Родное Редди

      Однажды все изменилось.       Возвращаясь домой из колледжа, Чуя по привычке набрал номер Дазая в своём стареньком, потрёпанном временем, телефоне. Но тот не ответил. Не ответил и в пятый раз, слышались только привычные гудки, которые своей громкостью резали уши. Чуя мысленно решил, что, возможно, он чем-то занят, поэтому и не придал этому особого значения, даже без чувства беспокойства в груди. Но по прошествие часа Накахара получил уведомление, в этом уведомлении сообщение, а в сообщении известие о пропажи того самого человека, Дазая. Мать Осаму всегда отличалась лёгкостью говорение тяжёлых жизненных тем. Эта женщина могла написать такое без слёз на глазах, без дрожащих рук, без поглощающих эмоциями сердцем и даже не выронит телефон на пол. Она не была похожа на мать.       Белое пятно будто упало на жизнь Чуи, оставляя неприятный отпечаток и гнусный запах отборного одиночества. Триста шестьдесят дней прошло, от ноября до ноября, Чуя отчаянно искал хотя бы намек на то, что Дазай жив, даже если бы это было его старое, выброшенное в реку пальто. Но тщетность его попыток не заставила долго ждать.       После тысяча восемьсот двадцать шесть скучных, полного давящего одиночества, дней, и все еще не в силах вернуться к своему прежнему состоянию, Чуя прогуливался по дождливому городскому парку. Людей не было, а уличные мокрые грязные коты прятались под лавочки в надежде переждать. Он с головой погрузился мысли, словно был готов себя ими задушить, настолько они были отвратительны. И это лишь бы избавить себя от удовольствия продолжать думать и функционировать.       Годовщина исчезновения, сегодня отвратительный день для него. Никогда этот ноябрь не был настолько отвратительным.       Даже дождь лил стеной так сильно, что Чуя мог запросто заболеть, если бы у него был слабый организм, который не смог пережить даже простуды. Ему уже двадцать четыре года, он окончил колледж, окончил университет. Радости не принесло. Хотя ему многочисленное количество раз твердили, как неумолкаемый попугай, что все двери открыты, а будущее светлое. Такое же светлое, как свет в конце тоннеля.       Работа в школе отвратительная, дети надоедливые и шумные, учителя раздражают своими разговорами. Чуя был готов потерять слух в несчастном случае, лишь бы никогда больше не встречаться с подобным.       А Осаму всегда хотел рисовать. Он рисовал. Чуя всегда в шутку называл его "современный Корзухин". А тот просто беззаботно по-юношески смеялся с этого глупого прозвища после очередной картины, что была написана старой застывшей гуашью. Чуя хранит все его картины в своей комнате с тех самых пор, все эти года, не решаясь выкидывать или просто продать на аукционе под именем "Осаму Дазай. Современный Корзухин".       Но в теле явилось ощущение напряжённости мышц, непривычное учащённое сердцебиение и такое знакомое волнение. Даже ноги прекратили движение вперёд. Чуя услышал родное. Одно слово. Это было одно слово, которое значило для него, как целому миру деньги. "Редди" — Редди.– Повторил он шёпотом среди громкого шума дождя по тёмному асфальту, совершенно неосознанно, но будто знал, что это было необходимо,— Редди.       Только один человек называл его так. Единственный.       Чуя, уже промокший насквозь от дождя дождя и с прилипшей к телу одеждой из-за влаги, резко оборачивается, чтобы проверить, не решил ли его уставший мозг дать ему галлюцинацию, которая сможет даровать одноразовую надежду на что-то светлое. Но нет, этой дамы под именем Галлюцинация, что обычно ходит с поводком в руках, чтобы сопроводить на прогулку таблетки, не было. Вместо неё высокий мужчина под одиноким фонарём парка, черты лица уставшие, кожа бледная, как луна на звёздном небе, а когда-то мягкие каштановые волосы сосульками прилипали к лицу из-за влаги. А то пальто, которое должно было давно оказаться в реке под городским мостом, еле как доставало до колен, из него можно было выжать несколько литров воды.       На уме одно имя. Дазай. Только он мог так странно одеться и с таким разбитым видом произнести "Редди", словно это последнее, что ему суждено сказать перед вторым уходом.       Человек, которого Чуя с треском потерял ровно тысяча восемьсот двадцать шесть дней назад, человек, от которого теплела душа после ледника. Чуя даже не осознал, но слегка расширил глаза, что можно было без труда увидеть склеру. Дазай будто не был похож на себя прежнего: стал выше, более измученный, даже его шёпот был глубже смысла в философских книгах. Наконец увидел его снова, такого худого и потрёпанного временем, зато дышащего и функционирующего. Чуя даже пропустил мимо ощущение чего-то горячего на своих щеках, которое смешивается с прохладой капель дождя. Слёзы, они потекли по его лицу, и он не мог их контролировать, они обжигали его глаза и щёки, это было похоже на затопленные трубы в доме. Казалось, что к Чуе вернулись его прежние эмоции, которые долго были скрыты за этим белым пятном, теперь это пятно отходит и растворяется, прям как засохшая гуашь.       Чуя стоял, не решаясь двинуться с места и даже подойти ближе, сократить это расстояние и почувствовать тепло родного тела за этими мокрыми тканями одежды. Казалось, что успела пройти вся бесконечность, прежде чем Накахара начал делать неторопливые шаги, больше похожие на шаги хромого солдата, по направлению к Дазаю. Но когда два шага к сокращению уже были сделаны, появилось обыкновенное простое желание. Обнять. Следом ещё одно. Прижать к себе. И только после. Никогда не отпускать. Шаги сразу увеличились, скорость повысилась, и в кратчайшие несколько секунд Чуя уже стоял напротив этого измученного человека, теперь при свете фонаря и вблизи были хорошо сконструированы мешки под глазами и это блеск от света и дождя в глубоких карих глазах, что в темноте казались как пустые дыры.       Накахара приподнял руки, так неуверенно и осторожно. Он боялся спугнуть, он боялся плохой реакции, он боялся неправильной реакции. Они так долго не виделись, давно прошли столетия, и Чуя не знал, как давно знакомый, но новый отреагирует. Руки сами потянулись, тело прижато к другому, их мокрая одежда из-за давления стала ещё неприятнее, а дождь только усугубляет такую неприятность.       Изменилось всё, кроме запаха. Почти сбившийся парфюм на одежде нельзя спутать.       Дазай даже не подозревал, его обнимут. Он ожидал пощёчину, ожидал криков, ожидал осуждения и был готов стать обвиняемым в том, что так просто бросил без предупреждения. Вместо негативо было нечто иное, то, что он так долго не ощущал и что ему было нужно в серой квартире в спальне. Чьих-нибудь объятий. Ему так не хватало прикосновений. И настолько не хватало, что Осаму сам с такой же неуверенностью положил руки на спину Чуи, имитируя объятия, словно забыл, как правильно обнимать человека.       Эти глаза, точнее эти дыры, он решил закрыть и не показывать. Нос зарылся в рыжие волосы, что были похожи на сосульки после дождя, у них не было прежней мягкости. Но эти прикосновения ощущались как во сне, но даже если бы он ущипнул себя десятки, сотни, тысячи раз он бы не поверил что всё это – сама реальность. Холодные кончики пальцев старались не сильно прикасаться к спине Чуи, но этого хотелось больше, чем требовалось. И он не сдержал своего желания, его прикосновения по спине мужчины неуверенные, они практически не ощущаются, такое чувство, словно трогает ветер. — Я скучал по тебе. — Прошептал он так тихо и хрипло, как только мог. Голос без нежности, зато хриплый и дрожащий, его эмоции желали и велели ему дать им шанс выбраться наружу, но оковы крепко держали их к вымышленной батарее. А после бессмысленное, но такое искреннее:— Прости.