Prolog

***             Самолёт мягко коснулся посадочной полосы, и по салону пробежал едва уловимый вздох облегчения. За иллюминатором раскинулся Сеул — хмурый, дождливый, но по‑своему притягательный. Серые тучи низко нависали над городом, а по стёклам струились тонкие ручейки воды, размывая очертания зданий. Джису поправила воротник клетчатой кофты, накинула лёгкий плащ и вместе с потоком пассажиров направилась к выходу. В руках она крепко сжимала ручку чемодана — единственной нити, связывавшей её с прошлой жизнью, оставшейся где‑то за облаками. В аэропорту царила привычная суета: кто‑то радостно обнимался после долгой разлуки, кто‑то нервно поглядывал на табло в ожидании багажа. Джису без труда прошла регистрацию, получила чемодан и неторопливо двинулась к выходу, впитывая непривычные звуки и запахи нового для неё Сеула. До этого дня её домом была Франция. Роскошные особняки, частные школы, бесконечные командировки родителей — всё это создавало иллюзию благополучной жизни. Но за фасадом достатка скрывалась горькая правда: Джису росла в окружении нянь и гувернанток, а родители… Родители были слишком заняты управлением сетью отелей, чтобы замечать дочь. Они не забывали о ней — о нет. Каждый год на день рождения и Рождество Джису получала дорогие подарки: куклы, наряды, гаджеты. Но ей нужны были не вещи. Ей нужны были простые слова: «Мы любим тебя», «Мы гордимся тобой», «Как прошёл твой день?» И она пыталась. Одержимо, отчаянно пыталась заслужить их внимание. Побеждала на олимпиадах по математике, становилась лучшей ученицей школы — но в глазах родителей по‑прежнему читалось отстранённое: «Молодец. Продолжай в том же духе». Выйдя из здания аэропорта, Джису невольно зажмурилась от порывистого ветра. Дождь усилился, превращаясь из лёгкой мороси в настоящий ливень. Она уже собиралась раскрыть зонтик, как вдруг заметила фигуру мужчины у чёрной машины. Он стоял, засунув руки в карманы, и внимательно всматривался в поток выходящих пассажиров. Когда его взгляд остановился на Джису, лицо озарилось тёплой улыбкой. — Ким Джису! Как ты выросла! — воскликнул он, широко раскрывая объятия. Джису опустила чемодан и бросилась к нему. Объятия дяди Хвана были такими родными, что на мгновение ей показалось, будто она вернулась домой — по‑настоящему домой. Дядя Хван — водитель семьи Кимов. — Дядя Хван, как ты? Как тётя Мина? — отстранившись, спросила она, с теплотой разглядывая его доброе лицо. — Она ждёт не дождётся тебя. Говорит, что очень сильно соскучилась, — ответил он, беря чемодан. — Поехали, а то промокнем. Пока Хван укладывал багаж в машину, Джису украдкой достала телефон. Экран оставался пустым — ни одного сообщения от родителей. Она тяжело вздохнула, спрятала телефон и села на заднее сиденье. Машина плавно тронулась с места, увозя её вглубь города. Джису надела наушники, включила любимую мелодию и прижалась лбом к холодному стеклу. Сеул раскрывался перед ней во всей своей противоречивой красоте: высотные здания пронзали серое небо, неоновые вывески мерцали сквозь пелену дождя, а улицы наполнялись жизнью, несмотря на непогоду. «Это теперь начало моей новой жизни?» — подумала она, наблюдая, как капли стекают по стеклу, рисуя причудливые узоры. Хван обернулся и мягко произнёс: — Джису, знаешь, что самое прекрасное в Сеуле? Это Дворец Кёнбоккун. Я тебя обязательно отвезу туда как нибудь. Она улыбнулась в ответ, но в глубине души ей было больно. Машина свернула на тихую улицу, где среди скромных домов величественно возвышалась роскошная вилла. Её строгие линии, панорамные окна и ухоженный сад резко контрастировали с окружающими постройками. Это был не просто дом — это было заявление о статусе, о власти семьи Кимов. Хван остановил машину у кованых ворот, вышел и достал чемодан из багажника. Джису медленно последовала за ним, оглядывая дом с смешанным чувством восхищения и тревоги. Дверь распахнулась прежде, чем они подошли к крыльцу. На пороге стояла тётя Мина — полная женщина с добрыми глазами и тёплой улыбкой, от которой вокруг словно становилось светлее. — Как я соскучилась, маленькая госпожа! — воскликнула она, раскрывая объятия. Её голос дрожал от волнения, а на глазах блестели слёзы. Не дожидаясь ответа, она крепко обняла Джису, прижимая к себе так, как не обнимали её родители за все годы жизни. — Я тоже скучала, — тихо ответила Джису, чувствуя, как внутри разливается давно забытое ощущение тепла. Это было странно и в то же время удивительно приятно — чувствовать, что кто‑то искренне рад её присутствию, что её ждут, что о ней заботятся не из обязанности, а по зову сердца. Мина провела их внутрь, и Джису оказалась в просторном холле с высокими потолками и мраморным полом. Воздух здесь пах корицей и ванилью — запах домашнего уюта, который она так редко ощущала. — Давай я покажу тебе твою комнату, — предложила Мина, беря Джису за руку. — Я всё приготовила, как ты любишь. Они поднялись по широкой лестнице с резными перилами, прошли по коридору, украшенному картинами в позолоченных рамах, и остановились у двустворчатой двери. Комната оказалась именно такой, какой Джису могла бы её представить: светлые стены, огромное окно с видом на сад, кровать с балдахином и письменный стол у окна. На комоде стояла ваза с её любимыми цветами — розовыми пионами, а на кресле лежал мягкий плед, который Мина когда‑то связала для неё. — Я подумала, что тебе будет приятно увидеть что‑то знакомое, — сказала Мина, заметив, как Джису проводит рукой по пледу. — Это прекрасно, — прошептала Джису, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Отдыхай, а я пока приготовлю ужин. Если что‑то понадобится — зови, — добавила Мина и тихо вышла, оставив её одну. Джису подошла к окну. Дождь всё ещё шёл, но теперь он казался не грустным, а умиротворяющим. Она достала телефон — снова ни одного сообщения. «Они даже не позвонили, чтобы узнать, добралась ли я», — подумала она, но тут же отогнала эту мысль. Где‑то внизу послышался звон посуды и весёлый голос Мины, напевающей себе под нос. Джису улыбнулась. Впервые за долгое время она почувствовала, что, возможно, всё будет хорошо. А за окном Сеул продолжал жить своей жизнью, не замечая одной маленькой девушки, которая только что начала свой путь к настоящему дому — не месту, а состоянию души, где её наконец‑то будут любить.