На страницах о желаниях

— Ну Пуго-о-од, ну пожа-а-а-луйста, — вновь и вновь тянет гласные Санчез, прижимая к себе уже порядком помятый и пожамканный листок бумаги. Он строит щенячьи глазки, пусть совсем этого не умеет и скорее это похоже на странную имитацию инсульта. — Всего одно письмо и я отстану! Клянусь! Хочешь, даже поделюсь загаданной шоколадкой! — Ты говорил это и в прошлом году, — недовольно отмахивается старший, продолжая сосредоточенно делать вид, что ему крайне интересна эта потрёпанная жизнью газета. Хотя, конечно же, вновь и вновь читать о каких-то «важных» политических решениях явно не входит в число увлечений Пугода. Просто именно эта бумажка оказывается ближе всего, когда его вновь решает донять его друг. — Может, уже просто научишься писать сам? — Я пытаюсь! — отчаянно восклицает Санчез, цепляясь бледными ладонями за пыльную спинку кресла и время от времени заглядывая в газету. Всё равно он почти ничего там не разбирает, но хоть странные картинки посмотреть может. — Но это так тру-у-удно. — Ничего трудного здесь нет — просто кто-то слишком ленивый и привык тратить всё свободное время на игры, а не обучение, — фыркает Пугод, всё же откладывая газету в сторону и поднимая взгляд на светлое лицо друга. Тот тут же, будто почувствовав дрогнувшую стену чужого сопротивления, обходит кресло по периметру и присаживается на жалобно скрипнувший подлокотник. — Тебе уже шестнадцать, не стыдно? — Нет, ничуть, — довольно усмехается Санчез, сверкая лисьей ухмылкой. — Зачем мне учить какие-то глупые буквы, если я всё равно, после выпуска, пойду работать на завод? Тем более сейчас у меня есть такой умный и замечательный друг, которому, конечно же, я отдам часть выигранного шоколада, — поняв, что простые мольбы уже не действуют, парень решает воспользоваться другим методом — неприкрытой лестью. На его товарища они, пусть и крайне редко, не действовали. Вернее сказать, со стороны других воспитанников детского дома — ничуть, а со стороны Санчеза — безотказно. — Санчез, — внезапно устало вздыхает Пугод, прикрывая глаза и вмиг обрывая всю игривую атмосферу их привычных разговоров. — Ты же понимаешь, что мне осталось не больше полугода? Тебе нужно научиться хотя бы чему-то, чтобы потом не остаться в дураках, — поднимая тяжёлый взгляд на друга, тянет неприятную правду парень. — Пф, сейчас не так важно уметь читать — всё равно нам, детдомовским, ничего в этой жизни не добиться, — понуро опускает голову Санчез, не сильно любя подобные разговоры. Всё же, находясь здесь, в детском доме, ты с самого начала своей жизни привыкаешь к постоянным лишениям. У тебя нет семьи, нет денег и нет ничего своего — только неясное будущее, продиктованное партией. — Так не проще наслаждаться покоем и свободой, пока можно? — Глупости какие, — резко осаживает друга Пугод, хмуря рыжие брови. — Сейчас то время, когда каждый может достигнуть чего захочет. Главное — стараться и идти к цели, — говоря эти слова парень невольно ощущал противную горечь во рту. Конечно, ему проще — он не только смог за эти годы научиться грамоте, но и имел от природы подвешенный язык, который и позволил добиться обучения у одного старого работника газетной лавки. Его же друг имел только неутолимый энтузиазм и наивную надежду на какое-то «чудо». — Ага, скажи это нашим пацанам, которые спустя год пришли в гости и выглядели чуть лучше смерти, — совсем не весело усмехается Санчез, однако решает отбросить упаднические мысли подальше. — Ну правда, просто помоги мне написать это письмо, вдруг в этот раз повезёт! — Ты уверен, что эти письма вообще доходят туда, куда их обещают отправить? — скептически оглядывает желтоватый лист бумаги Пугод, однако, немного подумав, всё-таки забирает его из рук друга. — Мне кажется, что они просто выбирают самое дешёвое желание и исполняют именно его. — Ну какой же ты скучный, Пугод, — выразительно закатывает глаза Санчез, однако довольная улыбка портит весь вид его натянутого недовольства. — В прошлый Новый год, вообще-то, Диамкей смог получить настоящий набор железного конструктора, как и просил! — Наверное потому, что в прошлом году именно он помог дому привлечь новых инвесторов своей победой в городском конкурсе изобретателей, — в лёгкую отбивает чужую идею Пугод, который видел, с каким ажиотажем воспитатели восприняли эту новость. Конечно же они захотели наградить выдающегося воспитанника, принёсшего им небольшую, но славу. — Ой, да ладно, у тебя на всё найдётся унылое оправдание! — возводит руки к слабо мерцающей лампочке Санчез. Театральщина, которой его никто не учил, однако откуда-то он её подхватил. — В общем, ты поможешь мне? — так и обещая игру в молчанку одним лишь своим взглядом, выпаливает парень. — Хорошо, я помогу, — спустя минуту неотрывного контакта взглядами, наконец, сдаётся Пугод. Санчез тут же радостно подпрыгивает, лишь благодаря чуду и реакции дёрнувшегося за ним друга не падая с подлокотника. — Однако, писать письмо ты будешь сам. — Что? — уже уверенный в собственной победе, Санчез неловко замирает, с сомнением оглядываясь на друга, будто бы тот перешёл на французский. — О чём ты вообще?! Я ведь именно для этого просил твоей помощи! — тут же хмурится и недовольно дуется парень, складывая руки на груди и показательно отворачиваясь к ближайшей стене. — Не хочешь, так и скажи! — Я не отказывался, просто какой смысл от этой помощи, если в следующий раз, когда тебе вновь понадобится что-то написать, меня рядом уже не будет? — Пугод старается говорить мягко и уверенно, однако у самого в животе сворачивается тугой узел тоски. Полгода — так несправедливо мало для них двоих. — Так что с этого дня и до момента, когда нужно отдать письмо, мы будем сидеть в книжном уголке и заниматься твоей проблемой. — Пф, будто бы ничего не поменялось, — с каплей надуманной раздражённости бубнит себе под нос Санчез, однако, спустя минуту напряжённого молчания, он всё же поворачивается и с еле скрываемыми нотками интереса оглядывает друга. — Только, чур, если твоя затея провалится, то ты просто возьмёшь и напишешь мне письмо, по рукам? — Конечно, — тут же, не особо думая о проигрыше, соглашается Пугод и тянет свою ладонь для привычных размашистых рукопожатий. Санчез никогда не умел делать это спокойно и аккуратно, будто бы всё «нормальное» ассоциировалось у него со скукой и унынием. Впрочем, сам Пугод давно к этому привык и, признаться честно, дорожил такими мелочами. И вот, на следующий день, когда настал вечер свободного времени, они оба, как и договаривались, встретились в небольшом закутке, где стоял старенький письменный стол и чуть перекошенный от долгих лет использования книжный шкаф. В нём было совсем немного книг — некоторые из них уже давно потеряли половину страниц из-за проказливых воспитанников дома, а какие-то были на незнакомом им языке. На эти полки ставили всё, что могли — сказки, взрослые истории, захватывающие детективы и старьё, которое даже воспитатели не будут читать. — И что, ты просто будешь читать вслух? — совершенно не понимает чужой идеи Санчез, когда ему вручают жёлтый обрез старой газеты и потрёпанный временем карандаш. Он около пяти минут пытался привыкнуть к необычному ощущению деревянной палки в ладони, однако друг ввёл его в ещё большее замешательство одной лишь фразой о своих планах на вечер. — Не совсем, — Пугод выхватывает с верхней полки одну припрятанную книгу и ловким движением ладони достаёт из шелестящих страниц небольшой тайник в виде такой же жёлтой, сложенной вдвое бумажки. — Сегодня ты будешь учить алфавит, а после, как сможешь отличить букву И от Н, мы перейдём к изучению слов, которые тебе могут понадобится. Я буду читать книгу, а ты сможешь посмотреть то слово, которое тебе понадобится. — Звучит как что-то слишком сложное, — недовольно бурчит Санчез, разглядывая строгие ряды букв, которые для него выглядели скорее как неопознанные, пусть и красивые, значки. Неужели его друг, да и другие взрослые, действительно всё это понимают, а не просто выдумывают, чтобы казаться умными и начитанными? — Может, всё-таки по старому? — тут же делает попытку свернуть с намеченного пути Санчез, вновь жалостливо глядя в чужое лицо. — Нет, либо так, либо никак, — неожиданно строго и резко отвечает Пугод. Он, конечно, никогда не славился хорошим поведением — в стенах детского дома он скорее был авторитетом, тем, кто не только мог уколоть умным словом, но и хорошенько выбить дурь своими тяжёлыми кулаками, — однако с Санчезом он всегда был крайне добр и дружелюбен. Так что такая перемена заставила парнишку вмиг стихнуть, лишь недовольно сверкая взглядом исподлобья. — Давай, у нас не так много времени до отбоя. Так и начались их странные… уроки. Санчез сначала честно старался, повторял звуки за другом, который при этом водил пальцем по написанным значкам. Первые десять закорючек дались достаточно легко — некоторые из них парнишка уже успел запомнить ранее, когда некоторые воспитательницы ещё пытались их чему-то научить, однако после наступили первые трудности. Всего три дня блаженного воодушевления окунулись в бездну уныния и недовольства всем и вся. Хотя, Санчез-то не стал как-то халявить или увиливать, совсем нет. Удивительно, но проведённое с другом и его алфавитом время оказалось не столь плохим и унылым, как представлял его себе парень ранее. Иногда Пугод кидался какими-то ёмкими шуточками, рассказывал детские сказки о буквах, помогая запоминать их чуточку лучше, и вообще всячески поддерживал уютную атмосферу. Вот только даже он был лишь человеком со своим запасом терпения, которое кончалось куда быстрее, когда одна и та же буква вызывала такие сложности, будто бы именно она содержала в себе половину смысла алфавита. — Ладно, давай возьмём перерыв, — чувствуя, что ещё чуть-чуть и собственный мозг закипит от натуги, Пугод накрывает ладонью алфавит и убирает его со стола обратно в таинственную книгу. — Всё равно сегодня хорошо постарались. — Ага, если эту возню вообще можно назвать «хорошей», — недовольно бубнит Санчез, распластавшись по столу и уныло глядя на свои каракули, которыми он каждый вечер покрывал разные листы бумаги. Сегодня явно был не его день, ведь во всех этих завитках вообще не угадывались несчастные буквы, о которых так грезил его друг. — Если я так напишу письмо, то никто его даже понять не сможет. — Ну, не всё начинается с оглушительных побед, — мягко улыбается Пугод, выхватывая из несопротивляющейся ладони друга карандаш и вытягивая вслед за ним бумагу. Он думает лишь секунду, прежде чем аккуратным, отточенным за годы подработки в газетном магазине почерком написать одно лишь имя. — Однако, в конце важно лишь то, к чему ты пришёл. — Вау, — завороженно рассматривает витиеватые и почти не похожие на его каракули буквы Санчез. Своё имя в них он скорее угадывает, нежели полноценно читает — если классические «с» и «а» выглядят почти так же, как в алфавите, то вот другие закорючки кажутся и вовсе не из этого языка. — А я… я смогу написать так твоё имя? — в его алеющих в свете свечи глазах сверкает самая яркая надежда из всех, что мог увидеть Пугод. — Конечно, только немного практики и всё получится, — отвечает он прежде, чем успевает подумать о последствиях своих порывистых обещаний. Они только-только дошли до середины алфавита, а впереди не больше пары недель до ключевого дня. Этого крайне мало, даже меньше, чем полгода. А Санчезу больше и не надо — только чужая безоговорочная уверенность в его успехе и мягкий, внушающий доверие взгляд. Этого хватает, чтобы его рука вновь потянулась к карандашу, этого достаточно, чтобы перед взглядом более не виделись размытые каракули. Теперь у Санчеза есть другая, более яркая и достижимая цель. Цель, которая вновь докажет ему, что не всё потеряно. И вот, на следующее утро, сонно потирая глаза, Пугод внезапно не обнаруживает своего друга в его комнате. В душе сразу же зарождается беспокойство, страх за глупую пустую голову горемычного товарища, который всегда славился своими странными идеями в самый неподходящий для этого момент. Так что, поспешно переодевшись, Пугод быстро, но тихо выходит в главные комнаты, шёпотом зовя друга и надеясь, что тот просто решил стать утренней пташкой и пойти к умывальникам первее остальных. Вот только какого же было его удивление, когда Пугод бросает взгляд на тот самый книжный уголок и видит там Санчеза — лежащего на столе и сладко спящего прямо так, сидя. Страх сразу же отпускает душу, уступая место лёгкому колкому недовольству и ненавязчивому непониманию. Неужели тот был здесь всю ночь? Но зачем? Ответ на последний вопрос, впрочем, лежал прямо перед ним на столе. Стоит подойти ближе и взгляд Пугода цепляется за помятый листок вчерашней бумаги — там, среди неловких попыток написать одни и те же буквы виднеется одно полноценное слово. «Пугод» — пляшут кривые и дрожащие от напряжённой ладони значки, однако для самого парня они кажутся самыми красивыми буквами из всех, что он только видел. — Нет, не смотри! — резко проснувшись и заметив, как друг разглядывает его «художества», Санчез тут же вспыхивает, пытаясь вырвать злополучный листок. Однако бодрый и выспавшийся Пугод оказывается куда проворнее и отходит на шаг назад, с хитрой ухмылкой прижимая к себе листок. — Эй! Отдай! — Не-а, тут написано моё имя, а значит это мне, — Пугод вновь опускает взгляд на очаровательные неловкие буквы. — Отдам только тогда, когда получу версию лучше этой. — Вообще-то это нечестно, — тут же дуется Санчез, однако делает это скорее от лёгкого смущения, нежели от искреннего недовольства. — Потом будет лучше… — Конечно, и я буду этого ждать, — не сумев побороть глупую улыбку, кивает на чужое обещание Пугод. — А теперь, иди в комнату — я скажу воспитателям, что тебе стало плохо. — О! Ты просто ангел, мой друг! — тут же теряет прежний недружелюбный настрой Санчез, поспешно потягиваясь и поднимаясь с неудобного стула. — Обещаю, сегодня вечером я выучу, как минимум, пять букв! — Давай-давай, не горлопань, а то так даже мне они не поверят, — тихо смеётся над этими воодушевлёнными речами Пугод, провожая друга до спальни и следя за тем, чтобы никакие любопытные глаза не проследили за ними. Всё же, в детском доме стукачей было более чем достаточно. Так проходит ещё неделя — Санчез действительно старается ещё больше и, наконец, заканчивает изучение алфавита. Конечно, он всё ещё иногда забывает некоторые буквы и путает «ш» и «щ», однако, в остальном, он уже может написать продиктованные по слогам слова. Это стала их первая и самая важная победа — в тот вечер Пугод радовался чуть ли не больше самого друга. И вот, наступает тот самый момент — время для написания письма. Помня о чужой эмоциональности, Пугод сразу же говорит о том, чтобы Санчез не пытался написать всё и сразу. Что, если он захочет, Пугод прочитает ему столько книг и статей, сколько потребуется и, если в них так и не найдётся нужного слова, то он напишет ему его сам. Санчез такой странной предосторожности не понял, однако решил с другом не спорить, ведь впервые за всё время перед ним маячил тот успех, которого он ранее и не надеялся достичь. Впрочем, он довольно быстро поумерил свой азарт, ведь если самые простые слова и предлоги он смог написать и сам, то вот некоторые слова требовали непосредственного примера из книги, а он, как назло, попадался не так часто. Нет, Пугод не специально выбирал такие заумные произведения, где нет ни одного слова «спасибо» или «хочу», скорее Санчез из-за постоянного общения с ним теперь не мог просто взять и использовать что-то столь простое и унылое. Ему нужны были эмоции и краски, ему нужно было полноценное письмо с желанием. И всё же, иногда за один вечер ему удавалось написать целое предложение — пусть приходилось несколько раз его переписывать и исправлять, но то не сравниться с результатом. Почерк Санчеза всё ещё был далёк от идеала, однако он кое-как научился писать на одной строчке и даже выравнивать буквы по величине. Пугод же хвалил его буквально за каждый такой успех — маленький или большой, но это был шаг на пути к чужой мечте. Однако, подобно как проносились наполненные кропотливой работой вечера, так и время отправки письма становилось всё ближе. И если за неделю до срока Санчез лишь неловко шутил о том, что, кажется, немного перестарался, то в предпоследний вечер он даже не реагировал на шутки Пугода, требуя читать быстрее и больше. Старший видел это беспокойство, видел чужой страх и поэтому не противился — до этого старательно подбирая книги и высматривая в них максимальное количество «полезных» слов. Однако, времени это замедлить не могло и вот, остался последний вечер. — Может, всё-таки попробуешь написать пару слов из ума? — откладывая книгу в сторону, примирительно тянет Пугод, видя, как Санчез уже в десятый раз перечёркивает написанные буквы и нервно мнёт бумагу. — Не обязательно, чтобы всё было без ошибок — воспитатели явно поймут, если ты допустишь парочку. — Да дело не в ошибках! — внезапно восклицает Санчез и резко бросает карандаш на стол, откидываясь на спинку скрипнувшего стула. Он накрывает ладонями лицо и протяжно выдыхает. — Я просто… не могу так, — чужой голос дрожит и Пугод с беспокойством делает шаг к другу. — Я не такой умный как ты… Я ни разу не талантливый как Диамкей… Я… я даже писать до этого года не умел, — слышится задушенный всхлип, и Санчез резко склоняется к столу, обхватывая голову руками. — Я ничего не могу — мне просто… Мне ничего не поможет — ты зря тратил силы. — Не говори так, — мягко тянет Пугод, подходя ближе и касаясь ладонью подрагивающих плеч. — Ты прекрасно постарался — за месяц сделал то, на что люди тратят гораздо больше. Твоё письмо не просто требование или пожелание — оно действительно похоже на послание, историю. Разве этого недостаточно? — Я хотел… — и снова слёзы — противные и мокрые, они мешают не только видеть, но и говорить. — Я хотел выиграть в этот раз — чтобы моё желание исполнилось, чтобы мы вместе смогли отпраздновать эту победу. Я не просил многого — лишь мандарины, чтобы мы сели и съели их вместе, одни, в новый год, как когда-то мечтали… — И это так и будет, — Пугод присаживается на корточки, чтобы встретиться с чужим взглядом и обхватить влажные от слёз ладони. — Помнишь — я ведь обещал, в случае чего, написать письмо самостоятельно. Так вот, ты вновь можешь продиктовать мне всё, что пожелаешь, а я запишу. — Это уже не важно, — понуро качает головой Санчез, переводя взгляд на отброшенный карандаш и помятую, намокшую от случайно попавших на неё слёз бумагу. — Я снова проиграл, Пугод. Я снова ничего не смог — даже с тобой и твоей помощью. И Пугод больше ничего не мог сказать — только сидеть и беспомощно смотреть на то, как его единственный друг, единственный дорогой сердцу человек рассыпается на кусочки. А ведь он почти поверил, почти втянулся в эту утопию, наполненную тёплым светом настольной лампы и тихими рассказами об удивительных вещах. Он поверил в сказки, которые сам читал Санчезу каждый вечер. Вот только их жизнь далека от той, что рисуют на страницах — она куда сложнее и опаснее, да и требует гораздо большего, нежели вера в «чудо». В тот вечер они больше не проронили ни слова — лишь молча собрали разбросанные письменные принадлежности и убрали все книги на свои места. Также молча они разошлись по своим комнатам — Пугод в последний раз пытался поймать чужой взгляд, однако Санчез смотрел куда угодно, кроме своего друга. Стыд и разочарование в самом себе ядовитым узлом оплели его грудь, мешая вздохнуть и сказать хоть слово. Они осталось меньше полгода — чуть больше чем ничего. Проснувшись на следующий день, Санчез провёл около часа, глупо уставившись в потолок. Идти куда-то и что-то делать не хотелось от слова совсем. Однако ж, жалобно заурчавший желудок всё же заставил его подняться и, сверкая недовольным взглядом, направится в общую столовую. Вот только, к своему удивлению, ожидая продолжения вчерашней неловкости с другом, Санчез просто его не обнаружил. На вопросы к случайным знакомым он получал лишь расплывчатое «ушёл» и даже от дежурящих сегодня воспитательниц удалось добиться лишь сдержанное: — Он отпросился сегодня с утра по поводу своей подработки. И всё, больше ничего — ни уточнений, ни посланий лично для него. В какой-то момент Санчез даже чувствует себя брошенным и обманутым, однако решает не развивать эти мысли, так как, несмотря на всё это, всё ещё безумно верит Пугоду. Посему, он находит своё успокоение в тихом книжном уголке, куда не заходили другие ребята и где он мог продолжить свои неудачные попытки написать письмо неизвестно куда и кому. Всё же, все бумажки с пожеланиями забирали сразу после завтрака — скидывали их в один мешочек и увозили в неизвестное место. Там их, верно, читали и пересматривали, чтобы, выбрав самое подходящее, привезти этим же вечером, прямо перед тем, как начнутся первые возгласы «С новым годом». Санчез отлично помнил это лишь потому, что был одним из тех, кто неизменно подбегал к вернувшейся воспитательнице, с надеждой заглядывая в объёмный мешок и надеясь найти там свой подарок. Вот только сегодня он даже не смотрел, как другие дети отдавали свои письма — лишь краем уха поймал чужие разговоры, да уткнулся в одну из тех книг, которую они так и не смогли дочитать. Сам он, пусть и кое-как научился читать, но это всё равно больше походило на угадывание — сопоставляя и вспоминая первые буквы, Санчез подбирал максимально близкое по смыслу слово. Оттого, наверное, читаемый текст иногда и походил на странную несуразицу. Впрочем, ему было всё равно. Так проходит пара часов — книга давно отставлена в сторону, а парень уныло лежит на поверхности стола, лениво наблюдая за движениями со стороны игрового зала. В основном там возились ещё совсем юные воспитанники детского дома — даже такие маленькие и невинные, они уже познали неприятность оставленной даже собственными родителями жизни. И всё же, они не отчаивались, не опускали руки, а продолжали жить, наполнять свои бесконечные дни смыслом. Пусть этот смысл заключался в «подаренной» другим воспитанником игрушке. Подарок. Точно. Эта мысль пронзает сознание Санчеза и резко поднимается, оглядывается, будто что-то потерял. Как он мог быть таким глупым и недальновидным? Он столько говорил о подарках со стороны неизвестных благотворителей, а сам каждый год забывал о том, кто за долгие годы их дружбы не увидел от него ни одного чуда. О боги, Санчез столько времени потратил на свои желания и невыполнимые цели, тогда как мог просто разделить с другом их последнее время в детском доме. Эти мысли обжигают своей правдивостью — становится даже стыдно за вчерашнюю истерику. Пугод был с ним столько лет и вот, когда он надеется лишь чуточку больше времени провести с другом, тот его отталкивает, разочаровываясь в самом себе. Неужели именно этого заслуживал тот, кто тратил все вечера ради исполнения мечты Санчеза? Нет, точно нет. Вот только проблема всё та же — у самого парня за душой целое ничего. Редкие случайные подработки не приносили многого — лишь пару монет, которые он почти тут же тратил на фрукты. Те же, конечно, делил вместе с другом, вот только в последний год такого почти не было. Так что он может такого дать Пугоду? Что тот желал бы получить в эту зимнюю ночь? Идея посещает его внезапно — имя. Да, со стороны это покажется невероятной глупостью, но у Санчеза есть только карандаш, ранее сворованный из кабинета главной воспитательницы лист белой бумаги и собственные руки. У него нет ничего, кроме этих мелочей и все их он готов положить на будущий подарок. Пустой, бессмысленный, но сделанный от всей души. И он принимается за дело — садиться за стол, берёт книгу с самым красивым шрифтом и начинает писать. Находит подходящие буквы, высматривает их в уже ранее услышанных и прочитанных самим Пугодом словах. Ему нужно написать всего пять символов, но он старается и трудится так, будто бы от этого зависит его жизнь. Ведь, действительно, у него есть только один листок, только одна линия чуть более уверенного движения руки и больше ничего. Неизвестно, сколько у него уходит времени, чтобы закончить, однако, когда он с чувством выполненного долга отрывается от бумаги, то за окном начинает темнеть. Это сразу же наполняет душу беспокойством — Пугод никогда не уходил на подработку допоздна. Только не этот любимчик воспитательниц, который в их глазах разве что немного хуже обожаемых ими святых. Впрочем, все тёмные мысли рассыпаются в прах, стоит входной двери скрипнуть, а по полу пробежать неприятному холодку. Санчез подскакивает со своего места и что есть мочи мчит к узнаваемой даже сквозь плотную одежду фигуре. Пугод, кажется, совсем не ожидает такого приёма, так как неловко покачивается, стоит мягким объятьям окружить его. — Эй, отлипни, я холодный, — осторожно отстраняет от себя друга Пугод, стараясь поскорее раздеться и убрать зимние вещи в шкаф. — Вообще-то ты должен радоваться, что я не обиделся из-за твоего неожиданного ухода, — привычно дуется Санчез, однако внутри него всё сжимается от предвкушения. Ему уже не терпится отдать такой своеобразный подарок своему другу. — Ну уж извините, уважаемый, некоторые дела требовали моего отсутствия, — картинно закатывает глаза Пугод, вместе с тем, дабы этого не заметил друг, достаёт из кармана небольшой шуршащий свёрток. Вот только Санчез оказывается уж слишком глазастым. — О-о-о, и чего это мы там скрываем? — тут же с интересом тянет парень, стараясь рассмотреть то, что прячет за своей спиной друг. — Пойдём к тебе — узнаешь, — интригующе щурится Пугод. Он заканчивает с уличной одеждой и взглядом показывает на ведущий в комнаты коридор. — О, тогда сейчас, мне… нужно кое-что забрать, — внезапно вспоминая об оставленном на столе подарке, Санчез неловко топчется, не зная, что стоит сделать первым — проводить друга в комнату или забрать листок. — Ладно, тогда иди за этим, а я пойду к тебе, — и всё же, Пугод отлично читал чужие эмоции, а потому точно распутал клубок чужой задумчивости, распределяя дела по важности, даже не зная всей их подноготной. — Отлично! — тут же сияет Санчез, получая точное указание и вновь убегая в сторону зала. Быстро вернувшись к письменному столу, парень с облегчением замечает, что его листок остался там нетронутым — было бы крайне обидно обнаружить его во власти малышни, которая всегда не прочь стащить интересующую их вещичку у старших товарищей. Впрочем, времени думать и сетовать на это нет — подхватив свой «подарок», Санчез также спешно, почти переходя на лёгкую рысцу, идёт к себе. На миг замирая перед деревянной дверью, парень напоследок протяжно выдыхает, надавливая на ручку и толкая последнюю преграду внутрь. И тут же его взгляду открывается нереальная картина — Пугод сидит на его одинокой кровати, а в руках у него тот самый свёрток из жёсткой упаковочной бумаги. Вот только прямо на нём, на потрёпанной бечёвке, виднеется ещё одна маленькая бумажка — та, на которой витиеватыми незнакомыми буквами читается ранее лишь в книгах видимое «шоколад». — Ты… — поражённо выдыхает Санчез, будто в прострации делая пару шагов навстречу и боясь даже пальцем коснуться того, о чём грезил последние годы. — Знаешь, я подумал, что моих накоплений на первые годы уже достаточно, так что, возможно, я могу позволить небольшой подарок для своего дорогого друга, — с каплей непривычного смущения улыбается Пугод и его ладони мягко распутывают лёгкий узел, обнажая содержимое упаковки. — Его не так много, но всё же. — Ты не должен… — всё ещё не веря в реальность увиденного, Санчез неловко прижимает к себе свой «подарок» и чувствует удушающую несправедливость. Теперь собственная идея кажется такой глупой и странной — пока его друг тратил таким трудом заработанные деньги, он сидел и портил бумагу. — Я… — Погоди, это… мне? — Пугод же замечает это движение и теперь с куда большим интересом смотрит на зажатый между чужой грудью и руками листок, нежели на шоколад в своих ладонях. — Это… да, — наконец, признаёт своё очередное поражение, протяжно выдыхает Санчез и протягивает другу листок. — С новым годом, Пугод, — эту фразу он говорил уже столько раз, но впервые под ней он подразумевает столь много. Пугод аккуратно откладывает шоколад на простыни и тянется к бумаге. Он берёт её так бережно, будто бы это не просто переработанная древесина, а самая настоящая драгоценность. Парень не спешит, с небольшой задержкой переворачивая лист лицевой стороной к себе. Взгляд его бегает от одной буквы к другой, пока, наконец, на глазах не выступают слёзы. — Эй, ты чего? — тут же встрепенулся Санчез, подходя к другу и присаживаясь рядом. Он непонимающе оглядывает то, как Пугод упрямо качает головой, прижимая к себе этот несчастный листок. — Если не нравится, то я могу позже переделать — будет лучше, обещаю. — Нет, мне нравится этот, — наконец, переборов всплеснувшиеся в груди чувства, отвечает Пугод. Он оглядывается на друга, смотря на него так, будто бы сейчас вновь непривычно разрыдается. — Теперь мой подарок кажется мне таким бездушным и пустым. — Не говори так! — наигранно возмущается Санчез, опуская взгляд на шоколад и беря его в ладони. Вне себя от переполняющего его волнения, парень подносит небольшой кулёк к своему лицу и вдыхает ранее незнакомый аромат. — О! Он пахнет так!.. Я даже не знаю! — На вкус он должен быть гораздо лучше, — неловко усмехается Пугод, однако он до сих пор не отпускает этот несчастный листок от своей груди. — С новым годом, Санчез. А потом… а потом они вместе сидят на одинокой кровати и пробуют шоколад. Смеются, разглядывают тёмные пятна на ладонях и стараются не запачкать одежду и постельное бельё — тогда воспитательницы точно убьют их. Листок с выведенными буквами всё ещё лежит рядом с Пугодом и от этой мелочи Санчез чувствует приятное тепло в груди. И всё равно им, что завтра начнётся следующий год. Всё равно им, что их время сократилось на целый месяц, ведь сейчас у них есть шоколад, мягкий лист бумаги и они сами. А больше им ничего и не нужно.