящую связку в карман пальто, и подаёт мне локоть, прежде чем начать спускаться с крыльца. — А может, и ниже. Наверное, зря я это придумал.       — Мы недалеко. — На мне слишком много слоёв одежды, чтобы вот так просто сдаться.       К тому же природа — необычайно красивая. Вокруг тишина и спокойствие, всё будто замерло в наслаждении; воздух прозрачный, чистый, звуки отчётливые — снег громко хрустит под каждым шагом. Деревья и кусты в сказочном инее, небо — яркое-яркое, и я щурюсь, подставляя лицо солнцу.       Мы с Борисом проходим по мостику перед усадьбой и сразу же попадаем в лес. Словами не передать, какой он волшебный в большой мороз, — хочется рассматривать каждую заиндевевшую веточку. И я смотрю, жадно, будто раньше не видела, желая бесконечно улыбаться.       Держусь за Бориса крепко, боясь увязнуть в снегу. Вчера к вечеру разгулялась метель, прогнав нас со двора, и сегодня всё в сугробах, однако идти не очень далеко — минут десять всего, но сейчас они увеличиваются в два раза. В какой-то момент Борис предлагает вернуться, однако я отрицательно качаю головой — и мы продолжаем пробираться к озеру.       Скоро получаем награду: пейзаж будто сошёл с холста в музее. Солнце искрит, снег блестит и светится, величественные ели подпирают верхушками кристально-чистое небо, к которому вдалеке тянется белый-белый дым от печей в Роткове. Мы немного смотрим, любуемся и неспешно идём по кромке между озером и лесом. Говорим — нам всегда есть о чём: сначала о красоте морозного дня, потом Борис начинает рассказывать про китов, которых видел когда-то давно во время путешествия на Камчатку, да так интересно, что дух захватывает. Из губ вырываются облачка пара, но тут же растворяются в небытие.       Мне нравится слушать больше, чем говорить. Особенно Бориса. Ему бы пошло быть преподавателем университета или, может, политиком, но «мой охотник» тоже звучит хорошо. Я уже привыкла к запаху пороха, когда он возвращается из леса, и к металлическому практически тоже — но его Борис спешит поскорее смыть с рук и передника, чтобы мне опять не сделалось дурно. Ума не приложу, как когда-то работала на военной базе.       Воспоминания не вернулись до конца, я собираю их по крупицам день ото дня, но не тороплю. Иногда вспоминаю детство или что-то с работы на «Сибири», иногда это школа, иногда — уже взрослая жизнь в Северной Каролине. Однако всё равно то, что происходит со мной сейчас, в настоящем времени, — гораздо ценнее.       Я так заслушиваюсь, что не замечаю, как Борис трогает пышную еловую ветвь над моей головой, слегка встряхивает, и снег летит вниз, окатывая белой холодной пеленой с головы до ног.       — Ах ты!.. — только и выдыхаю, но не от негодования или злости, исключительно неожиданности. — Ты!..       Борис смеётся, заливисто, весело — совсем по-ребячьи, мальчишески, будто дёрнул понравившуюся девочку за косу. И мне нравится он таким ещё больше: изгнавшим своих демонов, отпустившим прошлое, не держащим себя в кем-то надуманных рамках. Он отряхивает моё пальто и шапку, а потом бежит прочь, не прекращая смеяться и оглядываясь, и я пытаюсь догнать.       Наш свидетель лишь лес: качая обнажёнными ветками, он подглядывает и подслушивает, а мы мчимся вперёд, и белому нет ни конца ни края. Так хорошо и так весело, так свободно, так просто, понятно и счастливо. Так легко дышится, что голова кружится, и ещё сильнее хочется верить в любовь и будущее.       Достигая припорошенной белым пухом горы валунов, Борис останавливается. Он оборачивается, улыбаясь, с секунду наблюдает, как я бегу к нему, а потом разводит руки в стороны и падает на спину, рисуя снежного ангела. Когда я добегаю, Борис смотрит в небо, и то по цвету точь-в-точь бездонные глубины его глаз.       Шлёпаюсь на колени рядом, с наслаждением глядя, как солнце гладит его лицо, и сама не удерживаюсь: касаюсь щеки, веду выше, к уголку глаза, расправляя морщинки, — хочу снять перчатку, чтобы чувствовать кожу своей.       — И не стыдно тебе, господин Романов? — спрашиваю с напускным возмущением, с деланной строгостью сводя брови к переносице.       — Ни капельки! — отвечает Борис и тянет меня с холодной земли, укладывая себе на грудь.       Теперь я хохочу, даже теряя шапку, а Борис целует мои холодные губы и гладит растрепавшиеся волосы. И я сейчас самая счастливая на этом разрушенном свете.       Скоро мы неспешно бредём обратно к усадьбе. Беготня по сугробам отняла сил, и теперь хочется только вернуться, согреться горячим и забраться под колючий плед. Даже не говорим практически, и я размышляю о том, что нужно бы сегодня приготовить ужин.       Знакомые синеватые с золотым стены и белые колонны приободряют. Ускоряем шаг синхронно, но на мостике я поскальзываюсь — Борис ловит меня в последний момент, крепко обхватив за плечи.       — Возьми меня под руку, — просит он, хотя осталось сделать считанные шаги; я подчиняюсь.       Остаток пути проделываем без происшествий, входим в дом, где ещё тепло от камина и едва уловимо пахнет кофе, который пили за завтраком. Кот выходит из кухни, смотрит внимательно, будто спрашивая, где это мы столько времени пропадали, затем чинно направляется в сторону кабинета. Мы дома, и мне хорошо.       — Вот увидишь, — говорит Борис, расстёгивая пальто, — однажды твой Снежок выселит нас отсюда.       — Мы предложим ему переехать в поместье, — смеюсь я. — И вообще, поговорим, когда он вечером с тобой спать уляжется!       — Нехорошо завидовать, Лэйн. — Борис деланно цокает и помогает мне раздеться, а затем мы долго целуемся, стоя посреди комнаты.       После обеда Борис предлагает мне отдохнуть, а сам же собирается дорубить дрова на улице и убрать на место. Недалеко от усадьбы ветром повалило дерево, но вечерняя пурга не дала завершить начатое — так и лежат колоды под брезентом.       — Я быстро, — обещает Борис, и мы остаёмся с котом вдвоём.       Отдыхать без Бориса мне не хочется — смахиваю ещё не успевшую нормально скопиться пыль в слишком большой зале, расправляю занавески, пару диванных подушек кладу ровнее. Вот и все мои дела на сегодня. Готовить ужин уже как-то не с руки — только пообедали, — потому ставлю на плиту чайник и жду, глядя в окно, как Борис ловко управляется с топором.       Через пару минут посудина громко свистит и оказывается в моих руках — я уже научилась не обжигаться каждый раз о металлическую ручку — наливаю кипяток в заварник, отчего листья в задорном танце взмывают вверх, немного жду, наполняю чашку и выхожу на крыльцо через дверь из кухни, не забыв одеться — накидываю принадлежащий Борису чёрный бушлат, который всегда висит на крючке у выхода.       Кажется, только-только был полдень, а уже начинает сереть и остатки красного заката полыхают на западе. Глядя на небо, грею ладони о кружку — знаю, что напиток скоро станет студёным, пить нужно быстро, пока белый пар тянется к небу. Делаю первый обжигающий глоток и радуюсь: от жара, что бежит по горлу, и от Бориса, который уже собирает разбросанные по белоснежному полотну двора поленья.       — И что ты так смотришь? — спрашивает он весело.       — Любуюсь! — отвечаю ему громко; голос на морозе звенит. — Тебе помочь?       — Иди лучше в дом… — командует Борис, выпрямляясь, и глядит на меня с улыбкой.       И я тоже улыбаюсь, сжимая тонкий фарфор, и думаю, как сильно люблю.       — …замёрзнешь же.       — Я тебя подожду. — Делаю новый глоток, уже не такой горячий. — Хочешь чай? Ты сам-то не замёрз?       Борис качает головой и несёт только что наколотые дрова под навес.       Я не знаю, что будет дальше. Придёт ли весна с талым снегом, застучит ли озорная капель. Сможет ли солнце растопить все сугробы, ухабы, проломить глыбы льда на воде. Но здесь, сейчас, в диапазоне между зимой и счастьем я уверенно выбираю второе, а Борис идёт в мою сторону, отряхивая полы пальто, чтобы всё-таки сделать из чашки глоток.