...

      — Эй, девочка, кто это тебя так? — Никто, отвали. — Нихера себе! — мотор глохнет, и она в один прыжок оказывается рядом. В нос ударяет едкий запах одеколона. — Извини, парень, увидела со спины косички, вот и ляпнула, не подумав.       Ран брезгливо морщится и жуёт рассечённую губу, сгорая от злости. И откуда только выскочили ещё двое? Бой не был честным, а стало быть, и его поражение тоже.       Не считается.       Тёплая ладонь трогает его за плечо, и Ран будто просыпается. Распахивает удивлённые глаза, дёргается назад всем телом, готовясь к очередному нападению. И вдруг осознаёт, что перед ним всего-навсего худощавая девчушка. Смотрит на него задорно, с ямочками на розовых щеках и искорками в тёмной чернеющей радужке.       И высокая. Рану нужно запрокинуть голову повыше, чтобы разглядеть её бледноватое лицо, размазанную на веках тушь и отвратительно-оранжевые тени. Короткая неровная стрижка, передние пряди заправлены за уши. На плечах потёртая кожанка, на ногах грубые ботинки. В руке тихо брякают ключи с плюшевым брелком.       Она другая.       Непохожая на вылизанную гламурную картинку в мягком атласном платьишке. Вокруг неё словно витает непонятный, но новый для самого Рана дух свободы вперемешку с толикой разрушительного хаоса.       Она стоит с весёлой шальной улыбкой, блуждающей на тонких потрескавшихся губах, и будто что-то пытливо выискивает где-то внутри него. Разбирает, как мозаику, чуть прищурившись, как часто делают взрослые, выискивающие в словах ребёнка долю правды. — Чего молчишь-то, а? Те придурки язык тебе укоротили? — Ты всё видела? — недовольно ворчит Ран, проводя ладонью по шее. Пальцы идут по растрепавшимся волосам вниз, к наполовину распустившейся косичке. Ещё и резинку потерял. Гадство. — Мельком. Мне стало интересно, кто кого. Конечно, после того, как вас стало четверо, было уже неинтересно и всё понятно. — Пёрлась бы отсюда, если «всё понятно». — Да чего ты такой колючий! Наоборот, хотела сказать, будь ты с ним один на один, он бы ускакал зализывать раны. Сколько тебе? Девять? Десять?       Ран грубо прерывает. — Одиннадцать. — Ого, да ты почти подросток, — прыскает она в локоть. Ран пыхтит, как паровоз и трясётся, точно извергающийся вулкан. — Ладно-ладно, снова шучу, без обид. Мне вот семнадцать. — Я не спрашивал. — А я всё равно сказала.       Она вдруг совершенно по-детски упирает руки в бока и высовывает язык. Рану кажется это дикостью и очередной попыткой задеть, указать на его слабость и недавний позор. Под рёбрами дико саднит. Наверняка в отражении зеркала он увидит отпечаток огромной подошвы, красный и горячий.       И спорить сразу отпадает желание. Ран суёт руки в карманы, игнорируя заливной смех, строит самое серьёзное и безразличное лицо, которое только может, и вальяжно — и медленно, потому что в левое колено нехило прилетело обломком кирпича — проходит мимо.       Но его опять останавливают, и на этот раз Ран разворачивается, засучив рукава.       А она шмыгает носом и наклоняется. — Если скажешь своё имя, так и быть, подвезу. — На чём?       Лёгкий кивок в сторону, и Ран забывает о том, что только что готов был драться с девчонкой. Чёрный блестящий металл манит и приковывает внимание. Даже рот непроизвольно открывается в немом удивлении, и в воздухе растворяется полный восторга вздох. — Это твой мотоцикл?! — Ага, — щёлкает перед носом и тут же цыкает. — Ну как мой. Отца. Но пока его нет, всё считаю своим. Круто, правда?       Она довольно щурится, замечая в нём смятение. — Я Ёсико. — Ран. — Приятно познакомиться, Ран. И не дуйся, причёска у тебя классная. Были бы у меня такие же длинные волосы… — она запинается на мгновенье, глаза мутнеют и сразу приобретают прежний оттенок. — Только растрепалась чуть-чуть. — Резинку потерял. — Не беда, — Ёсико машет рукой и бегло снимает с запястья тонкую красную резинку. — Держи, дарю.       Ран принимает подарок всё ещё с опаской, и даже в мыслях не допускает варианта довериться. Но мотоцикл… ещё ни разу ему не довелось прокатиться на таком. Был бы тут Риндо, он наверняка бы прыгнул на заднее сиденье, дрыгая ногами в нетерпении и не сомневаясь.       А Ран сомневается.       И пока это чувство прочно обрабатывается мозгом, он не замечает, как Ёсико, присев на корточки, непринуждённо прядь за прядью переплетает косу. Только периферия цепляет сбитые костяшки и застывшие коричневые корки. — Теперь красота! Ещё лучше, чем было.       И в груди зарождается что-то новое, неподвластное и неизвестное. Растекается тёплой поволокой вплоть до кончиков ушей. Ран сталкивается с ней взглядами, и его щёки стремительно алеют. И до одури жарко где-то в груди.       Он садится на пассажирское, неловко озираясь. Руки по-глупому лежат на коленях. Ёсико оказывается спереди, её спина выгибается вперёд. Ключ щёлкает — мотоцикл нетерпеливо дребезжит. — Держись за меня, а то свалишься ещё.       И Ран держится. Цепляется вспотевшими ладонями за кожаную куртку, храбрится. Хорошо, что она его сейчас не видит. Не видит, с каким восторгом он воспринимает бьющий в лицо ветер, как захватывает его вид быстро сменяющихся улиц, как его охватывает гордость, когда он видит серую и невзрачную массу пешеходов.       Ёсико успевает обернуться, когда мотоцикл замедляется на повороте и неистово хохочет. Ран смотрит на её щёки и видит округлые ямочки.       И уже как-то всё равно на его поражение.       Потому что Ран не проиграл. *** Ран и Ёсико. Ёсико и Ран.       Её становится так много в его жизни. Одновременно много и так недостаточно.       Ран бежит с развязанными шнурками вниз по лестнице, перепрыгивает через три ступеньки, лишь бы скорее увидеть её белоснежную улыбку. Ёсико имеет необычайную лёгкость во всём, что делает, и кажется, что в этой жизни её ничего не тревожит. Каждый шаг — по краю, каждое действие — на грани.       И Ран готов раствориться в её эфемерной воздушности без остатка.       Со временем оказывается, что Ёсико в округе слывёт беспризорницей и мелкой карманницей. В прошлом году её отчисляют из школы за низкую успеваемость, и с тех пор она всем говорит, что учится дома. Но Ран-то знает, что не учится.       Она слушает его длинные восторженные рассказы о том, в какие драки они с Риндо ввязались сегодня. Склонив голову набок, щурится и кивает. Не читает нотации, как обычные взрослые.       Ёсико живёт в их мире.       После очередной неудачи она даже даёт совет, который заставляет Рана не спать всю следующую ночь и прокручивать его снова и снова по кругу. — Людям плевать, насколько честной будет победа. Если противник сильнее тебя, ничего не остаётся, кроме как найти себе преимущество.       Спустя несколько дней Ран крадёт у одного из полицейских телескопическую дубинку.       Риндо говорит, что у Ёсико не все дома. И это вполне можно счесть правдой, проведя с ней каких-нибудь пять минут. Когда Ран решается на то, чтобы познакомить их, в душе селится настоящий страх, скребущий острыми когтями по стенкам лёгких.       А если не поладят? А вдруг она навредит Риндо? А что, если Риндо она не понравится?       Но всё забывается в момент, когда Ёсико плюхается на их диван, вытягивая ноги, и брякает что-то в духе «сколько ж тут не убирали?», а Риндо, вскакивая с кресла, начинает яростно поддакивать, тыкая на Рана.       Ёсико дружила с крутыми ребятами постарше, и это неимоверно злило Хайтани. Все они были абсолютно пропащими: алкоголиками или того хуже, наркоманами, которые большую часть времени ходили обдолбанными.       Она туда не вписывается, и Ран знает, что она и сама это понимает. Что она вообще курить не любит, но зажимает тонкую сигарету между средним и указательным и чиркает спичкой.       Каждый раз, когда она приезжает поболтать и посмотреть какое-нибудь глупое телешоу в квартире становится ясно, какой бы хмурый вид из окна не мозолил глаза. Даже Риндо замечал, и не раз.       Ран много на себя злится. Отчаянно и со всей строгостью. Риндо и Ёсико разговаривают, смеются между собой со всей непринуждённостью, будто в этом нет ничего особенного. А когда Ран смотрит в её сторону, в животе скручивается тугой узел. В горле пересыхает.       И всё время жарко. Будто в Ёсико и правда скрыто палящее солнце. Но Ран готов отдать всё, лишь бы приблизиться к ней хотя бы ещё чуть-чуть.       Раньше полученные путём вымогательств деньги шли на всякие побрякушки, красивые вещи, но как только Ёсико появилась на пороге, Ран стал покупать пачками сладкий данго. Она как-то обмолвилась, что обожает их. — Так ты влюбился! — прямо палит Риндо. — Ещё чего!       Риндо ловко уклоняется от летящей в него подушки и начинает прыгать вокруг и подтрунивать. — Влюбился-влюбился!       Любовь, — слово сладко смакуется в голове, приобретает вид чего-то приторно-светлого.       Ран решает пригласить её на свидание. В тот день он мнётся, потупив взгляд, ковыряет носком землю. Ёсико слушает его молча, лицо вопросительно вытягивается, когда Ран, как обычно, запрокидывает голову и смотрит на неё, хлопает длинными ресницами.       Ёсико дёргает уголками губ, прикусывая отчего-то нижнюю, и соглашается.       Они едят мороженое в парке, Ёсико со смехом воспринимает попытки Рана казаться взрослее. А Хайтани краснеет, но храбрится перед ней.       Солнце садится, Ран вприпрыжку идёт по улице и тянет её за рукав. На крышу. Ёсико любит смотреть на звёздное небо, а сегодня погода играет им на руку. Ни облачка.       Чистое чернеющее полотно, усеянное тысячами ярких звёзд. — Ну как тебе?! Понравилось же, да?! — Конечно, было здорово, — кивает Ёсико, запрокидывая голову. — Сегодняшний день был лучшим за эту неделю.       Ран самодовольно ухмыляется. — Хочешь, повторим на следующей неделе? — Следующей? — переспрашивает Ёсико каким-то странным тоном. — Да! Мы можем поехать на озеро или… — он запинается, тараторит. — или даже..! — Ран, я уезжаю.       На губах у Ёсико появляется покрытая печалью улыбка. А у него вмиг рушится весь мир. На глазах его острые осколки царапают кожу, пробивают лёгкие насквозь. Ран не дышит. Воздух будто исчез вместе с ней от простых лишь слов. — Но… как? Ты не сказала раньше! Почему?! — Это спонтанное решение, но так нужно. Я согласилась, потому что хотела провести с тобой ещё один классный день и запомнить его. И тебя тоже. — Почему, Ёсико?!       Ран не унимается, наседает на неё, крепко сжимая кулаки и щуря влажные глаза. Ёсико долго отпирается, даже хмурится, что неестественно воспринимается в его сознании, и неожиданно для самого Рана сдаётся.       Тонкая сигарета, зажатая между средним и указательным, дымится. Он не знал, что Ёсико курит. Пепел подхватывает ветер и несёт дальше по крышам. — Я не рассказывала о себе, но у меня небольшие проблемы с семьёй. С отцом. Он тот ещё придурок, — Ёсико выдыхает облако серого дыма куда-то в сторону. Ран слушает, затаив дыхание. — Помнишь, я говорила, что у меня когда-то были длинные волосы? Отец отрезал их садовыми ножницами в порыве злости. Самое обидное, я даже не помню, за что.       Ран вскакивает с места. — Он тебя обижал, а ты молчала? Мы с Риндо сможем разобраться с ним, обещаю! — Нет, Ран, не нужно. Мне просто нужно уехать и начать сначала. Я этого хочу. — Что он сделал, Ёсико? — он падает на колени перед ней, заглядывая в глаза так чисто и искренне ищет в ней ответы. А она опять улыбается, будто ничего и не было. Будто всё как обычно. — Что он сделал?!       Ёсико докуривает сигарету, пока подушечки пальцев не обжигаются. Долго смотрит на Хайтани, оценивающе и глубоко, а после лишь на мгновение оттягивает ворот водолазки. И Ран ужасается огромным жёлтым синякам на горле, плече, ключице.       Он и раньше их видел, но Ёсико всегда твердила, что то были неудачные попытки сделать трюк на мотоцикле. Ран верил и даже не думал об иных причинах.       Потому что Ёсико всегда улыбалась. Шутила, прыгала и наслаждалась, именно наслаждалась каждым днём. Ловила каждую его сочную каплю и излучала солнечный свет.       И даже сейчас Ёсико словно точно так же, как и всегда, преисполнена радостью. В её глазах прячутся звёзды. И то, что она говорит, совершенно не вяжется с тем, в каком спокойствии и меланхолии пребывает. — Всё слишком далеко зашло. Он набросился… с ножом. Благо я успела выбежать на улицу. Но я не могу вернуться домой. — Но ты не можешь уехать! — Могу, — Ёсико привычно прыскает. — Я украла его байк. Теперь он мой. — Дело не в этом… я ведь люблю тебя!       Глаза Ёсико расширяются. Такие странные слова, которые больно бьют по ушным перепонкам. Ран краснеет до ушей и зажмуривается, ожидая ответа. Верит.       Ёсико поджимает губы и улыбается. — Спасибо, Ран, мне очень приятно. Ты для меня безумно дорогой человек. С тобой я забывала, что нахожусь в самом центре этого гребаного ада, — Ёсико подаётся вперёд, растрёпывая светлую макушку. — Но я старовата для тебя, не находишь? — Нет! У нас всего пять лет разницы! Я вырасту, ты тоже, и всем будет плевать!       Ран отчаянно хватается за её запястье. Сжимает, словно она вот-вот растворится и память о ней неотвратимо угаснет. Но Ёсико исчезать не планировала, в уголках её глаз собираются тонкие морщинки.       Они всегда появлялись вместе с ироническими нотками в голосе. — Ты уже всё распланировал? — Да! Мы с Риндо станем королями Роппонги, и я хочу подарить свою половину тебе! — Ран гордо вскидывает голову, потому что уверен, что это должно посеять в ней сомнения. — Хотите завоевать целый Роппонги? Ты хорошенько размахнулся. — Я это сделаю. Ради вас с Риндо.       Ёсико вздыхает, присаживаясь на корточки. Ран думает, что она сейчас впервые начнёт говорить с ним нравоучительно, что-то объяснять, как маленькому, но даже сейчас Ёсико говорит с ним на равных: — Ты не плохой человек, Ран. И я безумно благодарна, что у меня появился такой друг, как ты. Но я не могу больше жить здесь, прошлое тянет меня на дно, понимаешь? — Тогда мы с Риндо поедем с тобой. — А как же Роппонги? — припоминает Ёсико. — Я не буду причиной, по которой твоя мечта не осуществится. — Тогда, когда ты приедешь в следующий раз, я обещаю, что Роппонги будет нашим! Обещаю, слышишь, Ёсико? — Слышу, Ран. И я ни капли в этом не сомневаюсь.       Перед тем, как встать и уйти окончательно и бесповоротно, Ёсико наклоняется к нему ближе. Ран чувствует на холодном лбу тёплое прикосновение её губ.       Последний подарок, который оставляет Ёсико, как напоминание. И Ран будет помнить её, обязательно помнить и ждать.       Рану двенадцать, и он уверен, что когда повзрослеет, обязательно отыщет её. ***       Отчего вдруг воспоминания встают перед глазами так ярко, словно это было вчера?       Прошли годы, сменились узкие кварталы и маленькие затхлые квартирки на шикарные пентхаусы в элитных районах. Теперь никто не осмелится и близко подойти к братьям Хайтани и пошатнуть их авторитет.       А внутри всё равно пусто. Будто их успех становится серой безвкусной массой.       Панорамный вид на ночной Токио приедается со временем. Ран смотрит вниз и лишь тогда ощущает себя песчинкой в огромном мире. Крошечной и потерянной.       Рану тридцать четыре, и в жизни остался только один человек: его брат. Один из двух людей, когда-либо бывших там, давно стал призраком. А Ран призраков не любит и никогда больше не допустит никого ближе дозволенного. Не позволит увидеть в нём что-то помимо той холодной статной маски, что он демонстрирует всему Токио.       Риндо выныривает из ванны, поправляя галстук, и недовольно цокает. — Эй, чего застрял? Идёшь? Санзу нас заждался. — Да, я уже готов.       Ран шумно вдыхает разряжённый воздух и подходит к прикроватной тумбочке. На запястье рядом с часами мелькает что-то несуразно яркое, красное. Пальцы ещё недолго крутят маленькую резинку, и взгляд на какое-то время становится рассеянным, отчуждённым. — Ну, что копаешься? Опять эту фигню доставал? — Выходи, Риндо. Я следом.       Брат пыхтит, словно вскипевший чайник, но слушается и оставляет на распоряжение Рану минуты тишины.       Первая любовь всегда полна сладкой безысходности.       Ран тихо хмыкает и, недолго подумав, оставляет резинку покоиться на тумбочке. Утром он закинет её подальше и не вспомнит вовсе.       Потому что всё это юношеская глупость и наивность.       Глупость, которую Ран Хайтани с годами выжег из себя, оставляя глубокие шрамы.       Глупость, которую должен испытать на себе каждый, хотя бы единожды.       Глупость, имя которой первая любовь.