В этот вьюжный неласковый вечер

***Саша ненавидел три вещи: голод, холод и войну. Если первый и последний пункт уже худо-бедно миновали, пусть и не без отвратительных следов, то второй прочно укоренился в сашиной жизни. Саше было холодно. В коммуналке, на улице, под одеялом, в телогрейке. Везде и всегда. Но иногда какая-то особенно ледяная дрожь пробирала его. Врачи говорили — из-за недовеса. Саша считал — из-за взгляда его рубиновых глаз. Саша нашёл выход — просто старался в них не смотреть. С мишиным плотным графиком это оказалось куда легче, чем думалось изначально. Вот только дрожь никуда не делась. Саша бросил искать причины и начал искать решения. Жарче топил печку, надевал ещё два слоя одежды к уже имевшимся трём, порой даже тощие руки тянулись на антресоль за соседской водкой. Ничего не помогало. Саша замерзал. Так продолжалось долго. До 1958-го года продолжалось. Уже четырнадцать (четырнадцать ли?) лет Ленинград напоминает себе Кая — с оледеневшим сердцем, выкладывающим на столе в тесной общей кухоньке из обрывков газет слово «вечность». Но даже самый крепкий лёд когда-то тает. Саша хорошо помнит этот вечер. На улице метет так, что кажется, будто завтра весь город будет похоронен под сугробами. Ветер стонет, пробираясь между щелями форточек. Саша сидит на кухне, закутанный в худое одеяло, и пьёт кипяток. Тихо работает радио. Передавали какой-то концерт. Какие-то вечные песни о дружбе, родине и комсомоле. Всё по системе. Вот уже как сорок девять лет. Вот уж с чем, а с комсомолом у Саши понятие родины никак не вязалось. Но вдруг что-то меняется. Умолкают демонстративно яркие фанфары, а из приёмника начинает литься ранее незнакомая Саше песня. Поёт хор. Не женский даже, а девичий. Поёт без музыки, но так чисто и слаженно, что Саша делает громче и вслушивается в слова. Из приёмника тихо доносится: «В этот вьюжный неласковый вечер Когда снежная мгла вдоль дорог Ты накинь, дорогая, на плечи Оренбургский пуховый платок» Странно. Не про отчизну, не про Москву (От этой мысли Сашу слегка потряхивает), не про доблестный труд пролетариата. Про маму. Про любовь. Про что-то настоящее, чему уже, казалось, давно нет места ни в Сашином сердце, ни в этой стране. «В этот час одинокий вечерний Мне с тобой хорошо говорить. Как мне хочется лаской дочерней Все морщинки твои удалить» У Саши никогда не было мамы. У него был отец, заботящийся о новом, заново строящемся государстве. У него были няньки, ходившие за ним день и ночь. У него были поданные, только начинающие принимать новую столицу. У него был Михаил Юрьевич. Отчего же он сейчас вспоминает ласковые руки Александры Фёдоровны, крепко держащие его трясущиеся ладони в то роковое воскресенье? «Пусть буран все сильней свирепеет Мы не пустим его на порог И тебя, моя мама, согреет Оренбургский пуховый платок» Песня заканчивается. На смену ей приходит какая-то задорная, бодрая мелодия. А Саша сидит неподвижно. Словно окаменевший. Только кончики пальцев немного потряхивает. Лишь спустя несколько минут он придёт в себя и заметит, как по щекам реками текут слезы. Обжигающе — горячие. Саша выключит приёмник и, укутавшись ещё сильнее, уйдёт в кровать. А потом целых две недели будет обходить все барахолки города в поисках того самого. В голове так ясно нарисован его образ, что Саша отвергает один за другим добротные, дорогущие платки, ища конкретный узор, размер и даже оттенок белого. Саша не находит и почти плачет от злости и обиды, дрожит — то ли из-за них же, то ли из-за пробирающих январских морозов, — но всё равно по третьему разу за день бредёт в сторону торговых рядов. Но в какой-то день он проснётся не от будильника, оглушительного хлопка входной двери или очередного кошмара. Он проснётся от того, что ему невероятно тепло, почти жарко. Он приподнимется на постели и поймёт, что вместо одеяла, скинутого на пол, кто-то укрыл его узорчатой пуховой паутинкой. Тем самым, идеальным платком, о котором он грезил с того вьюжного вечера. А на прикроватной тумбочке будет лежать записка: «Был вчера на выставке ручных работ в Оренбурге. Надеюсь, тебе понравится. М.Ю.М.». Но Саша заметит её после, когда в голос прорыдается, закрывшись от всего мира ласковым, пуховым платком.