Часть 1. Его личный хит-парад

Я открыл первую страницу того самого блокнота, датированного концом 1983 года, и тут же пожалел об этом, ведь мой отец, предпочитавший писать мелким, убористым, но идеально разборчивым почерком, как будто предстал перед моими глазами в том самом помятом, хоть и безумно дорогом костюме, усыпанном пеплом, местами прожженном и пахнущим несвежим телом. Я попытался лишь бегло пробежаться глазами по тексту, но понял, что не в моих скромных силах противостоять искушению разгадать таинственную загадку нашей семьи. «Будь я совершенно отмороженным диджеем, который в любом негативе пытается найти нотку позитивного нечто, даже я накануне наступающего 1984, цепляясь своими усталыми отростками разума, из которых медленно и печально ускользает сила, как жизненная, так и банальная сила воли, я бы составил неплохой атмосферный хитпарад, чтобы мы с вами могли от души набухаться вместе по самые… Вау, и тут мне отключили микрофон. - Возьми себя в руки, - услышал бы я взволнованный и раздраженный голос ночного редактора самого главного музыкального хит-парада года. Fuck, все эти редакторы, продюсеры и прочие псы из своры оголтелых Цензоров будили во мне лишь злость и раздражение. Они – в данный момент такая же шваль, как пролетающие над моей головой в Ночь Всех Святых летающие мыши, пытающиеся лишь спастись от факелов и фонариков дураков, орущих это своё «гадость или сладость». - Итак, леди и джентельмены, мадам и месье и все, кто, как и я, насвинячился сегодня в честь долгожданного развода, о, не мной долгожданного, а вожделенного для моей дражайшей половины, для вас и только для вас в эфире звучат радио «Разбитые сердца». Оставаясь на нашей, ик.. на моей волне сегодня и сию минуту вы погрузитесь в мой личный хит-парад уходящего 1983 года и да здравствует Америка! С типа Наступающим хреновым Рождеством. Или, ик… с не менее хуевым Новым наступающим годом! – Ну а что, я и сам не помнил бы достоверно, был ли я в эфире, или это всё происходило исключительно в моей голове. Хотя, это могло и в моей голове происходить, но в прямом эфире. А и пофиг, нафиг! Возможно, народ снаружи моего черепа слышал те слова, что порождал мой мозг, потому как мне причудилось, что меня сильно пнули в правый бок, как будто ковбойским сапогом, и в микрофон проорал голос моего редактора, бравируя собственной трезвостью: - Сегодня наш личный хитпарад для Вас возглавит неповторимая Бонни Тайлер, занявшая со своим синглом 6 место в нашем Billboard Year-End Hot 100 singles of 1983! Мужик, завали свою хлеборезку, дай слово моей дорогой Бонни! О, как я обожаю ее голос с проникновенной хрипотцой, мать ж этого мира во все дыры, я готов выпить свой первый глоток виски именно под этот хит, главный посыл которого: оглянись, сука, кто ты и чего ты соизволил добиться в этой жизни…" Я закрываю дневник. Я в шоке, я никогда не видел и не слышал его таким. А чего смог добиться ты, отец? С того далекого 1983 года, чего ты сам смог добиться, ты ведь разрушил всё, что только мог своими собственными руками. С начала 1984 года ты стал одержим некой странной идеей, следуя которой по жизни, ты отвадил от себя всех своих поклонниц, а их было не так уж и мало, папа. Ты сделал всё зависящее от тебя, чтобы твои друзья, соседи и бывшие сослуживцы, даже сталкиваясь с тобой случайно на улице, предпочитали сделать вид, что они не узнают своего бывшего приятеля, лучшего друга, коллегу, а далее и просто собутыльника! Ты сам, сам, во всём виноват, хотя, надо отдать тебе должное, в собственном безумии ты не винил никого, ни мою мать, ни свою вторую жену, пусть ваш брак продлился недолго, и она оставила тебя доживать отпущенное тебе время практически в нищете и забвении, опустошив твои банковские счета практически полностью. Но, некая искра порядочности в ней осталась, поэтому - не совсем полностью, на дешевое виски, комнату в затрапезном мотеле в глухой провинции тебе по-прежнему хватало. Но я не знал о том, что ты до сих пор владел домом моего деда, твоего отца, на чердаке которого я сейчас и нахожусь, разбирая старые вещи, копаясь в рухляди, пытаясь по идее Шейлы, найти тут некие «осколки антиквариата». Ведь их можно было бы неплохо продать, найди мы их. Но пока самое древнее, помимо канализации и этого дневника, пряталось где-то в фантазиях моей дорогой жены. Трепетно переворачиваю ветхую страницу потрёпанного блокнота. Я так давно не читал рукописных текстов, а если уж я решил познать полностью и до конца причину, почему мой успешный, умный, красивый отец, один из лучших и кассовых журналистов своего времени – волшебных и священных для представителей прессы 1980-х внезапно сошел в ума, бросил привычный образ жизни, я должен пройти этот путь вынужденного читателя до конца, хотя бы для того, чтобы избежать в дальнейшем его ошибок. - Шейла, детка, - кричу я с чердака жене, что возится на кухне, пытаясь найти островок чистоты в этом доме умершего холостяком старика, чтобы приготовить нам с детьми более-менее сносный ужин, - не беспокой меня пару часов, ладно? Я должен разобрать старые папины вещи сам. Тут много ветхих бумаг, понимаешь? - Хорошо, дорогой, я возьму машину, мы съездим с ребятами в торговый центр неподалёку, возможно, зайдем в пиццерию, мы не будем мешать. Я понимаю, ты должен побыть со своими воспоминаниями и страхами один на один. Попрощайся с памятью о папе, милый. Мы привезем тебе твою любимую «маргариту». Мальчики, собираемся, сегодня на обед у нас пицца! - Отличная новость, - мой старший сын, Ричард ненавидел мамашину стряпню примерно так же, как и я, тогда так Джонни был всеядным и ел всё, что ему дадут… - Пицца в торговом центре, спасибо, мама, ты почти спасла наши жизни. Наконец-то моя шумная и любимая семья отчаливает на поиски развлечений, а в доме моего детства, в том доме, что принадлежал ещё деду, воцаряется идеальная тишина, та самая, в которой ныне покойный отец вашего в настоящий момент исповедующегося на данных страничках, в прошлом акула пера и звезда газетного мира писал свои нетленки. Бессмертные публикации которого до сих пор служат практическими кейсами для обучения в некоторых университетах той скользкой игре с жизнью, что в простонародье считается самой древнейшей профессией – журналистикой. Итак, страница вторая. Но там опять и снова упоминания музыки, хитов уходящего 1983 года. Не могу понять, почему эти наброски к статье столь странные? На время замираю, как статуя, наблюдая за танцем пылинок, в падающем из окошка на крыше конуса света. И тут до меня медленно начинает доходить: мой отец всегда пользовался одними и теми же блокнотами, но сейчас в мои руки случайно по воле судьбы попал не набросок его очередного журналистского расследования, а часть его скрытой от широкой общественности и поклонников его таланта жизни – его тайного личного ( и весьма странного) дневника. Хорошо, что Шейла и дети оставили дом на несколько часов в моём полном распоряжении. Всё личное, уж коль я вторгся в него своим любопытным носом, хоть речь и шла о жизни моего отца, близкого мне человека, должно таким и оставаться: скрытым от глаз, ушей и поганых мыслей посторонних. Мне никогда не нравилось, что чужие ментальные щупальца могли своими грязными отвратительно обрубленными пальцами протянуться от моего отца, купавшегося добрую половину своей жизни в лучах софитов и обласканном критиками, в мою скромную семейную жизнь, затрагивая личные пространства как моей жены, так и моих мальчишек. Я никогда не чувствовал за собой необходимости заниматься этим странным эксгибиционизмом, а именно выплескивать мысли, потаенные внутри моей черепной коробки на потеху страждущим жареных новостей толпам. Итак, опять взгляд мой упирается в страницу вторую этой странной рукописи. Читаю текст, столь медленно, насколько я вообще способен, пытаясь как будто найти в рядовых буквах алфавита спрятанные символы, но как будто вижу перед собой не резко очерченные знаки, обозначающие его же мысли на бумаге, и я как будто слышу, как он вслух произносит фразы, как заправский диджей некой популярной радиостанции, что играет не по Радио Америка, а лишь для меня, на скрытой для остальных слушателей, строго моей волне, в моём мозгу. Внутри меня. Внутри своего не только разума, но и физической оболочки я ощущаю колебания странной энергии. Меня почему-то вдруг бросает в жар, хотя я просто читаю ничего не значащую фразу, с которой точно уж не раз сталкивался в детстве: в конце 1983 года мне стукнуло ровненько восемь лет, и у меня на тот момент, как у любого нормального подростка, имелся свой радиоприёмник: - Twilight Zone, группа Golden Earrings рвет сегодня ваши сердца… А на тонкой бумажной страничке, несколько раз перечеркнутой так, что я с трудом распознал истинные буквы, было выведено по диагонали: «Я не хочу в Сумеречную Зону, здесь происходят очень странные дела. Господи, храни меня от происков Нечистого…». А ниже эта фраза повторялась вновь и вновь: «Я не хочу в Сумеречную Зону. Я не хочу в Сумеречную Зону. Я не хочу в Сумеречную Зону. Я не хочу в Сумеречную Зону. Я не хочу в Сумеречную Зону. Я не хочу…» Я смотрел на страницу и не мог поверить своим глазам, я бы в жизни никогда и не поверил бы увиденному, ведь мой отец всегда позиционировал себя атеистом. Какая Сумеречная Зона? Напился до алкогольного бреда? Слишком долго слушал на повторе один и тот же хит перед Рождеством, сдабривая его дорогим виски, который на тот момент он мог без проблем себе позволить? И с этого момента, как только к нему в пьяную постельку подсоседился мягонький пушистый зверек со словами, всплывшим в его заплывшем алкоголем мозгом: - При-ии-вет, я – Белочка, милый. А кто ты, кто ты такой? Он потерял себя. Теперь я понял те слова, что бросила ему в лицо моя мать, когда он вернулся из поездки в какое-то провинциальное захолустье. В моей памяти внезапно всплыло название: Хоукинс, штат Индиана, маленький и скучный провинциальный городок, ничем особо не отмеченный. Там не было ни копии Силиконовой Долины, ни крутого промышленного центра, ни мира моды, ни… Да ничего там не было примечательного. Обычный город, таких – море на карте разбросано по всему миру. Какой глупый финал. А я-то надеялся, открыв первую страницу, найти некое объяснение, почему между нами с отцом, между ним и моей мамой общение складывалось столь непредсказуемо и скачкообразно. Но я пока не нашёл для себя ничего. Лишь странный плей-лист хитов конца 1983 года. А отбросил блокнот в сторону от себя, как будто я был жертвенной девой, кого должна была убить (и почти убила равнодушием и отстраненностью прочитанных мною строк этих записей) натравленная на неё змея. Этот блокнот – точно дневник, дневник моего отца, и, похоже, я нашел отправную точку его сумасшествия и разрушения наших с ним контактов. Я играю страничками дневника, как будто тасую колоду, или играю легким бумажным веером. А потом я случайно вижу выпавшую из него записку и кровь стынет в жилах: «Они все в опасности, все эти мальчики, эти дети. И та девочка, что была в тот день в кафе с ними. Она вроде бы и сама по себе, возможно, (?уточнить у официантки) бездомная. И то подросток, что  внезапно пропал (исчез?). Попробовать поймать утром шерифа, он пьет здесь кофе утром. Ставлю будильник. Надо проснуться в 5.30 утра.» Напрягаю память. Но не могу вспомнить ни одной статьи или расследования, которое провел бы мой настырный отец в штате Индиана в 1980-х. Ни одного! Но отец, каким был он ни был, никогда не имел привычки лгать себе самому. А судя по всему, этот дневник для прочтения посторонними не был предназначен: какие-то зарисовки на полях, странные аббревиатуры, и эта фраза про детей, что находятся в опасности. Странно, мой отец не мог никогда просто так пройти мимо тех, кто мог находиться в сложной ситуации – не то воспитание. Я должен, как бы я внутренне не был против этого, но я был обязан самому себе, своей памяти, да ради своих мальчишек, я был должен и обязан прочитать этот проклятый дневник моего спятившего отца до самого конца! И незачем обманывать себя: я был заинтригован. Но читать стоит вдумчиво, не в сей же миг, мне нужно хотя бы несколько минут, чтобы перевести дух. Шейла и мальчики дали мне примерно четыре часа свободы, используя которые, я должен был бы погрузиться в пучину сумбура мыслей моего отца. Я должен был понять, что годы назад настолько изменило его, что он со временем оборвал практически все связи с внешним миром, оставив успешную карьеру, отдалившись от семьи и друзей, просто доживая деньги на дивиденды от предыдущих гонораров. Его кто-то шантажировал? Или его что-то настолько испугало? О, во второй вариант я не верю, ничто не могло настолько испугать моего отца, этого прожженного циника. Нет, я не верю в последний вариант. Во мне проснулось любопытство и то странное жжение в животе, которое я мог бы назвать азартом, если бы хоть раз до сего момента имел удовольствие его прочувствовать. Интерес – так будет точнее. Закрывая дневник, решив спуститься на кухню за бокалом белого сухого вина, я бросил мельком взгляд на обложку этого блокнота-дневника. «Хоукинс, штат Индиана, в 1983-1984», вот что было там написано, а снизу карандашом нацарапано: «Это повторится в 2033 году».