Дочки-матери

Немилый навяжется — долог век покажется. русская пословица

… Не было сил оторваться от губ, вывернуться из рук, прервать объятия — и сквозь сладостный туман пробилась счастливая мысль: да и незачем, незачем больше расставаться, таиться, прятаться! Они теперь принадлежат друг другу — честно, законно, и никто, никто не сможет это разрушить… Роскошный ало-золотой свадебный наряд уже вовсю трещал по швам — но Евгения лишь радостно рассмеялась, ближе придвигаясь к обнимавшему ее мужчине. Вокруг отчего-то было душно и темно — и лишь вспышка молнии на миг осветила низкое пыльное помещение. Не сенник, где по всем правилам и должна проходить первая ночь молодых, а каморка Григория, никак не приспособленная для ночеванья… Евгения лишь мельком успела удивиться — но тут же все лишние, посторонние мысли вымело из головы, когда ощутила, что вплотную прижата к раскаленному мужскому телу.       — Гришенька… — только и выдохнула счастливо за миг до того, как жесткие губы жадно накрыли ее рот. А в следующий миг новая вспышка разрезала тьму — и Евгения отпрянула с диким криком. То был не Гриша. Князь Булатов, ее постылый жених…

***

Проснувшись от собственного крика, Евгения дрожащей рукой отерла холодный лоб и невидящим взглядом окинула спальню, будто ожидала увидеть притаившуюся по углам нечистую силу. Приснится же, не приведи Господь… В дверь просунулась перепуганная Палашка.       — Случилось чего, барыня?       — Сон дурной привиделся, — пробормотала княжна, неловко усаживаясь на постели. — А что родители? Палашка, шурша хозяйскими нарядами, на мгновение оглянулась.       — Так князь со княгинюшкой чуть свет умчались. Владения жениха объезжают, вишь, у него же всего без счета — и пашни, и сады, и деревни, а усадеб-то, окромя здешней, еще три! Ох и свезло тебе, барыня! — без тени зависти протараторила прислужница, захлопывая сундук. — Вон какой жених богатый да щедрый, иные-то хоть и едят на золоте, а для жены снега зимой не выпросишь… А как он на тебя глядит-то!.. Евгения так и содрогнулась вся, похолодев от накатившего страха — сразу же вспомнились эти непонятные, неотрывные, будто тягучие взгляды князя. Что-то пугающее, пугающее и непозволительное виделось ей в его глазах — так что сердце замирало.       — … А поутру ранешенько, — молола языком Пелагея, не замечая, что барышня впала в ступор, — поутру от князя опять слуги приходили, натащили-то, натащили! В горнице ну чисто базар, от сундуков ступить некуда! А что поменьше, тебе вон сгрузили… И действительно, на лавке у окна стояли в ряд бесчисленные сундучки, шкатулки, ларцы; еще несколько громоздилось на столике, где Евгения хранила разные мелочи. Наугад зачем-то распахнув один из ларцов, княжна увидела, что его многочисленные отделения забиты до отказа: нитки, золотые, серебряные и разноцветные шелковые, жемчуг, серебряные принадлежности для шитья… В другом оказались всевозможные сладости — пастила, сушеные фрукты, орехи…       — Надо же, — хитро протянула глазастая Палашка, искоса поглядывая на княжну, — а розги-то положить забыл… Или нарочно не стал? Евгения, ничего не отвечая, с грохотом захлопнула крышку, даже не рассмотрев как следует подношения. Розги, по обычаю прилагавшиеся к подаркам для невесты наравне со сладостями, значили одно: если жена окажется послушной и работящей, ее будут угощать и баловать, а коли станет лениться, тут уж порки не миновать… Князю-то, небось, ее трудолюбие и ни к чему, у него полон дом дворни, как насплетничал любопытный кучер Филька, успевший заглянуть на княжеском подворье даже туда, куда его не звали…       — Ты чего, голубушка? — всполошилась верная помощница, испуганно глядя в залитые слезами глаза княжны. Евгения бессильно уткнулась мокрым лицом в мягкое плечо Палашки, жалобно всхлипывая.       — Тошно мне, Палашенька, — прошептала, давясь слезами, — ой, тошно…

***

Родители снова вернулись лишь к вечеру. С утра находясь будто в тумане, Евгения и сама не помнила, как прошел день. Надежда, ее последняя надежда, была на матушку — отец, однажды что-то решив, намерений своих не менял. Тут хоть кричи, хоть плачь, хоть в ноги кидайся — все одно не переубедишь. А вот маменька… Ну должна же она была по-женски, по-матерински понять и помочь! Она ведь тоже, наверное, когда-то любила…       — Что это у тебя, Евгеньюшка, ничего сегодня не ладится? — спросила приметливая Ольга Петровна, когда дочь в который раз уколола палец иглой, ойкнув от боли. — Недужится, али задумалась о чем? Евгения со вздохом отложила вышивание, растерянно глядя на мать. Надо же, за день про себя десять раз все обдумала и затвердила, а только разговор удачно свернул — так все слова из головы вон…       — Матушка, ну хоть ты меня пожалей! — воскликнула с отчаянием, смахивая непрошенные слезы. — Не отдавайте вы меня замуж! Ну не люб мне князь, не люб, что ж мне теперь, так и сгинуть? Сердцу ведь не прикажешь… Мать, застыв с пяльцами в руках, остро глянула на упрямую княжну.       — А кто ж тебе мил? Гришка беспутный, у которого ни кола ни двора?       — Он хороший!       — Жених хороший, да ходить в рогоже, — пробормотала себе под нос Ольга Петровна, ловко обрезая нитку. — Глупая ты еще, дочка, жизни не понимаешь… Ну подумай сама, если б и разрешили мы тебе с твоим Григорием обвенчаться… Жить-то на что? Ты у нас нежная, балованная, на серебре ешь, шелка носишь… А выйдешь за Гришку своего — ну что путного получится? Ни нарядов, ни драгоценностей, есть впроголодь, по дому одной управляться с утра до ночи…       — Да не нужны мне ваши шелка! — вспыхнула Евгения. — Люблю я его, понимаешь, матушка!.. Ольга Петровна хмуро свела соболиные брови.       — Не любовь это, — отрезала жестко. — Дурь одна. Девчонка ты молодая, а тут паренек будто картинка, вот и понапридумывала себе невесть чего… А под одной-то крышей, когда эта самая крыша течет да дома есть нечего, вся эта любовь и рассыплется. Глупости это все, выдумки девичьи! — Быстро вдела в иглу новую нитку и вдруг, нахмурившись, внимательно взглянула на дочь: — Постой-ка… Было у вас что? Евгения, вздрогнув от испытующего холодного взгляда, поспешно покачала головой, заалев от воспоминания о напористых Гришкиных поцелуях.       — Слава Богу! — разве что не перекрестилась мать, выдохнув с явным облегчением. — А то ведь дурное дело нехитрое, а мужики иногда так уболтать да заморочить умеют… — и резко замолчала, понимая, что чуть не завела непозволительный для молодой девушки разговор. — Да не дрожи ты так, дочка, — сказала после недолгой паузы, успевая умело прокладывать серебристые стежки, — и ничего в замужестве страшного нет. Все девки боятся, и ничего… Ты думаешь, я не боялась? У-у, еще как тряслась! Тоже вот также отцу в ноги кидалась, умоляла меня замуж не отдавать, каких только ужастей себе не насочиняла… А как на свадьбе твоего отца увидела, так и поняла, что он и есть мой единственный… «Гриша мой единственный», — с тоской подумала Евгения, но вслух не произнесла ни слова — уже понимала, что бесполезно. Не нравится матери почему-то Григорий, а раз так, то ее ничем не переупрямишь…       — Да лучше б мне вообще никогда замуж не выйти! — бросила в сердцах, вспомнив скупо улыбающееся лицо князя и его внимательные голубые глаза, при взгляде на нее светившиеся каким-то непонятным жгучим огнем. Мать так и вздрогнула, едва не выронив иголку из рук.       — Да что ты такое говоришь, дурная! Накличешь ведь!       — Ну и пусть! — упрямо произнесла Евгения, до боли впиваясь ногтями в ладонь. — Пусть! Лучше вовсе замужем не бывать, чем за такого идти!       — Да чем же он тебе не угодил, Евгеньюшка? И добрый, и щедрый, и обходительный! Ни в чем нужды знать не будешь, ни в подарках, ни в ласке! А что старше, так это худо разве? Как дочку станет любить да баловать! И одинокий ведь, некому будет тебя попрекать да корить… Подружка вон твоя, Василиса, замуж за Мишку Рифанова вышла, так пока молодые в другое имение не съехали, свекровка ее поедом ела! А с таким-то мужем… да ты не видишь разве, как он на тебя глядит? Такой для тебя и луну с неба достанет!       — Ну не по сердцу, не по сердцу он мне, что ж я сделаю? — со слезами на глазах воскликнула Евгения, сквозь мутную пелену уже не различая лица матери.       — Стерпится — слюбится, — спокойно ответила та, не отрываясь от шитья. — Поживешь, приглядишься, а там и детки пойдут… Ничего, свыкнешься.       — Обживешься — и в аду ничего, — бледно усмехнулась Евгения, поспешно вытирая слезы. Мать неодобрительно глянула на нее и вновь вернулась к рукоделию.       — Не выдумывай, — приказала строго. — Не чудищу-юдищу тебя на растерзание отдаем, всего лишь замуж. Князь хоть и понавидался всякого, поисстрадался вдоволь, а человек добрый, ласковый, не обидит, царицей у него ходить будешь. Не иначе — кто-то шепнул ей спасительные слова, так вовремя ожившие в памяти обрывки разговоров и шепотков. Если уж мать не желает слушать о чувствах собственной дочери, пусть послушает про своего ненаглядного зятя, который почему-то вызывает у нее куда больше сочувствия, чем родная дочь…       — Да ваш князь блудодей женонеистовый! Об этом все говорят! С ключницей своей блудно жил, с девками дворовыми развратничал, а что там в своих походах творил, одному Богу ведомо! Ольга Петровна, застыв с рукоделием, выпрямилась на лавке.       — Это кто же тебе таких небылиц понаплел? — осведомилась, недобро прищурившись.       — Да все говорят!       — А ты слушай больше! — резко окоротила мать. — Уши развесишь — еще и не такого наговорят-напоют! Вспомни, как Васькину жену спервоначалу приняли — охаяли, обругали, чуть ли не в ведьмы записали, один раз в горячке вовсе едва не прибили… А теперь всяк к ней со своей бедой да болезнью ходит и нарадоваться не могут, как она всех привечает да каждому помогает… Наветы слушать — своего ума не иметь!       — Матушка… — прошептала княжна отчаянно, не зная, какие еще найти слова, чтобы разубедить мать. Но собраться с мыслями ей не дали. Ольга Петровна аккуратно сложила шитье, строго посмотрела на дочь, как будто одним взглядом желая оборвать еще невысказанные возражения.       — Час уже поздний, — сказала, поднимаясь. — А завтра дел невпроворот, вставать спозаранку… Ступай, Евгеньюшка, отдыхай.       — Маменька…       — Ступай, — повторила мать твердо и выплыла из светлицы, громко выкликая сенную девку. А Евгения, без сил привалившись к стене, крепко зажмурилась, как будто даже тусклый свет свечей стал для нее невыносимым. Родная мать ее тоже не пощадила. Ждать спасения теперь уж точно было неоткуда…