Двадцать шесть писем

Селезневы медленно брели по заснеженной улице, направляясь к отелю. Им даже не верилось, что совсем недавно город подвергся нападению мятежников и разорению. Все последствия были устранены в рекордные сроки. Видимо, никому из горожан не хотелось думать больше о войне, горе и бедствиях, поэтому любое напоминание об этом было будто бельмо на глазу. Говорить не хотелось, хотелось мира и покоя, поэтому Соня и Павел шли молча, держась за руки. У них впереди было еще четыре дня, и они не могли поверить, что оставшееся время пройдёт без потрясений. Два предыдущих дня, тем не менее, были спокойными, поэтому можно было хоть и с опаской, но надеяться на лучшее. — У него ведь в душе было выжженное поле, — сказала вдруг Софья, которая размышляла о том, как Фальк дошел до того, что не видел в окружающем его мире ничего хорошего. — Это очень страшно, Паша. Ничто его не трогало, ничто не пробуждало в нем ни одной доброй мысли. Он был мертв для мира, а мир был мертв для него. Как жить, если у тебя внутри пустыня? Павел, который когда-то был уверен, что именно у него в душе бескрайние просторы пустоты, пожал ладошку жены. Он не мог знать и страшился даже думать об этом, что чувствует человек, который потерял жену и дочь, которых очень любил, но понимал, что иные раны сердца похлеще ножа или пули калечат людей. Это, однако, не оправдывало Фалька. Многие теряли близких, у многих внутри было все мертво, но не каждый из этих людей начинал резать женщин направо и налево, желая вызвать Бога на поединок. Поэтому как ни сожалел Павел о горе философа, найти смягчающие обстоятельства его поступкам он не мог. Он мог только поглаживать затянутую в шерстную перчатку руку жены и думать о том, что все закончилось. По крайней мере в этом отрезке времени и пространства. Сколько еще впереди сложных дел, трудных решений и потрясений. Надо восстанавливать силы и наслаждаться покоем, пока есть такая возможность. Хоть четыре дня, но отдыха. Поднявшись к гостинице, Селезневы застыли от изумления. У входа стояла потрясающе красивая сияющая Ангелина, которая смотрела, как её вещи укладывают в экипаж. Увидев Павла и Соню, она широко улыбнулась и помахала рукой. — Тебя отпустили? — спросил Павел, который не знал, что еще сказать. Он не ожидал увидеть Ангелину собранной и даже деловитой. Это совершенно не укладывалось в тот образ, который он привык ассоциировать с этой женщиной. Впрочем, Селезнев был лучшим доказательством того, что чужие преставления о нас самих не значат ничего. — Да, сегодня, — улыбаясь, ответила Ангелина, почти с любовью рассматривая Павла и Соню. Сегодняшняя её улыбка отличалась от той, которую Селезневы видели еще несколько дней назад. Внутри неё нынче плескалось гораздо больше, чем обычный восторг. — Что же ты решила делать? — спросил Павел, неожиданно успокоившись. Ему вдруг показалось, что и с Ангелиной теперь всё будет благополучно. Он не знал почему, но что-то нашептывало ему об этом. — Я еду к родителям, — ответила Ангелина, взмахнув рукой и указывая на свои чемоданы. — Мама написала мне еще две недели назад, сказала, что отец уже не сердится на меня так сильно. До лета они пробудут на Корфу, а после и сами не знают. Возможно, окончательно обоснуются там. Я… я и сама не знаю почему, но отчего-то я не чувствую ни капли печали из-за того, что случилось у нас… с Петей. Я ведь должна горевать, так? А на сердце только… облегчение. Я, верно, совсем дурной человек, раз так спокойна? — Что вы думаете делать дальше? — спросила Софья, не отвечая на полуриторический вопрос женщины. Она прекрасно видела, почему Ангелина не чувствует тоски или отчаяния. Вместо пелены забвения — серебряный эллипс целеустремленности вокруг сердца, вместо якоря, приковывающего её к одному человеку — переливчатое полотнище свободы. Редкой женщине, если она уж совсем не испорчена, нравятся предатели и преступники. А той любви, которая толкает людей на безумства, внутри Ангелины не было. — Мама взяла к себе детей, — с готовностью ответила Булатова. — Тех, кто остался сиротами после войны. Столько, сколько позволило ей её здоровье. Я хочу помочь. Я сумею о них позаботиться, так мне кажется. Я еще этого не знаю наверняка, но хочу попробовать. — Это прекрасная идея, — улыбнулся Павел. Забота о другом человеке отвлекает от собственных терзаний, если таковые появятся. Бескорыстное служение ближнему лечит сердце и душу. В общем, можно было сказать, что будущее сулило Ангелине другую жизнь. Какой она будет, сказать было сложно, но уже сейчас перспективы внушали оптимизм. — Папа прочитал заметку о вашей свадьбе, — сказала Ангелина, смотря Павлу в глаза. Ей нужно было сделать то, что она задумала. — Только это заставило его смягчиться. То, что ты нашел своё счастье. Селезнев растерянно глядел на неё. Яков Платонович и Анна Викторовна и в самом деле придерживались самых строгих правил насчет существующих обычаев (видимо, компенсируя организацию собственной свадьбы, которая бросила вызов любым принятым нормам) и подали заметку в газету о помолвке, а после и о свадьбе дочери и Павла Селезнева несмотря на то, что время было послевоенное и в общем-то этим можно было пренебречь. — Он был так сердит на меня, — опустила взгляд Ангелина. — Он говорил мне о том, что я поступила бесчестно и бессердечно. Опозорила семью. Оскорбила соседей. Я не думала тогда об этом так, как сейчас. И твои родители убедили меня, что они не держат зла на меня. Павел сглотнул. Его родители не увидели в случившемся ничего того, что выходило бы за рамки их ожиданий. Еще одна вещь, которую их сын сделал неправильно. Да и он сам в то время увидел в поступке Ангелины лишь закономерность. — Я не должна была разрывать помолвку, — выпалила Булатова, зажмурившись. Соня едва сдержалась, чтобы не ахнуть. Боже мой, и это она называла словом "обидеть"? — Я не могу найти себе оправданий. Я просто была слепа. — Ничего страшного, — ответил Павел после секундной паузы. Он вдруг осознал, что действительно не чувствует больше занозы, которая долгое время сидела внутри. Ангелина выбрала Петра, который вернулся после учебы домой и сделал всё, чтобы вскружить ей голову. Харизма, перспективы, внешность - как тут не поддаться на его чары? Всё было предопределено. — Это дела давно минувших дней. Но если тебе будет легче, то я не таю против тебя злобы. — Великодушен, как всегда, — улыбнулась Ангелина, и на её глазах выступили слезы. Она сожалела из-за того, что никогда не узнает, как чувствует себя жена Павла Селезнева, но сейчас уже поздно было об этом говорить. Она обняла Павла, а потом порывисто заключила в объятия Соню. — Спасибо, — прошептала она, благодаря её разом за помощь, пример, сопереживание и даже заботу о Павле. За такой короткий период знакомства Софья сумела затронуть в ней ту её сторону, которая долгое время спала. Теперь, возможно, всё пойдёт по-другому. — Удачи вам, — прошептала Софья в ответ. Она в самом деле желала Ангелине добра, хотя не простила ей Павла. И вряд ли когда-нибудь простит. Булатова наскоро утерла слёзы, вновь широко улыбнулась и уселась в экипаж, который был уже заполнен её вещами. Спустя несколько минут он увёз её на вокзал. Селезневы остались у входа в гостиницу. — Паша, — начала Софья, которой сложно было сейчас молчать. Павел покачал головой, крепко прижал её к себе, не обращая внимания на швейцара у дверей. — Это всё давно ушло, — проговорил он. — Я не хочу больше об этом думать, а тебе скажу так: если бы мы с Ангелиной поженились, то я бы никогда не встретил тебя, не узнал, что это значит — любить в полную силу и быть любимым в ответ, не познакомился бы с твоей семьей, не стал бы самим собой. Не жизнь — суррогат. Всё случилось к лучшему, раве не так? Видимо, Господь лучше знает, что нам нужно, когда устраивает нам испытания. Софья подумала пару секунд, а потом кивнула. Да, это верно. Не будет она ничего говорить. Её муж был прав. Они будут просто смотреть на танцующие снежинки и огоньки лыжных трасс внизу. Это было лучше всего. — Паша, — сказала всё же Софья через несколько минут. — Мы же не будем писать родным о том, как именно прошел нас отпуск? И потом им не скажем? Зачем их лишний раз волновать? — Конечно, не будем, — согласился Павел. — Хорошо, что местная пресса не дойдёт до столицы, да и закончилось всё быстро. Полагаю, что всё должно обойтись. Они не знали, что на почте, которая эти дни работала с перебоями, уже скопилось двадцать шесть писем от их родных. Селезневы недооценили журналистов и Гастона, который прочитал пришедшие сводки и пришел в ужас, представляя, что там творится с Соней и Павлом. Единственное, что удержало многочисленных Штольманов от организации спасательной операции, были сводки следующего дня, где было указано, что мятеж подавлен, и письмо от Селезневых, которое пришло к вечеру. Так вот, Селезневы смотрели на снег, дышали горным воздухом и еще не знали, что завтра с утра им придется разбирать гору документации и писать пространные ответы в Париж, Подансак и даже швейцарский Лугано. Покой в жизни молодоженов был понятием зыбким и недолговечным.