Глава 5. Мазь

      На память я никогда не жаловалась, но все важное предпочитала записывать. На всякий случай. Ручки и листка в палате не нашлось, а бежать за ними к себе было лень. Поэтому я просто наколдовала нужное и придвинула стул ближе к тумбе, чтоб конспектировать было удобнее. Одного не учла: наколдованные предметы не зачаровываются. Поэтому писать пришлось вручную. Устроившийся на койке Гоббс диктовал так быстро, что я едва за ним успевала.       Где-то на тридцатом пункте я не выдержала:       — Если ты не забыл, я на ведьму учусь, а не на стенографистку!       Ник вздохнул так, что я отчетливо услышала: «О Небеса, с кем приходится работать!», потом задумчиво сложил ладони домиком и постучал подушечками пальцев друг о друга.       — На чем остановилась? — снисходительно спросил он.       — На «Ритуалы ис…» Чего?! Щас, погоди… — я недоуменно уставилась на свою «клинопись». Что ж тут написано-то?!       — Так накорябала, что сама разобрать не можешь? — весело фыркнул маг и произнес чуть ли не по слогам: — «Ритуалы исцеления. Курс боевой магии».       Я занесла ручку над бумагой и замерла.       — Какой-какой магии?!       — Ты еще и по-английски плохо понимаешь? — хмыкнул этот несносный брюнет. — Как ты учишься-то вообще, Ангел?!       Я насупилась. Нормально учусь. Не хуже некоторых. Просто никогда не слышала, чтобы боевики еще и целительство осваивали.       — Это сейчас боевой маг и целитель — две разные специальности, — снисходительно пояснил Гоббс. — А в былые времена любой воин параллельно изучал лекарское дело.       В былые времена? Это при царе Соломоне, что ли? Но уточнять не стала и молча дополнила список.       — Дальше, — буркнула я, не отрывая взгляда от листа.       — Это принеси сначала, а там посмотрим, — с какой-то странной интонацией отозвался мой подопечный и вдруг рявкнул: — Вперед! Чего застыла?! Чем быстрее найдем хоть что-то, тем быстрее все закончится!       Пожав плечами, я поднялась с места и посеменила к выходу. Говорят же, что с больными лучше не спорить и не волновать. Тем более, если больной — маг. А если болен он на всю голову, тогда лучше вообще помалкивать, прикинувшись ветошью.       Поэтому я вышла без пререканий, громко хлопнув дверью. Покинув пределы больничного крыла, я начала подниматься по винтовой лестнице на жилой этаж. Миновав один пролет, остановилась так резко, что едва не упала. Схватившись за перила, с трудом удержала равновесие и начала шарить по карманам джинс. Говорят, дамская сумочка может вместить в себя все необходимое, для выживания на необитаемом острове. Но сумки я никогда не любила, поэтому карманы на всех джинсах у меня были в прямом смысле бездонные. Благо зачаровывать несложно. А вот руки мои, увы, самые обычные, и держать в них все, что с легкостью помещалось в карманах, было крайне неудобно. В результате через несколько минут на лестнице были разложены полупустая пачка жвачки, несколько конфет в шуршащих обертках, расческа, зеркальце, мячик для Табби, купленный неделю назад и благополучно забытый, книга, кроличья лапка на удачу, и еще много разных нужных (и не очень) мелочей. Еще раз оглядев свое добро, едва не взвыла от досады. Здесь было все, кроме какой-нибудь завалящейся ручки и листа бумаги, исписанного моими каракулями.       Хороша помощница! Пошла за книгами, а список-то в палате, на тумбочке лежит! Вечно у меня все не как у нормальных ведьм!       Костеря себя на все лады, я снова распихала свои сокровища по карманам и рванула обратно.

***

      Услышав, как захлопнулась дверь, я начал судорожно шарить ладонями по тумбочке. Обезболивающие чары — вещь хорошая, но недолговечная. Резь в глазах была такой, что приходилось стискивать зубы. Да где же эта чертова мазь?! Внезапно под пальцами ощутилось что-то гладкое и шуршащее. Отлично! Эта растяпа еще и список забыла! Поняв, что на тумбочке ничего нет, а времени до возвращения Милдред у меня совсем не много, левой рукой нащупал прислоненный к кровати посох и поднялся. Несколько шагов, и вытянутая вперед ладонь коснулась холодной стеклянной поверхности. Я был уверен, что склянка с заветной мазью должна быть где-то здесь, на подоконнике. Потому что больше негде. Опустив ладонь чуть ниже, поморщился. Никогда раньше не обращал внимания, что деревянный подоконник с облупившейся краской — такая первостатейная гадость на ощупь! Водя руками по неровной деревянной поверхности, не удержался от печальной ухмылки. Чувствую, все занозы будут моими. Кстати, о занозах. Надеюсь, моя (хотя не моя и моей уже никогда не будет!) рыжая заноза еще долго не хватится списка. Не хватало только, чтобы она зашла и увидела меня в таком состоянии. Боль в глазах усиливалась, отчего движения помимо воли стали нервными и суетливыми. Наконец кончики пальцев наткнулись на небольшую баночку. Я выдохнул и попытался взять заветную емкость в руки, но она выскользнула из дрожащих пальцев.       — Проклятье! — процедил я сквозь зубы, когда раздался звон бьющегося стекла.       — Демон, скажи честно: ты издеваешься?! — послышался позади возмущенный голос. Надо же, не слышал, как Милдред вошла. Да и кто над кем издевается — еще вопрос.       — В каком смысле? — безнадежно спросил я, досадливо ударив ладонью по оконной раме.       — Мы с Кэс на эту обезболивающую мазь позавчера весь день угрохали!       Было в ее тоне что-то такое, что я сразу понял: жалеть меня не собираются, а вот убьют за милую душу.       Моя… компаньонка шумно втянула носом воздух, помолчала и выдала уже спокойнее: — Глаза я тебе сама обрабатывать буду.       Вот еще! Только этого мне не хватало!       — Я не нуждаюсь в твоей помощи и жалости! — рявкнул я.       — Верю, — вздохнула Милли. — Мне не тебя жалко, а себя.       Интересное заявление! Себя-то ей с чего жалеть?!       — Думаешь, кому придется варить зелье, если разобьется и вторая банка? — упавшим голосом спросила Милдред, явно поняв мои мысли. — А это целый день работы.       Сначала я подумал, что она опять хитрит, как в случае со стаканом, но когда услышал тихий всхлип, понял, что ошибался.       — Можно подумать для тебя зельеварение — пытка, — придушенно хмыкнул я и потер глаза, стараясь не выдать своего истинного состояния.       — Хуже, — давясь слезами, проговорила эта недоведьма.       М-да… знал, что Милли и любовь к зельям — вещи несовместимые, но чтобы вот так! Хуже, чем видеть и слышать, как плачет дорогой тебе человек — только знать, что невольная причина этих слез — ты.       — Бездна с тобой, Ангел! — с тихим шипением отозвался я. — Неси вторую банку и нечего тут сырость разводить!       Босых ног коснулось легкое дуновение ветерка, а несколько мгновений спустя раздался звон черепков, упавших в мусорное ведро.       — Спасибо, — буркнул я и побрел в сторону койки.

***

      Пять минут спустя рыжий ангел втирал в мои сомкнутые веки мазь, пахнущую лесными травами и солнцем. От бережных, почти невесомых касаний я разомлел и забылся. Казалось, эти теплые бархатные пальчики не мазь втирают, а просто гладят мои веки. Касания Милли с легкостью можно было принять за ласку, но внутренний голос вдруг издевательски прошептал: «Девчонка просто боится причинить боль несчастному калеке, вот и осторожничает».       «Заткнись!» — мысленно рявкнул я.       «Ты для нее — лишь путь к зачету. А для всего остального у нее есть Бен», — подленько захихикал невидимый собеседник.       По глазам начал разливаться легкий холодок, притупляющий боль.       — Спасибо, — процедил сквозь зубы. — Можешь идти… — Чуть было не сказал «к Бену», но вовремя опомнился: — В библиотеку. И список не забудь!