***

— О ком ваша тоска?       Тихий шепот едва пробрался в уши, застеленные взлохмаченными волосами и горем, снизошедшем на голову. Плечи замерли, продрогшие, насквозь пропитанные кровью, потом и дождём, опустились ещё ниже к земле. К подножью безжизненно холодного монумента. — Это место не подходит для смертных прогулок.       Настороженность пронизавшая голос, огрубевший от затяжного горя, не скрыла нервозности и падкости ума. Колени дрогнули и глубже утопились в томную почти-что чёрную грязь. Угнетённая от тяжести трава увяла и пала на свои корни, все ещё пытающиеся зацепиться кончиками за твердые камни, чтобы не быть вырванной. Прямая осанка за спиной сломленного, выглядит как нелепый кол в картине, написанной сталью и бесчисленными сражениями. "Что смертные могут понимать в горе?"       Твердая хватка сковавшая уцелевшее плечо, легла могильным камнем на потухшем огне глаз. Клыки вытянулись из за губ, но так и не были пущены в ход. Дальнейший путь уже не имеет значения. Лишь желание быть упокоенным под ногами своего господа — будет переливаться в отражениях рассвета над Долиной Гуйли в сопровождении затихающей мелодии флейты. Взор смертный умерщвляет эту апатичную идиллию, не должен был узреть беззащитность его охотника. Не для него. Не по нему скорбит.       Неподатливая кожа кровоточит под натиском заострённый когтей, загрубевших из за засохшей крови, не чужой – собственной. Протяжные рваные линии на лопатках сделаны ни чем иным, как своими руками, вынужденный справляться с невыносимым горем в одиночку, проливая проклятую смесь скорби и отчаяния к ногам статуи Гео Архонта. К ногам своему спасителю, своему долгу.       Взор из под каменного капюшона не выражает привычной сосредоточенности и справедливости, ореолы вылепленных глазниц разгладились со старых времён, оставив после себя лишь невыразительный до плоскости лик, утративший строгость губ и хмурость бровей на бледном застеленном прядями, лбу. Создаётся впечатление, что мастер совсем не видел в лицо собственного Властелина, или же даже не пытался изобразить истинную красоту его сущности, да бы не испортить самое совершенное. Золотые глаза лишились чего то до силе важного, физического доказательства воспоминаний, ставших золотой пылью переливающейся в зрачках склонившегося. Не узреть им его лица вновь.       Пусть привычно строгого и нечитаемого, казалось, искры разгорячённого до красна янтаря сжигают волосы на макушке, стоит лишь опустить на них размягчённый ощутимый взор.       Животные, в сравнении с человеческими, резцы прорезают губы, тонкие струи алой жидкости капают по бледному подбородку, вслед за линией тонкой шеи, обрамлённой жемчужным ожерельем. Перламутровый оттенок драгоценности подавляется, становится тусклым отголоском собственного цвета со дна немых глубин, помрачневших, забытых. Заботливо собранные и нанизанные на одну верёвку жемчужины, служат нервирующим воспоминанием неумолимого одиночества, пересекающего множество веков.       Крепкая ладонь раздвинула тиски, вскоре пропав, оставила после себя отчуждённость холодного воздуха. Быстро уходящее тепло чужого прикосновения, мягким пером прикрепилось к разлагающейся груди, внутренности, развешенные тряпьем по ребрам, по новой, в который раз, собираются вновь. По швам зарастают нежной коркой, неминуемо снова покрываясь черной мглой, всегда сопровождающей.       Подозрительный шорох, и после, тревожащий звук прервал тераду падения капель с неба, и собой же перекрыв доступ к ослабшему, продрогшему до костей, телу. Барабанная дрожь звенела по плотной ткани, утекая по краям раскрытого зонтика. — Мне не нужна ваша жалость.       Шипение сквозь стиснутые зубы было едва слышно на фоне разрастающегося ливня, заливающая все чистая вода смешивала в себе всю грязь с земли и, к тому же, пролитую кровь с проклятого существа. — Сочувствие...— голос стал тише, будто бы пробуя это слово на вкус, перекатывая с невесомости в материальность, что-то невидимое другим смертным глазам, — Чувство, которым подвержены человеческие умы, могу ли я сказать, что испытываю к вашей потере ничего кроме искреннего сожаления?       Дрогнувшая ладонь легко отпустила зонтик, выбитый метким ударом. Трель потревоженных камешков исчезла под тканью, погруженной в образовавшуюся лужу грязи и крови, измазывая рукописное изделие, которое, судя по новезне швов и непотертым стенкам, возможно, раньше и не использовалось.       Замершие бескровные губы сжались в линию, так не идующую молодому лицу, не тронутому сеткой морщин и пылью бескрайней вечности. Человеческие пальцы потерявшие изящную ручку из своей хватки, сжались в кулак, и почти сразу же озабоченно распустились, холодный ветер пробрался под ткань плотного пиджака, отрезвляя.       Скользнувшая в янтарных жилах горечь быстро угасла среди колышимых каштановых прядей, мокрых и неукрытых от немилости природной стихии. Вода не размягчает камень, горе скапливается по окраинам создавая еле заметные трещины, неглубокие, кончиками пальцев неощутимые. Но накапливающий эффект возымеет свой потенциал только через время, равное смертной вечности, прожитой дважды.       Слезы застелят живой огонёк, утопив его в своих солевых каплях, рассеча безэмоцианальность безмятежного, слишком юного лица. — Прошу уйдите, — едва распахнутые губы истерзали лицо нервным оскалом, скрытым опущенной головой, но вот только пугающим внутренности, сжатые и обескровленные.       Скрипнувшая галька остриями впившаяся в огрубевшую кожу, колола запретным удовольствием в остывшие и перегруженные усилиями ладони. Что-то сродне скрытому мазохизму, похоже пропитавшему всё естество, сейчас связывало по рукам желание разлететься по частям и никогда больше не собираться вновь. "Как же тоскует ветер? Всё знает и всё слышит, как же не упорхнуть с земли, что причиняет боль?"       Сладостное искушение умирает каплями дождя на щеках молящегося, каждый раз в сопровождении дождя и буйства мимолётного шторма, возвращает к жизни, заставляет вставать на ноги и идти вперёд. Только вот некуда больше идти.       Ничего больше не будет иметь такого значения, ничто не заставит его продрогшее и затухающее сердце вновь затрепетать.       В мгновение, до боли похожее на что-то, что заставляет сердце протяжно ныть в замершей груди, волосы приоткрыли заледеневшие закатные камни. Ядовитым и навязанным подчинением, раскрытой настеж преданностью, доверив бархатные, нежные перья в тиски камня. Его объятия. Его затвердевший янтарь, еле бьющийся в твердопородной рассыпающейся скале.       Ластящиеся, примёрзшие к раскалённому камню, перья разглаживают его остроту, успокаивают от немилости ветра, подкрадывающегося к твёрдой невосприимчивости.       Заснувшая надежда не находит ответа в лице под капюшоном, недосягаемом. Ушедший в даль взор, не опустится к преклонившемуся перед его ногами. Уже нет. Уже никогда.       Ответный взгляд — понимающий, больше чем остальные смертные внимательный — пронзительный, словно и не человеческий вовсе. Прожигает промерзшую корку янтаря, затвердевшую, необходимую для чистой сердцевины драгоценности. Человек сзади излучает трогательное тепло, не уходит, ждёт, пока привычное упрямство не растворится вслед за засыпающим штормом, пока блеск просыпающегося солнечного светила вновь не отразится в его глазах. Он терпелив, пока та не ослабнет, вновь окрепнув, и не встанет с колен, останется ждать до следующего рассвета. — И в самом деле, я никогда не хотел так обременять тебя, — чернильные зрачки отражают эхо древних звёзд, возможно уже и потухших, но все ещё согревающих память, — "Пришло время отдохнуть, Бдительный якша."