Рассказ #20: Шея. Она сломалась, да?

Я стоял в дверном проеме школы, где коридор упирался в стену, образуя тупик. Хорошее место. Уединенное. Мысли в голове, как всегда, путались, наваливаясь тяжелым, вязким комком именно тогда, когда все силы должны были быть сосредоточены на внешней угрозе. Но нет, мой мозг предпочел анализировать текстуру трещинки на плитке у моих ног, кисловатый запах старого воска для полов и то, как нелепо оттопыривается карман на моей форме. Передо мной стоял парень. Сатоши, кажется. С параллельного класса. Мы никогда не общались, я лишь знал его в лицо и по слухам: он из тех, кто громко смеется в столовой и вечно толкается на физре. Сейчас он размахивал руками, его лицо было искажено какой-то наигранной, театральной злобой. Слова вылетали из него громко и бестолково: «…считаешь себя умнее?… пялиться нечего… Мизуки… понять…». Мизуки. Одноклассница. Тихая девочка с острым подбородком и взглядом, всегда устремленным куда-то в окно. Я не наблюдал за ней. Я наблюдал за миром вокруг, а она в него входила. Заметил, как она вздрагивает, когда кто-то повышает голос. Как прячет руки в рукава свитера, даже когда в классе тепло. Это было просто собирание фактов. Заполнение тихого внутреннего каталога человеческих странностей. Никакого интереса, никаких чувств. Просто наблюдение. Вероятно, Сатоши интерпретировал это иначе. И, судя по всему, Мизуки что-то ему сказала. Или не сказала. Неважно. Результат был передо мной: разъяренный самец, защищающий свою территорию, которую я, по его мнению, посмел пометить взглядом. «Если бы просто сказали — я бы отступил», — пронеслось у меня в голове. Это была правда. Мне не нужно было никого побеждать, никому что-то доказывать. Драка? Абсурд. Примитивный способ коммуникации для тех, у кого словарный запас исчерпывается силой кулака. Когда я последний раз дрался? В начальной школе, наверное, из-за сломанной игрушки. И то, кажется, я просто получил и заплакал. Я наконец оторвал взгляд от плитки и поднял его на Сатоши. Он почему-то замолчал, увидев, что я смотрю. Выглядело это глупо: он запыхался от собственной тирады, лицо раскраснелось, рот приоткрыт. Картина настолько нелепая, что уголок моего рта сам собой дрогнул. Не улыбка, нет. Скорее, нервный тик, короткая усмешка абсурда всей ситуации. Это была ошибка. Его глаза сузились до щелочек. Вся бутафорская злость мгновенно испарилась, сменившись чем-то подлинным и холодным. Я даже не успел среагировать. Не было времени подумать, отскочить, поднять руки. Просто внезапное, оглушительное что-то, обрушившееся на переносицу. Звук был хрустящий, глухой, как будто ломали толстую сырую ветку внутри моей головы. Боль пришла не сразу. Сначала — тепло. Очень теплое, щедрое течение, разлившееся по губам, подбородку, капнувшее на белую рубашку. Я отшатнулся, споткнулся о свой же рюкзак и рухнул на плитки. Спина ударилась болезненно, но это было ничто по сравнению с новым ощущением. Я инстинктивно прикрыл нос ладонью, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы, теплая и липкая. Мысли работали с чудовищной, нечеловеческой ясностью. «Форма испачкана. Стирать. Мама спросит. Что сказать? Упал». Затем тень надвинулась, в голову, точнее чуть ниже в шею, пришелся второй удар. Нога. Воздух с хрипом вырвался из легких. Я скрючился, пытаясь втянуть его обратно, и в этот момент что-то щелкнуло. Щелчок был негромкий, но он отозвался внутри черепа, как удар гонга. Что-то сместилось. Моя рука, вся в крови, сама потянулась к горлу. Другая рука лежала на полу и мелко-мелко дрожала, как будто по ней пропускали слабый ток. Я попытался вдохнуть — и не смог. Воздух уперся в непроходимую преграду где-то внутри. Паника, острая и слепая, рванула из живота к горлу, но и там застряла. В глазах поплыли темные пятна, звуки школы — далекие крики, смех, скрип двери — стали приглушенными, будто меня окунули в воду. Шум в ушах нарастал, боль в шеи притупилась, а затем и вовсе исчезла. Я перестал что-либо ощущать. Тело стало тяжелым, чужим, непослушным одеянием из плоти. — Пом… — прошептал я, но звук так и остался в моем рту, влажным кровавым пузырем. Я попытался повернуть голову, чтобы увидеть хоть кого-то в конце коридора. Только расплывчатый контур стены, да пыльная лампочка под потолком. Никого. Они все были там, в свете, в шуме. А я здесь, в этом тихом тупике. Тело продолжало мелко дрожать. Я смотрел в потолок и думал. Мысли текли медленно, густо, как кровь из носа. «Шея. Она сломалась, да?» Это не был вопрос. Это была констатация. Любопытный, отстраненный анализ. Как будто это происходило не со мной, а с кем-то другим, за кем я просто наблюдал. «Вот оно что. Хах. Я умру». Паника куда-то ушла. Ее сменила странная, ледяная ясность. В голове не было картинок из жизни, не было сожалений о несделанном. Были детали. Незаконченная домашняя работа по математике на столе. Половина чашки холодного чая в комнате. Кот, который сегодня утром требовал еды. Обычный, ничем не примечательный день. «Нет, не хочу умирать». Мысль была тихой и плоской, лишенной даже оттенка мольбы. Констатация другого факта. Нежелание. Но тело больше не слушалось. Оно было тихим, темным и очень, очень тяжелым. Дыхания не было. Темнота по краям зрения сжималась, как диафрагма объектива, оставляя лишь маленький, мутный кружок света от той самой лампочки. «Кто-нибудь, помогите». Никакого голоса. Только слова, написанные белым по черному внутри черепа. «Не могу пошевелиться. Больно. Не чувствую. Спасите». Слова стали обрывистыми. Знаки препинания исчезли. Темный кружок стал размером с монету. Потом с горошину. Потом его не стало. Последнее, что успел отметить мой наблюдатель — это то, как далекий смех из рекреации вдруг оборвался, сменившись чьим-то недоуменным возгласом. Но это уже не имело значения. Звук был просто фактом. Как трещина на плитке. Как запах воска. Как тепло крови на губах. Тишина. И точка.