Бессмысленно

Стоя посреди культистов, праздновавшие её смерть, Сатору, наконец, понимает, что эта битва была заведомо проиграна. Он на не гнущихся ногах проходит дальше к священному — ха-ха — алтарю, где завернутая в белое лежит она. И радостные аплодисменты резко стихают для него. Белое полотно небрежно накинутое поверх девичьей фигуры не может скрыть ни маленьких туфель, ни чёрных гольф. Так же оно не может скрыть от Шести глаз тело мертвой Аманай. Однако, Сатору глаз всевидящих своих не сводит с этих туфель, когда берет на руки неподвижное тело (в конце концов, он держал ее в своих руках в первый раз, он будет нести ее и в последний). И когда идёт прочь от статуи великий Тенген — тоже. Он пытается вспомнить: была ли Аманай такой тяжёлой при первой встрече? Или всё дело в том, что когда человек умирает, его тело и вправду становится тяжелее? Может, поэтому она кажется сейчас таким непреодолимым грузом на руках. Настолько непреодолимым, что Годжо уверен — ещё чуть-чуть и мёртвая тяжесть падающей кометой потянет вниз, пробьёт все уровни литосферы и они провалятся в само ядро земли. Интересно, сможет ли тогда запредельный жар геосферы сжечь его дотла?.. Двери внезапно распахиваются. Знакомая, высеченная в сетчатке глаз фигура оказывается на пороге. Сатору наконец-то останавливается: — Долго добирался, Сугуру, — и поднимает взгляд на друга. И вспоминает, что у них ведь был план сбежать втроём, пойти наперекор высшей воле, даже если бы это означало быть в бегах. — Сатору, это ты?! Что случилось?.. — а дальше сухой диалог, в котором Годжо механически принимает участие. Буквы образовывает слова, слова — предложения, которые сами собой вылетают изо рта, пока он задумывается: куда бы они отправились в первую очередь? Наверное, в крупный Хоккайдо, где затеряться было проще. Аманай наверняка никогда не была на том острове. Они бы все так же плескались у берега где-нибудь в Отаре. Собирали бы ракушки, камни и прочие красивые безделушки, до которых Сатору не было на самом деле никакого дела, зато было у Аманай, потому что та любила их чистить и сушить, и хранить в отдельной полке. Гонялись бы друг за другом с водорослями, и другими мерзкими вещами с шутливыми угрозами и криками, пока Сугуру непременно прохлаждался бы на пляже, с улыбкой снимая самые компрометирующие моменты. Пытались бы подложить за ворот рубашек, в сумки и обувь какую нибудь пакость, чтобы позже убегать от раздраконенного Гето, а затем — друг от друга. Он с Гето непременно сводили бы девчушку в самые удивительные места — и Аманай бы светилась от счастья. Сатору может даже представить её, гуляющую вдоль берега с сандалиями в руках. Вот она стоит на пирсе в светлом воздушном платье. Тугая иссиня-черная коса развивается на порыве лёгкого бриза, когда Сатору подходит к ней. Она оборачивается — с ясных глаз взирает синее, бескрайнее море. Он смотрит в ответ — над темнотой очков айсберг мерцает яркими бликами. Вот он наклоняется ниже, чтобы прошептать какую-то глупую шутку и вызвать заливистый звонкий смех. Море в чужих глазах плещется, резвится от веселья, а Сатору любуется дольше, чем следует. Затем совсем по-мальчишески дразнит, чтобы схлопотать шуточную оплеуху, пропустить мимо ушей гневную тираду, а потом вместе наблюдать за приливными волнами и прислушиваться к прибою. Ей бы наверняка понравилось проводить дни вот так, с ними. Не так ли, Рико? Рико? Эй, ответь, Рико. Рико больше не отвечает. Ха. Ха-ха-ха. Смех пузыриться, булькает глубоко в груди, однако сил на то, чтобы выдавить из себя хоть звук почему-то нет. Да, Годжо может представить все возможные-не возможные вариации судьбоносного «сегодня», только что толку-то? Эта битва была заведомо проиграна. Был ли смысл в ней вообще? — Сугуру, может, мне убить их всех? Наверное, нынешний «Я» ничего не почувствует. Внутри Годжо Сатору теперь живет бесконечность. В которой нет абсолютно ничего — ни злости, ни грусти — кроме безграничной пустоты. Возможно, бесконечность — и есть суть его. И эта бесконечность прямо сейчас деформируется в нечто непонятное даже самому себе. — Это бессмысленно, Сатору, — Гето не смеет поднять взора на него, озвучивая факты и доводы против убийства людей, которые хлопают смерти Рико до сих пор. Годжо проходит мимо, вслушиваясь или не вслушиваясь в голос разума и морального компаса в образе лучшего друга. Сугуру все равно, как всегда, прав. Но бросает напоследок: — Бессмысленно? А нужен ли смысл? — и оставляет позади. Позже он доставит труп Звездного сосуда Тенген в Магическую Академию, доложит о провальной миссии Яге, аккуратно положит тело на стол морга. А когда мёртвую девушку начнут распутывать с белоснежного кокона, Годжо Сатору обязательно отвернется и уйдёт, не попрощавшись ни с кем. Потому что в его памяти Рико Аманай навсегда останется прекрасной девушкой у моря.