Часть 1

      Арсению — двадцать пять.       У него из достижений диплом педагога и доля в квартире матери. У него зарплата в рублях и бутерброды с собой на береге новой России.       Арсению — двадцать пять, и мать снова неторопливо замечает, что жены у него все нет и нет. Арсений ее обрывает обычно, дергая щекой, не желая никак отвечать.       Арсению — двадцать пять. Он еще молодой и за подработки хватается вечно. Конечно, он ходит преподавать Ане Носовой. Ну конечно. Время и деньги.       Аня едкая, смешная, красивая, ёрничает постоянно. Аня — умная девочка, у нее ингалятор на подоконнике и бабушка за стенкой. Дед на работе — обучил не одно поколение. И Арсения тоже. Было.       Аня крутит на ручку прядку волос, хохочет и закатывает глаза. К ней заходить каждый раз — как пытка, нескончаемая и непрекращающаяся. Не слушает толком, думает не о том. Заставляет его поступать точно так же.       Аня тянется жвачкой, зудящей воспаленные десна, музыкой, выключающейся с хлопком входной двери, полотенцем махровым на железе полотенцесушителя в тусклом свете ванной. Аня в свои шестнадцать лишнего себе не позволяет — Арсению двадцать пять, и он отводит взгляд и не смотрит, потому что каждый раз стыдно в невинной фразе находить какой-то подтекст. Во вполне повинной — прямой намек.       У Ани свитера с высоким горлом и коленка под подбородком.       У Арсения в таких случаях контакт глаза-в-глаза. Или глаза-в-тетрадку. В учебник. В окно.       Не смотреть.       — Поцелуйте меня, Арсений Иванович.       Он отлепляет с усилием взгляд от абажура после предыдущего неловкого вопроса, уставляется на ученицу. Сглатывает с усилием.       Даже ответить толком не может. Шутит же.       — Носова, что у тебя в голове? У тебя вообще-то дедушка в больнице.       — А что теперь, целоваться нельзя? — закатывает глаза Аня и возвращается к теме. можноможноможно       Нина Юрьевна послана ангелами небес, не иначе. Пришла и слава богу.       А то…       Арсению — двадцать пять, он прожил четверть века и считает себя достаточно взрослым. Он пьет чай у бывшего классного руководителя, завязывает сам себе галстук (отвратительно плохо) и ехидничает с училками в кабинетах. Арсений считает, что может давать советы.       Арсению в его двадцать пять тяжело смотреть кому-то в глаза.       С Аней ему нравится заниматься: глупая, но способная. Глупая-глупая, нравится же заниматься индивидуально. Нравилось в ее доме. Нравились абажуры и комочки туши на ее ресницах. Ресницы за глаза не считались.       Потом понял.       Арсению двадцать пять, и он считает себя вправе кого-то поучать. Поэтому выдавить из себя может:       — Ты, наверное, с мужчинами уже спишь.       Звучит нелепо, грубо, неловко, некрасиво, и Аню тоже укалывает — видно по ней, хоть выражение лица и не меняется. Надо же донести как-то, объяснить, что все, что она делает — неправильно, вернуть все на круги своя.       Чтоб два раза в неделю чай, абажур и коленки.       Без фоток, глупых причесок и шантажа.       Без необходимости на просьбы о поцелуе придумывать что-то, кроме «хорошо» или «нет».       Но она бегает по кабинету, пробирки крутит в руках, виснет на партах. Ребенок совсем еще — а пытается вести себя как взрослая. И телом вроде — какой стыд об этом думать — взрослая уже, а сама…       Домой бы вернуться ей, а то повзрослеет уже безвозвратно.       Уговаривать Носову у школы, в школе, при школе. Встречать у забора. Провожать тусклым взглядом. Не пить чай неделю.       Отводить глаза от файла в загрузках с неприличным названием.       Арсению же всего двадцать пять — вроде не так уж и стыдно.       — Аня!       — Ну отстаньте от меня! Хотите, минет вам сделаю.       Арсений, очевидно спокойный и не дрогнувший ни мускулом лица, отказывается. Его в жар бросает, будто в кипяток окунули. Аня ж сама в этом проблемы не замечает — минет для нее лишь вычитанные на очередном форуме буквы, что-то важное для мужчин. Аня за мужчину его и не держит.       У Ани в голове — ветер, и абсолютно ничего больше. Ветер у нее и под ногами, когда она бросается из кабинета бежать.       Арсению двадцать пять, и у него все еще стоит от дурацкого предложения колом.       Носова как цыпленок вообще, хочется за ногу дернуть, в лицо улыбнуться, волосы растрепать. Сама справилась: растрепала и перекрасилась, сама все, сама. Носову хочется оберегать, торты дарить. Маленькая такая. Даже обижаться не хочется на всё, что она совершает — хоть и обидно. Сама ведь себя накажет. Совестливая. Ребенок.       А с другой стороны — красивая и язвительная. Взрослая. Но с такой стороны думать о ней нельзя.       Носова творит какую-то ерунду — так уберечь, проводить, найти, накормить, торт всучить, в конце-то концов. Как зайдешь к Носовым — так ненароком и глянуть в пустую комнату. Может, дома.       Ляпнет что-нибудь эдакое, улыбнется, покажет зубы, махнет ладошкой в черной перчатке.       Потом и чай, глядишь, с ними разделит.       Но так-то комната и правда пуста последние несколько месяцев.       Будто не тут она вдруг случайно жалась, хихикала и краснела, думая лишь о травке и поцелуях, но не о химии.       Химия была у нее в желудке, не в учебнике и уж точно не в голове. Вот именно, что была.       Арсению двадцать шесть — и он все еще не женат.