😏

Посчитав мой стон за одобрение он решил продолжить свои действия. Он прильнул вновь к моим губам, а своими пальцами докоснулся меня снизу. Я чувствовала не скромную и обильную влажность между ног. Сулейман водил своими пальцами покругу моего влагалища предварительно зафиксировав мои ноги своими бедрами, чтобы я не могла двинуться, а одной рукой держал мои две. Несколько минут и она резко ввел свои два пальца в меня. Мне было очень больно от этой резкости, что даже навернулось пару слезинок, но было не менее приятно. Я вскрикнула прямо в его губы, которые меня покрывали. Сулейман пальцами входил и выходил из меня также резко не давая мне время чтобы я привыкла к его наличию во мне. После он оторвался от моих губ и посмотрел мне в глаза. Мгновение он спустился ниже и начал исслевать своим языком исслевать моё влагалище, пробуя меня на вкус иногда слегка прикусывая. От его действия я ещё больше начала течь и моё желание уединиться всё нарастало. Мне было уже плевать на эту стойкость и принцип, я хотела лишь одного — его. Я была готова быть пораженнной, я согласна, но пусть он овладеет мной… здесь и сейчас… Мужчина приблизился к лицу женщины смотря в её глаза снова. — Хюррем Султан по-прежнему не хочет уединения? — посмотрел он на мои бегающие глаза и вновь на мою влажную промежность. — Султан осчастливил меня своим визитом. Неужто твои визири так быстро наскучили? — съязвила Хюррем пытаяясь высвободиться, словно по-прежнему делая вид, что не готова, но её глаза выдавали животную страсть. Она наконец подняла на него глаза. В них горел огонь — дерзкий, ядовитый, живой…даже животный. Его рука схватила её за подбородок — не ласково, а с силой, заставляя привстать и его лицу, чуть-чуть. Боль пронзила челюсть, но она не застонала. Она зашипела. — Ты переходишь черту. Каждый день. Каждым своим словом, каждым взглядом, которым ты измеряешь мою власть. Даже сейчас ты меня провоцируешь и ответишь за это… — Твою власть? — она также смотрела ему, в глаза говоря твёрдо, её голос был низким и хриплым от ярости, страх она пытается унять, хотяи лежала перед султаном в чем мать родила, полностью обнажённой. — «Или нашу? Или ты забыл, кто сберёг тебе сыновей, кто дал тебе совет, от которого дрогнула Вена? Ты хочешь, чтобы я была твоим украшением? Тихой тенью? Ты сам разбудил во мне львицу! Пожинай плоды, Сулейман… — рыкнула женщина ожидая ответа. Он был на ней в мгновении ока. Не объятие — это было падение. Его губы нашли её губы не в поцелуе, а в укусе. Это была атака, битва за воздух, за доминирование. Она ответила тем же — её зубы впились в его нижнюю губу, вкус крови, медный и горячий, смешался со вкусом их ярости, ярости их обоих. Его руки не ласкали — они заявляли права, они обжигали кожу, оставляя следы своего гнева и желания. Она не отдавалась — она боролась. Её ногти впились в его плечи сквозь тонкую ткань рубахи, когда он поднял её и прижал к изголовью. — Ты… моя… — его слова, произнесённые сквозь стиснутые зубы, больше походили на рык. Каждое утверждение подчеркивалось резким, почти болезненным движением, в котором не было ничего, кроме чистой, необузданной страсти. Власти. Обладания. — Разумеется… — её стон вырвался не от удовольствия, а от торжества, от вызова. Это был крик победителя на поле боя. — Твоя! Как и ты — только мой! Всем дворцом, всей империей клянусь, Сулейман, ты принадлежишь мне так же, как я тебе! Прохладный воздух по-прежнему косался её тела, но тут же его сменил жар ладоней султана. Они обжигали, скользя по бокам, цепляясь за рёбра, поднимаясь к груди, где её сердце билось, как птица в клетке. Его большой палец провёл по уже твёрдому, будто отточенному из мрамора, соску, и она выгнулась, впиваясь ногтями в его предплечья, оставляя красные дорожки на загорелой коже. — Вот кто ты… — прошипел он, прижимая её к себе так, что кости затрещали. — Пламя… О которое можно обжечься… — Так обожгись же до тла!.. — бросила она вызов, и её руки рванули ворот его рубахи. Полотно не выдержало, шов на плече расступился с глухим звуком. Она приникла губами к обнажившемуся участку кожи у ключицы, не целуя — кусая, впиваясь, ставя свою печать. — Пусть это… — коснувшись места укуса проговорила женщина, — … в ближайшие несколько недель напоминит о этой ночи… — Уж поверь, я точно не забуду и ты тоже не сможешь… — припал он к её груди с животной хваткой кусая, словно мясо. Но быстро отпустил, ведь её нежная кожа обычно не прикла к такому. Его пальцы провели по внутренней стороне её бедра, медленно, неотвратимо, заставляя мурашки бежать впереди своего пути. Она не сводила с него глаз, её грудь высоко вздымалась. — Покажи мне… — выдохнула она, и в голосе звучала не мольба, а повеление. — Покажи, что твоя ярость ко мне — это ярость к части самого себя… Его ответом было грубое движение, срывающее с него остатки одежды, и мгновенное, лишённое всякой нежности соединение. Она вскрикнула — резко, громко, и этот крик был вырван не болью, а шоком от этой абсолютной, захлёстывающей полноты. Её ногти впились ему в спину, её голова запрокинулась, ударившись изголовье. Их тела сплелись в жестоком, животном и прекрасном танце, где ведущим был он… Крики, которые вырывались из её горла, были лишены стыда — они были вызовом, гимном, молитвой. Его ответные стоны были признанием её силы — силы, которая могла обуздать его гнев и направить в русло этой всесжигающей бури. Он двинулся. И это не было любовным ритмом. Это был разгневанный прилив, отступление и новый, более яростный натиск. Он выходил и входил до конца, сразу, без шансов на привыкание, с болью, глубиной, страстью, ещё сильнее удолщаясь в ней до конца. Каждый толчок был словно удар клинка, от которого она раскрывалась, принимала и отвечала встречным движением бёдер, бросая вызов, требуя больше. Их тела хлопали вместе, звук был влажным, резким, животным. Крик сменился тяжёлым дыханием, затем стонами, которые она уже не могла сдержать — они вырывались хриплыми, надтреснутыми, каждый из них был отзвуком его имени, выкованным в горниле этой странной битвы. Он наклонился, его губы снова нашли её сосок, и он взял его в рот не для ласки, а с почти хищной жадностью, заставляя её выть от переизбытка ощущений. Её руки метались — то в его волосы, спутанные и влажные, то цеплялись за простынь под ней, костяшки пальцев белели от напряжения. Она вцепилась ему в волосы, притягивая его лицо к своему, их лбы соприкоснулись. Дыхание спуталось, сердцебиение стучало в унисон — бешено, громко, как барабаны перед атакой. Ярость между ними начала плавиться, трансформироваться. Резкость движений не смягчилась, но в них появилась отчаянная, всепоглощающая нужда. Нежность здесь была предательством; здесь было только признание в силе. — Кто… кто твой повелитель? — вырвалось у него, слова, перемешанные с тяжёлым дыханием, ударяли в её шею. Она заставила себя открыть глаза, встретить его взгляд, полный бури... — Ты… — прошептала она, и вдруг её губы дрогнули в улыбке, полной торжества и боли. — Но и я… твоя повелительница… здесь… Он на её слова резко приподнял её бёдра, изменив угол вошёл в неё с новой силой, до конца, словно желая подчинить свою бестию. Глухой стон вырвался из его груди. Этот стон стал для неё сигналом. Внутри неё что-то оборвалось, и волна накатила не из нежности, а из самой глубины этого яростного противостояния. Её тело сжалось вокруг него в серии судорожных, неконтролируемых спазмов, и её крик, сорвавшийся с губ, был долгим, пронзительным и сиплым. В нём было всё: и боль, и победа, и отчаяние, и освобождение. Её конвульсии стали последним толчком для него. Он вскрикнул, приглушённо, зарывшись лицом в её шею, его тело на мгновение окаменело в максимальном напряжении, а затем обрушилось на неё всей тяжестью, дрожа в последних отголосках бури. Тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание, слившееся воедино, и далёкий треск поленьев в камине. Запах их тел — соли, кожи, страсти — висел в воздухе густым облаком. Внутри по её телу разливалась тёплая жидкость показывая окончание сие мероприятия. Он поднялся, опираясь на локти, глядя на неё. Её волосы были растрёпаны и прилипли ко лбу, на шее и груди краснели следы его зубов, глаза сияли неестественным животным блеском. Он медленно, почти нежно, если слово «нежность» вообще было применимо к чему-либо между ними сейчас, отстранил прядь волос с её лица. Когда буря утихла, оставив после себя только тяжёлое дыхание и дрожь в мышцах, в комнате воцарилась иная тишина. Не враждебная, а заряженная. Как воздух после грозы… Сулейман лежал на спине, его взгляд был прикован к узорам на балдахине. Хюррем прижалась к его плечу, след от её зубов алел и на его кожe. Её рука лежала на его груди, точно над бьющимся сердцем. — Я уничтожу того, кто посмел бросить на тебя взгляд. Ты думала, что я сошлю тебя? Но нет… ты будешь наказана, но сначала… — произнёс он тихо, и в его голосе не было уже гнева. Была холодная, безжалостная решимость султана. — …но сначала, ты женишься на мне… — проговорила Хюррем шёпотом, но твёрдо, а после повернула голову, её губы, распухшие от поцелуев, тронула едва заметная улыбка… Буря миновала. Но огонь, что зажёг её, тлел под пеплом, готовый вспыхнуть вновь при первом же дуновении ветра. Такова была их любовь. Не сад, а поле битвы. Не покой, а вечное противостояние, в котором они и были друг для друга и единственным противником, и единственным пристанищем.