ГЛАВА 4: ШИФР ПРОКЛЯТЫХ

ИЗ СЛУЖЕБНОГО БЛОКНОТА Т. НОТТА (ШИФР «ГЕЛИОС»)

Дата: 25 июня 1999 г. Объект: «Словарь Молчания» (инв. № B-12-А). Приписывается алхимику-затворнику XIII века, известному как Безгласный Бенедикт. Внешний вид: Тонкий фолиант в кожаном переплёте без каких-либо тиснений. Страницы — плотный, желтоватый пергамент. Иллюстраций нет. Текст представляет собой колонки странных, не относящихся ни к одному известному языку глифов-символов, напоминающих то ли руны, толи следы птичьих лап на снегу. Наблюдения: Книга не читается. Нуждается расшифровке. Символы реагируют на намерение и эмоциональный статус смотрящего. Страх вызывает появление знаков болезней и падений. Гнев — символов разрушения и огня. При спокойном, аналитическом состоянии ума (достигнуто с помощью простого ментального щита и концентрации) глифы начали перестраиваться, образуя знакомые очертания. К 17:30 удалось стабильно прочесть на странице 45: «…и память о боли, будучи вырванной с корнем, оставляет после себя не пустоту, а плодородную почву для иного посева. Главное — аккуратность экстракции». Гипотеза: Это не словарь в обычном смысле. Это инструкция. Или, возможно, отчёт о проведённой процедуре. «Молчание» в названии — не метафора. Это цель. Инструктирование по достижению тишины в душе через хирургическое удаление памяти. Вопрос (личный, не для отчёта): Кто был первым «пациентом» Бенедикта? Он сам? И что было «посеяно» на месте вырванных воспоминаний? Судьба: Изъят по наряд-заказу КВ-7. Особая пометка: «Требует дальнейшего изучения в условиях Полного Акустического и Ментального Изолятора (ПАМИ).» Курьер — личный мракоборец Эверарда, мужчина с пустыми глазами и шрамом через губу. 19:00.

***

      Июльское солнце безжалостно жарило крыши Лондона, но в кабинете Аркадия Эверарда, как всегда, царил приятный полумрак и прохлада. Однако на этот раз атмосфера была иной. Беспорядок, немыслимый для Эверарда, царил на его обычно безупречном столе: стопки старых фолиантов, свитки с обсыпающимися краями, несколько кристаллов, тускло мерцавших внутренним светом. Сам Эверард выглядел уставшим, но заряженным той энергией, что бывает у учёного на пороге открытия.       «Словарь, Теодор! — воскликнул он, едва тот переступил порог. — Ты держал его в руках. Что ты почувствовал?»       Теодор, застигнутый врасплох прямым вопросом о впечатлениях, а не о фактах, на мгновение запнулся. «Текст… меняется. В зависимости от наблюдателя».       «Да! — Эверард ударил ладонью по столу, отчего подпрыгнули перья в стакане. — Адаптивный семантический контур! Бенедикт не был сумасшедшим затворником. Он был гением, опередившим время на семь столетий! Он понял, что память — это не статичная запись. Это живой, текучий процесс. И чтобы её… скорректировать, нужен не топор, а скальпель, который подстраивается под уникальную ткань каждой психики».       Он встал и начал расхаживать по кабинету. «Ты видел фрагмент об «экстракции»? Это ключ! Мы всегда думали, что травму нужно «забыть». Забросить, замести пылью. Но Бенедикт предлагает иной путь: не забыть, а заменить. Аккуратно удалить повреждённый фрагмент и на его место имплантировать… нейтральный конструкт. Или даже полезный!»              Теодор почувствовал, как леденеет внутри. Он думал, что участвует в операции по ампутации. А Эверард говорил о трансплантации. О подмене личности на уровне воспоминаний.       «И это… технически возможно?» — спросил он, и голос его прозвучал чуть хрипло.       «Со временем, с исследованиями! — Эверард остановился у окна, глядя на город. — «Словарь» — это теория. Но нам нужна практика. Инструменты. Артефакты, которые работают не с массовым сознанием, как проклятые крестражи или идиотские дневники, а точечно, избирательно. Как твой «Браслет», но без побочных эффектов пустоты. Как «Чернила», но для нейронных связей, а не для пергамента!»       Он обернулся, и его взгляд снова стал пронзительным, ледяным. «Твоя следующая задача, Теодор, будет сложнее. Не изъятие. Поиск. Есть слухи… намёки в старых отчётах Мракоборцев. Вскоре после Первой войны с Волан-де-Мортом была конфискована одна мастерская. Не в Британии. В Восточной Европе. Алхимик, работавший на… скажем так, на частных меценатов, желавших избавиться от неудобных воспоминаний. Он создавал кастеты. Не для драк. Для… точечного воздействия. Удар — и короткое, контролируемое выпадение памяти. На час. На день. Идеально для коррекции мелких огрехов, не так ли?»       Эверард протянул Теодору тонкую папку. Внутри — несколько выцветших фотографий, отрывки отчётов на незнакомом языке, карта с помеченной деревней. «Мастерская, предположительно, была уничтожена. Но его инструменты, чертежи… они могли сохраниться. В подвалах, в тайниках. Найди их. Используй все свои ресурсы, все свои знания. Это не прихоть, Теодор. Это — следующий шаг. От сбора артефактов прошлого — к созданию инструментов будущего».       Теодор взял папку. Бумага была шершавой на ощупь. Он понимал, что только что пересёк очередную невидимую грань. От пассивного исполнителя приказов он становился соискателем. Охотником за инструментами пыток для разума. И самое ужасное было то, что часть его ума — та самая, что анализировала и систематизировала, — уже лихорадочно работала, строя логические цепочки, как лучше подойти к поиску.

***

      Он пришёл к Пенелопе не ночью, а вечером, застав её за сбором на какое-то светское мероприятие. Она стояла перед зеркалом в изумрудном платье, закалывая волосы длинной серебряной шпилькой.       «Ты выглядишь так, будто только что подписал контракт с демоном, — сказала она, увидев его отражение в зеркале. — И демон оказался дотошным бухгалтером».       «Мне нужна твоя помощь, — выпалил он, опускаясь в кресло. Он не планировал этого говорить. Слова вырвались сами. — Не спрашивай зачем».       Пенелопа медленно повернулась. «Мою помощь? — она подняла бровь. — У меня три специальности, Тео: светская болтовня, искусство язвительного комментария и выжимание денег из скучающих стариков. Что из этого тебе пригодится?»       Он смотрел на неё, на это прекрасное, отточенное оружие в платье от кутюр. Она была частью того мира, который он ненавидел, но который отлично знал. Мира старых денег, связей и грязных секретов, тщательно припудренных.       «Связи, — сказал он. — Восточная Европа. Охотники за реликвиями, чёрные антиквары, контрабандисты. У тебя… или у твоей семьи… должны быть знакомства».       Пэнси замерла. Потом медленно, очень медленно вынула шпильку из волос, и они тёмным водопадом упали на плечи. «Ты серьёзно. — Это был не вопрос. — Ты лезешь в такое болото, из которого даже Блейз, со всеми его делишками, предпочёл бы держаться подальше. Что ты ищешь?»       «Инструмент», — ответил он уклончиво.       «Для чего?» — её голос стал острым.       «Для архивации, — соврал он, глядя ей прямо в глаза. — Очень старого, очень опасного архива».       Она рассмеялась — коротким, сухим, безрадостным звуком. «Боги, ты и лжёшь-то как бухгалтер. Скучно и неубедительно». Она подошла к нему, остановившись так близко, что он видел мельчайшие блёстки теней на её веках. «Хорошо. Предположим, у меня есть канал. Дядюшка, который водит дружбу с людьми, ввозящими в страну не только ковры и меха. Что я получу взамен?»       «Что ты хочешь?» — спросил он, уже зная, что цена будет высокой.       «Правду, — быстро ответила она. — Не сейчас. Но когда-нибудь. Когда всё это… кончится. Или когда мы оба сядем в Азкабан. Ты расскажешь мне всё. От первого до последнего слова. Без прикрас. Без твоей чёртовой архивариусской сдержанности».       Она покупала не его услугу. Она покупала его историю. Самый ценный актив в их мире, где всё остальное можно было подделать, украсть или стереть.       Теодор медленно кивнул. «Договорились».       «Боже, как романтично, — она снова повернулась к зеркалу, её голос снова стал светским и гладким. — Сделка с душой в обмен на контакты контрабандистов. Мама была бы в восторге. Оставь данные на столе. Я посмотрю, что можно сделать. А теперь убирайся. У меня запланирован приятный вечер, и я не хочу пахнуть твоим отчаянием».       Он вышел, оставив её одну перед зеркалом. Но прежде чем дверь закрылась, он услышал, как она тихо, будто сама себе, сказала: «И будь осторожен, идиот. Мне будет скучно, если тебя кто-нибудь прирежет в каком-нибудь карпатском подвале».       Это было максимальное проявление заботы, на которое была способна Пенелопа Паркинсон. И в этой жестокости было больше тепла, чем во всех идеалистических тирадах Эверарда.

***

ДОКУМЕНТ: ВНУТРЕННЯЯ СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА (КОПИЯ)

Дата: 1 июля 1999 г. От: Начальник Отдела кадров Кому: Руководителю Отдела магических артефактов Тема: Введение в должность нового сотрудника. Настоящим подтверждается, что сотрудник Грей, Дамьен (архивариус 2-го разряда) успешно завершил вводный курс и с 15 сентября приступает к работе в вашем подразделении. Особые указания от вышестоящих инстанций (устные, для вашего сведения): Сотрудник Грей направлен в рамках программы «Реабилитация и реинтеграция». Требуется обеспечить максимальную нейтральность его положения. Никаких сложных задач, никакого доступа к чувствительным материалам начального периода. Рекомендуется поручить ему ведение журналов вторичной важности и проверку инвентаризационных описей низкого приоритета. Не привлекать к работе с артефактами классов «А» и «В» до особого распоряжения. За его работой должен осуществляться ненавязчивый надзор. Любые признаки нестандартного интереса, попытки доступа к закрытым разделам архива или вопросы, выходящие за рамки его обязанностей, должны быть немедленно доложены по каналу 7-Б. Сотрудник характеризуется как крайне незаметный, необщительный, с минимальными магическими способностями (по результатам тестирования). Идеально подходит для рутинной бумажной работы. Приложение: личное дело Д. Грея (запечатано).

***

      А в своём кабинете, запершись на все замки, Теодор Нотт вносил в свой личный блокнот запись об «алхимике из Восточной Европы». Он не знал, что через два с половиной месяца в его отдел войдёт серый, незаметный человек, который будет тихо сидеть в углу и вести свои журналы. Человек, чья «минимальная магическая сила» скроет выучку аврора, а «ненавязчивый надзор» над ним превратится в охоту на Тео.       Он был слишком занят. Он учил базовые фразы на чешском, изучал карту, которую дала Пенелопа (с парой помеченных звёздочкой имён), и чувствовал, как петля «Великого Забвения» затягивается уже не только на его шее, но и на его руках, заставляя их рыться в грязи прошлого в поисках инструментов для калечения будущего.       Он больше не просто стирал или подделывал историю. Он теперь искал для неё новые, более совершенные орудия пыток. И самое страшное было то, что в глубине души, в той самой части, что ненавидела чистые листы, просыпался холодный, профессиональный интерес. Азарт архивариуса, нашедшего самый чёрный, самый запретный архив в мире — архив человеческой памяти, открытый для редактирования.