Очередной анекдот, зашедший слишком далеко

На одной из аллей Бефенгельского парка у прекрасной раскидистой груши собралась целая толпа детей. Мал мала меньше, они окружили дерево, под которым долговязый куцеусый юноша пытался успокоить плачущего мальчика. — Честно-честно, она сама упала! Я не рвал её! Я не вор! — заливался малыш, указывая на лежавший у его ног румяный, сладко пахнущий плод. Куцеусый согласно кивал и тихо приговаривал: — Да-да, так и есть, ты не нарушил законов нашей империи, ты честный человек… Ему вторили остальные собравшиеся дети, и только взрослые, в лице двух жандармов да старика-шахматиста глядели на эту ситуацию с недоумением, смешанным с ужасом. — А вот в моё время… — старик, не договорив, опустил глаза и обнаружил, что его соперник по партии — пятилетний мальчик - поставил ему шах и мат. В Бефенгельском дворянском собрании было тихо, как в мавзолее Янеша перед коронацией. Нависший над длинным столом бургомистр молча вглядывался в лица собравшейся чрезвычайной комиссии. Висевший за его спиной портрет императора Каспера Миротворца будто занимался тем же, вот только ни он, ни сам городской голова не был причиной этого молчания. Невероятная озабоченность на лицах была понятна, в Бефенгеле последнее большое чудо было триста лет назад, когда местный князь Гришек Якнеш по-пьяни выпал из часовой башни и не только остался жив, но и смог продолжить свой род. Бургомистр, Петар фон Якнеш гордился этим родством, но, однако, предпочёл бы, чтобы чудеса на этом и закончились. Город был в недоумении, подрастающее поколение словно подменили, и, судя по нарастающей панике среди родителей, не один раз. — Это катастрофа-м! — наконец проронил глава Бефенгельских дворян и, высморкавшись в цветастый носовой платок, трагично добавил: — Тихий ужас! Просто волосы стынут в жилах-м! — Герр Цапек, не драматизируйте! — умоляющим тоном выдала фрау Остегель, подполковник тайной полиции. Сидевший подле неё генерал Остегель согласно закивал, поглядывая на свои новенькие армейские ботинки. — Я драматизирую-м? — глава дворян взмахнул носовым платком и чуть не плача простонал: — Мы теряем наших детей! С ними неизвестно что творится, а неизвестность, как известно, пугает-м! — Именно! — поддержала фрау Какони, поправляя воротник преподавательского кителя и возвращая очки с кончика носа к переносице, добавила: — В педагогике неизвестность - самое страшное состояние для воспитуемых! — Подопытных! — гоготнул комендант лагеря Хенрикс, подмигивая коллегам в серо-голубых мундирах со звёздами. — Неизвестность это громко сказано, да, — проигнорировав остроту, генерал Остегель нахмурился и, подняв взор от прелестных носиков ботинок, добавил: — Не это главное! «Кто виноват и что делать?» — вот в чём вопрос… — Как у классиков… — крякнул полный желтолицый директор городской библиотеки и, подскочив как ошпаренный, гулко пробасил: — Кто виноват, понятно! Тот, кому смешно — тот и виноват! Да, герр Хенрикс? Повисшую паузу оседлал бургомистр, в чьи планы не входили внеочередные разборки бывшего офицериата имперской артиллерии, откуда и вышли комендант с директором, ненавидевшие друг друга страстно и горячо. — Герр Шестер, давайте без переходов на личности, как-никак у нас чрезвычайная комиссия, а не Руанский сенат Бопре! — попросил Якнеш и повернулся к секретарше, — Хотя версия рабочая. Лагерь в восьми километрах от города, мало ли, дети принесли эту гидру оттуда? — Гидрум-демонум, да-да! — набожно перекрестившись, прошептал викарий и смахнул с густых ресниц слезу. — Вполне возможно, тем более, пятьдесят процентов осужденных сидят по политическим статьям, наследство шестьдесят первого! — поддержала фрау Остегель и толкнула супруга, тот, из солидарности к званию коменданта, превозмогая боль, промолчал. — Это исключено! — Хенрикс печально ощерился и, заглянув в глаза бургомистру, произнёс: — Скорее наоборот! Мне ваши городские казаки-разбойники гетмана Пжездетского всю зону испортили. — Это как же? — иронично хмыкнул Шестер и тут же притих, заметив полный осуждения взгляд Якнеша и викария. Комендант, прокашлявшись, сложил руки в замок и, кивнув в сторону фрау Остегель, отчеканил: — Как вам известно, за последние три месяца было уже три попытки молчаливого мятежа. Осуждённые письменно умоляют о пощаде, и требуют переноса лагеря с восьми километров от города, до восьмидесяти, а желательно вообще вон из княжества подальше от наших детей! Я молчу про то что все кого направляют на работу в Бефенгель возвращаются в, так сказать, не полной комплектации в плане рассудка… начинают бредить о правосудии, справедливости, ну и платят и каются, куда без этого в наш прозаический век мира и благоденствия! — Дети-м… — вздохнул Цапек, нарушив мистически жуткую тишину, повисшую после слов коменданта. Перед глазами комиссии вставали измождённые лица заключённых, которые стоя на коленях просили только об одном — о спасении. «Нас бы кто спас! Хенрикс прав!» — подумал бургомистр. Очевидность его слов пугала, от кого же ещё дети могли научиться такой сознательной самоорганизованности и как бы выразился герр Остегель, не будь его нога придавлена каблуком жены — «оперативной мобильности»? — Не осуждённые, так солдаты! Ваше Превосходительство, извольте отвечать за своих подчинённых — гарнизон города! — лишь после перестрелки взглядами с подполковником, набросилась на герра Остегеля фрау Какони, — Это же ужас что творится! Ладно они в столовую строем ходят, но они же и по коридору, и по классу, и по улице! — И по потолку, и по ватерклозету! — съязвил комендант и с радушием бывшего артиллериста принял полный благодарности взгляд генерала. Тот, чопорно смерив главу учительского совета взглядом, процедил: — Фрау Какони, к вашему разочарованию и невероятному сожалению, вины моих людей здесь нет. Я такая же жертва невероятной метаморфозы наших детей как и герр Хенрикс… — Наши детишки Его Превосходительству уже три роты часовых испортили своими придирками за несоответствие уставу, я молчу про сводный наракский эскадрон, который под их влиянием массово принял целибат, схиму и Янешеву веру, — грустно припечатал комендант. Якнеш, зажмурившись, представил себе стройную смуглую братию на конях в монашеских одеяниях и еле сдержал позыв перекреститься и упасть на колени. Увы, чудеса не кончились, они множились. — А куда смотрите вы, фрау Какони и ваш учительский совет? Это ведь вы допустили чтобы наши дети так изменились. Промахнулись вы, а страдать честным офицерам? — подобострастно глядя на генерала, промурлыкал доселе молчавший комиссар полиции и, не давая ответить, добавил: — От себя скажу что тоже жертва детской гидры! Преступность практически на нуле, злоумышленники просто ничего не успевают сделать, дети действуют на опережение! Карманники и домушники в панике, а городское преступное подполье так же как уже осуждённые и отдающие долг родине, молят об одном — о пощаде, иначе нам грозит исход криминалитета! Смотрящий обещал что рванёт от нас сразу в Геферсох, а уж оттуда пойдёт дурная молва о нас в преступном мире, ни тебе гастролёров, ни тебе убийц-разбойников… — Катастрофа-м! — простонал Цапек. Якнеш с ужасом добавил к двум прошлым картинам в голове, третью — с бандитами и их главой на коленях. Эффект от синтеза трёх образов получился как от разрыва бомбы, спасла секретарша, заботливо протянувшая стакан воды. — Я смотрю на учебную программу утверждённую в имперском министерстве просвещения! — гордо ответила Какони и, не заметив поддержки ни от одного из сидевших за столом, стушевавшись, рассудила: — Ничего подобного ни в одной школе им не преподаётся, так что учителя такие же жертвы этого дисциплинарного беспредела! Тем более что успеваемость у всех нормальная и повторюсь, нарекание в плане педагогики только одно — везде ходят строем большими группами… — Ровными каре как при кайзерин Ульрике! И конечно тоже донимают учителей вопросами, слишком взрослыми и сложными, — строго дополнила подполковник Остегель, от её сурового взгляда глава учительского совета сдалась. — Удобно-м! То есть вы тоже отказываетесь объяснять нам откуда у подрастающего поколения такая непонятная слаженность и порядочность? Неизвестность, как вы выразились, это очень страшно! А вдруг они что-то замышляют-м? — Цапек положил голову на плечо и разочарованно смерил фрау Какони взглядом. Она, встряхнув чёрной шевелюрой кочевницы, бросила: — Да отказываюсь! Я педагог, а не психолог-естествовед — моё дело учить и воспитывать, а не понимать откуда дети нахватались взрослости! За неизвестным и необъяснимым это к нашей церкви, мистикум-тудыстикум! — Или тайной полиции, — гыкнул комендант, подмигивая викарию. Тот, насупившись, посмотрел на главу учительского совета и, кашлянув в кулак, пробормотал: — Я, если честно, тоже в недоумении, меня последнее время пугает их осведомлённость в богословских вопросах, я молчу про то что они набиваются в храмы каждое воскресенье и потом тоже донимают клириков вопросами о мироздании… никто не хулиганит… и всё так чинно-благородно… страшно на самом деле за наших детей… — Честно скажите, что отдаёте сею проблему из рук Бога в руки врачей, — ухмыльнулась Какони и заботливо разбудила дремавшую весь разговор главу врачебной комиссии. Та, проморгавшись, приняла капитуляцию викария и размеренно заметила: — К сожалению медицина здесь бессильна, и карательная психиатрия тоже вряд ли поможет. Увы, это не эпидемия и не массовое помешательство, да и слова церкви наводят на мысль что и следов нечисти здесь нет. Наши дети здоровы физически и духовно… — Но тогда откуда у них этот душевно-моральный подъём-м? — взмолился Цапек и, прогулявшись взглядов по лицам сидевших за столом, вдруг вскрикнул и, указав рукой на щуплого офицера, прохрипел: — Что же мы ищем? Это всё патриотическое воспитание Касперовой эпохи! Спасибо министерству пропаганды, Вальдемару Нахтигалю и скаутам! Это же очевидно! Бургомистр, вздохнув, помотал головой и вновь стуком молотка призвал к тишине. Он сам был бы рад, если бы это его сын подстроил всю эту канитель, это стало бы фамильной гордостью и Якнеш написал бы в столицу длинный отчёт о том как Бефенгель стал столицей скаутов. Увы, это было не так. — Простите, герр Цапек, — Флоур запнулся и, с мольбой посмотрев в глаза отцу-бургомистру, замолк. Глубоко вздохнув, это нелепое обвинение прервал генерал Остегель: — Вы бы газеты что ли читали, герр Цапек, ей Богу, Пресвятой Янеш! Наши дети отвергли скаутскую организацию и с позором изгнали её руководство от себя… — Почему? — выпучив глаза от неожиданности, спросил глава дворянства. — У них откуда-то взялся том Янешевой Правды и кодекс Янешиста, в общем они погоняли весь руководительский состав по теме и решили что мы не прошли экзамен, а значит еретики и нечестивцы и недостойны ими руководить… — проблеял Флоур, потупив взор. Якнеш-старший с тяжёлым сердцем опрокинул в себя второй стакан и только тут внезапно заметил что все взгляды сидевших за столом обращены на того, кто и начал всё это обвинительное шествие. — Герр Шестер, как думаете, откуда же наши детишки взяли такие книги и кто им их растолковал-м? — Цапек, покраснев, наклонился к окончательно пожелтевшему директору библиотеки. Комендант лагеря, переглянувшись с генералом, быстро сложил из пальцев решётку. Викарий выпучив глаза, как будто осознал что-то, прикрыл открытый рот левой рукой, правая же, аки длань господня направилась в сторону виновного. — Неужели вы дали им доступ к запрещённой секции? Тогда вопросов, откуда эта организованность и эйфорийная сплочённость, я больше не имею, — покачал головой бургомистр и приободряюще посмотрел в сторону бледного сына, который теперь глядел на директора библиотеки как на врага рода человеческого. — Я ничего знать не знаю! К вашему сведению, эти чертята сожгли запретную секцию когда обнаружили там книги, порочащие Янеша! Герр комиссар подтвердит — организованная группа неизвестных спалила флигель, где была вся запрещённая литература! — пролепетал Шестер и утирая пот со лба скороговоркой промельтешил: — А растолковать могли хотя бы клирики нашей замечательной церкви, или учителя в школах! Задача служащих библиотеки только выдача литературы, я никому на руки этих книг не выдавал! — Пускай побожится! — цокнул комендант и зло добавил: — Экий херрен-геррен, опять у него церковь и школа виноваты, а сам-то ты что, детей не воспитываешь? — Кстати об этом, — фрау Остегель, хищно улыбнувшись, положила на стол толстую папку на которой гордо красовался очень символичный номер. «Две единицы, как два кола, на один меня, на другой виновника!» — подумал бургомистр. — Все родители были проверены на причастность к переменам, но, увы, безрезультатно. У сложных семей массовое алиби, они тоже воют волчьим хоралом от детей, вы только подумайте — ни выпить, ни закусить! — подполковник смерила красного Цапека и жёлтого Шестера долгим взглядом, на другом конце стола тихонько зеленел Флоур, все трое вряд ли бы сейчас отказались от коньяка. Остегель продолжила: — Благонадёжные тоже не виновны, все случаи проверены, за неделю больше тысячи семей, убойный отдел работает на славу императору! — Может тогда приезжие… — неуверенно проблеял Шестер, потирая обвисшие щёки. — Исключено, наши дети и их построили, особенно шабашников и сельских. Пьяные драки городских и приезжих это пережиток, их нет уже полгода, — вздохнула фрау Остегель и неуверенно взяла невозмутимого супруга за руку. — Значит остаются только политически неблагонадёжные! — по-волчьи оскалился Хенрикс, уже щёлкая невидимыми наручниками, комиссар поддержал его таким же выражением, викарий с надеждой сложил из пальцев маленькую аутодафе. Все выжидающе посмотрели на подполковника, та, вздохнув, свела брови и с разочарованием произнесла: — Увы, но у них самое мощное алиби, ибо не может космополит-либерал воспитать ярого патриота-имперца! От их крыла в наш адрес несутся самые жалостливые письма… В повисшей аки висельник тишине можно было точно различить то, как муха в очередной раз шла на таран портрета самодержца, явно пытаясь облобызать своё зелёно-бронзовое отражение в раме. Якнеш почувствовал как его возмущённый разум закипает с новой силой. Его хороший неблагонадёжный друг Отто Вегеберск не становился перед ним на колени, но к своему несчастью Петар представил это. Первая и последняя мысль была простой — обнять и плакать, у Отто было восемь детей. — И что же, понять, откуда эта зараза появилась, невозможно-м? — взвыл Цапек, Якнеш мысленно представил что творится у многодетного главы дворянства дома и сочувствующе кивнул секретарше на графин с водой, та быстро поднесла его. — К сожалению, да, — вздохнула глава врачебной комиссии Хиуз и со знанием дела заметила: — В любой эпидемии важен нулевой, то есть первый заражённый! Тот кто принёс эту заразу, а мы схватились слишком поздно, да и то когда всё дошло до точки кипения… повторюсь — медицински это не лечится! «Тебе легко говорить, у тебя все дети взрослые!» — подумал бургомистр и прошёлся взглядом по задумчивым приунывшим лицам собравшихся. Фрау Какони могла бы арифметически доказать, что их волнение не беспочвенно. Якнеш достал блокнот и от безысходности составил до боли простой и жуткий документ. «Я — восемь, Флоур — три, Цапек — восемь, Шестер — семь, Хенрикс — пять, Остегели — одиннадцать, Какони — шесть, комиссар Обрсон — четыре, доктор Хиуз — девять, викарий — проклятый монах…» — И что нам остаётся делать? Сдаваться? — наконец тихо спросил Цапек, который потерял весь свой помидорный шарм и теперь больше напоминал бледный надгробный обелиск. — Зачем же? — усмехнулся Остегель и, фанатично переведя взгляд с носов ботинок на портрет императора, который до сих пор таранила муха, сказал: — Надо соответствовать нашим рано повзрослевшим детям! Сказанное звучало как удар молотка по шляпке последнего гробового гвоздя. По крайней мере Якнешу пришла только такая ассоциация, как он и предполагал, собрание «взрослых» не дало ясности, но самое главное — выхода. То что предлагал Остегель, было слишком чудесным. «Зато, возможно, если так пойдёт, к нам император приедет, и столицу перенесёт вместе с мавзолеем!» — эта шальная богохульная мысль потонула в очередной бесконечной мрачной паузе. «Тихий ужас в Бефенгеле» — Якнеш вздохнул, журналистское образование давало о себе знать в самые не подходящие моменты.