Ценитель прекрасного

Приобретая оригинал очередного мирового шедевра, Гавриил всегда прикидывал, во-первых, совпадает ли тема и исполнение с основными тенденциями в моде и морали текущего момента, во-вторых, не противоречат ли они генеральной линии и перспективе Непостижимого Плана, а в-третьих — куда поставить. Иногда шедевры попадали к нему по воле случая (то есть Плана). Например, на трехсотлетний юбилей Столетней войны коллеги преподнесли ему воистину грандиозное сооружение, накрытое белым шелковым покрывалом. Понятно, что юбилей был поводом: у Михаил подвернулось дело в Америке, там как раз запатентовали это бесовское изобретение — громоотвод, и архангел выясняла, возможно ли карать грешников более эффективным способом. Сандальфон кратко проинспектировал Россию, где напечатали новый перевод Библии и назвали в честь местной царицы. ("Вот такенная книжища! — говаривал Сандальфон. — Такой и череп проломить можно!") На самом деле многолетний процесс курировал Азирафель, но Сандальфон легко присвоил лавры этого нерасторопного увальня, а Гавриил сделал вид, что не заметил. Азирафель слегка раздражал его полным отсутствием честолюбия и предприимчивости. Уриэль, в золоченом пенсне и накрахмаленном жабо, приволокла с Земли новейшую классификацию растений Линнея. "Природа — ничто, номенклатура — всё!" — провозгласила она, и тотчас получила титул Ботан Воинствующий. Гавриил гордился достижениями Головного Офиса, а особенно когда вернувшиеся из командировок коллеги преподнесли ему это — пятифутовую скульптурную композицию из каррарского мрамора. Шестьдесят фигур. "Падение мятежных ангелов" за авторством некоего Агустино Фазолато, итальянца и, видно, изрядного ловкача. И главное — с его собственным портретом на макушке пирамиды! Технически творение было безупречно: гордая форма, устремленная к небесам, победоносная тематика и он сам, архангел-Мать его-Гавриил, пылающим мечом карающий своих бывших братьев. Он вглядывался в грандиозную композицию и раз за разом находил в скульптуре какие-то изъяны. Ну пристало ли ему голышом возлежать на телесах каких-то низменных тварей? Где-то на четвертом ярусе он узнал две мерзейшие рожи — Хастура и Лигура — и скривился. Да и не грешновато ли ему, архангелу Гавриилу, ставить такое посреди офиса? Вокруг ходят рядовые Начала и Силы, таращатся на физиономии и прочие части тела конкурентов… Ну и главное — да, замысловато, да, демонически искусно, но как-то мелковато. Ну 168 см — это ж почти по плечо ему. Да и портретного сходства с собой почти не наблюдается: фазолатовский Гавриил как-то неспортивен, изнежен, крылья коротковаты, меч кривой… А прямо под ним, ну вот прямо вот под… мечом — одна возмутительно знакомая особа. Скульптура простояла в кабинете всего лет сто пятьдесят, а потом он убрал её в гараж. Хотя тогда это еще был велосипедный сарай — так, небольшой павильон всего шесть метров высотой с портиком и пандусами. Но с изобретением гироскутеров сарай переименовали в гараж. Ангелицы из отдела кадров называли его "павильон Венеры", он не понимал почему, пока не увидел на земле точную копию сарая. *** — А сейчас приглашаю посмотреть на скульптуры, — по возможности убавляя громкость своего трубного гласа прогудел Гавриил. Члены противоборствующих лагерей праздновали годовщину несостоявшегося Апокалипсиса. Жаркое лето катилось к закату, тяжелые кроны дубов и лавров дарили спасительную тень от слепящего светила, приближался звёздный вечер. Корпоратив почти удался, хотя постепенно редеющей группе Эриков с трудом удалось вывести пыхающего огнём Хастура за пределы зоны для пикников. А нечего было ведро самогона тащить в приличное общество! И пить уж можно было научиться! Вон Михаил — коньяк глушит фужерами, а как огурец. Вот что значит военная выправка и железная воля… Всё это Гавриил бубнил, раздвигая миртовые кусты перед невысокой спутницей, обряженной в побитое молью маленькое чёрное платье, чулки в крупную сетку и немного детскую шляпку с мухой из бархата и каких-то тяжелых красных и черных камней. Обута дама была в толстокожие черные берцы на платформе, которыми одинаково успешно давила сочную траву и ноги Гавриила. — Скульптуры? Ну что жз-зж, посмотрим на твои… скульптуры. О! Павильончик! Там хоть диван есть? — Э-э? Диван? Там гироскутеры, — он загремел замком. В гараже вспыхнул свет. — Вот! Пять штук моих, остальные э-э… остальных. Для официальных визитов, с позолотой… Для праздников и соревнований, эти очень яркие... Для оказания помощи страждущим — на них кровь не видна. Этот вот белый — для Апокалипсиса, представительский, пока что ждёт своего часа… — А вот это под тряпкой? — Скульптура, про которую я и говорил. Гавриил смахнул шелковую ткань, и перед носом Вельзевул растопырились руки, ноги, рога и прочие части тела становящихся демонами ангелов. — Надо же, я и не думала, что у тебя тут действительно… скульптуры. — А что у меня тут могло быть?! — Ты так и не научился человеческим эвфемиз-ж-з-змам, — иронично прожужжала Князь Ада и весьма вызывающе поставила ножку на ступеньку возвышения, на котором стояла статуя. Мелкая острая коленка сверкнула сквозь крупную сеть, и Гавриил почему-то залип взглядом на этой части тела. — Смотри-ка, а кто это у нас тут наверху! И как горяч! Крылья не жмут? Ха-ха-ха! А твой меч такой же изогнутый? А кто это под тобой? Вот блин… Архангел не особо вслушивался в жужжание этой любительницы искусства — кто бы мог подумать! Но поздновато вспомнил, по какой причине убрал скульптуру с глаз долой. Как раз, когда она замолчала… — А ты всё же изучил термины правильно… Настоящая порнография! — с чувством проговорила Вельз и развернулась к хозяину гаража. Её небольшие глазки, бледно-голубые и слегка раскосые, которые вечно смотрели куда-то вбок или вниз, но крайне редко — прямо в глаза собеседнику, раскрылись шире и потемнели. Она протянула худую ладошку с адски-черным маникюром и зачем-то цапнула его за нежно-сиреневый галстук в золотую крапинку. Довольно резко дернула к себе, попутно щелкая пальцами левой руки. Белоснежный представительский гироскутер неожиданно распахнул белые кожаные объятья, в которые демоница опрокинула оторопевшего архангела. — Диван — с меня, шампанское — с тебя, —пробормотала она, отрывая ненужные человеческие пуговицы от белоснежной рубашки. — Давай, показывай свои… скульптуры… Гавриил немного опешил. Он никогда не думал, что сарай может обернуться тем самым павильоном в буквальном смысле, и не предпринимал для этого никаких усилий. Сейчас он был в легкой панике. "Меч, она сказала меч, оно должно быть такое… острое?" Вельз взвизгнула и отпрянула на противоположный край дивана. Белоснежные парадные брюки архангела с треском взорвались изнутри, и в косую прорезь покачиваясь выглянула отличная кавалерийская сабля… — Сабля… ну бля… А ты затейник! Рай и кущи!!! Я чуть мухами не обосралась… — Ты сказала про скульптуру, ну я и… пошутил. Это шутка! Художественное преувеличение! "Как там пишут, э-э… твердый и крепкий". Сабля на глазах приобрела благородный цвет слоновой кости и почему-то загнулась в бараний рог. Турий… Винторожий… Вельзевул смотрела на изменения, зажав рот обеими руками, и странно скулила. — Пожалуй, это слишком витиевато для любовных утех, нужно что-то попроще и понадежней, — Гавриил сопровождал метаморфозы репликами, достойными презентации средней руки или музейной экскурсии. Да, в конце концов они тут на скульптуры посмотреть пришли. — Хотелось бы увидеть что-то более традиционное, — пробормотала его спутница, икая от хохота, вытирая слезы и безобразно размазывая тушь. "Как же говорилось в конфискованной книжке? Сандальфон неспроста забыл ее в конференц-зале. Нефритовый жезл…" Бараний рог пружинно выпрямился и противно позеленел. "Нет, как это… смертоносная сталь, покрытая шелковым бархатом…" Штука в штанах приобрела четкие формы гигантского самореза и покрылась рыхлым пунцовым ворсом. — Отставить! Хватит, я сейчас ежиков рожу от смеха, прекрати!.. — Ты родишь мне ежиков? — Ик! Шампанское! — Он покорно щелкнул пальцами, и в воздухе мгновенно проявился огромный кубок пенной жидкости. Дьяволица ополовинила его и перевела дух. — Давай я начну. Она одним вжиком расстегнула платье, и архангел замер, лицезрея шесть довольно мелких грудок. Дама не носила ненужного белья, поскольку верхняя пара тянула на единичку, а нижние две вообще едва ли были заметны под одеждой. — Сколько у тебя сосков? — проблеял Гавриил и испуганно пересел на краешек дивана. — Шесть! Не напоминай мне того старого пердуна с пальцем. Тебя что-то не устраивает? — Нет, отчего же? Довольно гармоничное число… — Меня столько раз по поводу и без звали сукой, что я привыкла. — Она сжала верхние грудки, похожие на вздернутые вверх половинки яблок, соски заострились и порозовели. — Эй, потрогай, только без этого вашего налож-жения рук и без благодати. Да и саморез свой мож-жешь оставить, бороз-з-здки — это круто, а вот тряпку красную с него убери. Я не бык, чтоб на такое бросаться. Она так запросто болтала о вещах, которые он постигал, плотно задернув шторы. Адская наглость во всей красе! Никакого чувства приличия… В этот момент с него стянули брюки. — С чего-то надо начинать, святоша. Не смущайся, все мы учимся у порно, но, в отличие от людишек, имеем возмож-жность модифицировать тела по потребностям. Гавриил очень быстро лишился всей одежды и обуви, кроме чудесного крапчатого галстука (проклятущей вредине он отчего-то страшно нравился), а потом ощутил, как его саморез медленно вкручивается во что-то адски горячее, влажное и явно ждущее и жаждущее. Слова — его главное оружие и способ существования — изменяли ему, но он осознавал свое положение как восхитительно прекрасное и страшно непристойное. — Кончай ана.. лизи… ровать, белоперый! Двигайся! И он двигался, таранил, вжимался, подмахивал, сотрясал и вонзался — самые разные глаголы из позорной книжки из проклятого Сохо. Слово — то, чем он мог пользоваться лучше всего. И всё это он делал на белом гироскутере посреди сарая с Повелительницей Мух! Он — Мать его Архангел Гавриил!