Часть 1

Oh, be careful, it's a cruel world Poppa won′t hear your cries 'Cause it's a cold world, as it turns and turns You′re never getting out alive Oh, don′t be foolish, run far from this place You're falling too fast into the end of days Tommee Profitt feat. Laney Jones - Be Careful       — Давай-ка поговорим, — первое, что Филза сделал, это отобрал у него полупустой стакан и бутылку, после чего опустился за стол напротив Таббо. Тот даже не возмутился, подпёр голову кулаком и устало вздохнул.       — Скажи мне, что ты делаешь? — спросил Филза, покрутив стакан в пальцах и решительно глотнув.       Виски был паршивей некуда. Даже не выпивка, просто пойло, чтобы вырубить разум. И чувства. Однако проблемы оно не решало ни в коей мере.       — Хочу немного расслабиться вечерком. Нельзя? Я уже взрослый, помнишь?       — Помню. Но сегодня ты пить не будешь. Вместо этого послушаешь меня.       — Фил. Не надо. Пожалуйста. Я знаю.       — Знаешь, — спокойно согласился тот. — Но, видимо, не осознаешь.       — Фил, чёрт тебя подери… Я выслушаю всё, что ты скажешь, и подумаю над этим, но прошу, только не сейчас. На трезвую голову, а не когда валюсь с ног и не после того, как выслушал от него подобное!..       — А сейчас ты выслушаешь меня. Сядь. Ты никуда не пойдёшь.       В голосе Филзы проскользнул металл. Таббо раздраженно фыркнул и хлопнул ладонями по столу, упал на стул, откинувшись назад, расслабившись и опустив плечи, слегка склонил голову на бок. Расставил колени, упершись в ножки стола. Одним пинком мог бы опрокинуть и перевернуть. Он в тот момент так напоминал кое-кого другого, что любые домыслы о вероятном родстве имели право на существование.       Насупленный взгляд исподлобья сквозил злостью и неприязнью, почти ненавистью. Так, словно с него достаточно. Хватит сполна и на всех.       Филза мельком глянул на приоткрытую дверь за его спиной, где в щели мелькнула чья-то быстрая тень, и вздохнул.       — Тебе необходимо остановиться. Вот это прекратить. Даже если кажется, что на это просто нет сил, поищи их. Поищи силы, Таббо. Потому что если ты не схватишься за него сейчас — ты его потеряешь.       — Ты же сам слышал, старик, — Таббо ядовито усмехнулся. — Я ему не нужен!       — Это не так. Ты всегда будешь ему нужен. В три года, в десять лет, и даже когда ему будет сорок — ты всё ещё будешь ему необходим. Ты же его отец.       — И я абсолютно бесполезен.       — Не начинай, я здесь не за тем, чтобы слушать, как ты жалеешь себя. Есть проблема посерьёзнее. То, что я увидел — это ведь ужас.       — Дааа, сущий кошмар… это полный пиздец, я уже не знаю, что с этим делать…       — Нет, Таббо, я не о том. Каждый раз, когда кто-то стучит в дверь, он цепенеет на долю секунды. Ты замечал это? Когда ты повышаешь голос, он вжимает голову в плечи. Ты так злишься, что он не слушает, вечно в наушниках и постоянно запирается в комнате, а ты знаешь, почему?       — Я спрашивал, он никогда ничего не говорит…       — Таббо. Он сказал. Просто услышь его.       — Значит, я не понял! Я тупой, смирись с этим! Я тупой, слабый, никчемный и бесполезный!..       — Дождь, Таббо.       — И при чём здесь дождь? Здесь не бывает дождей, мы живем по колено в снегу!..       — Я понятия не имею. Но ты должен знать. Найди силы и способ узнать это, общий язык и точку соприкосновения, потому что иначе… иначе однажды ты проснёшься в обнимку с бутылкой и вдруг поймёшь, что его нет. Нет в его комнате, нет в доме, и ты не знаешь, куда он ушёл и где его искать, что с ним и вернётся ли он. У тебя больше не будет сына.       Филза залпом прикончил оставшееся в стакане и поднялся на ноги.       — Это, — он взял бутылку со стола, — я заберу с собой. Ты волен найти себе другую, но тогда я больше сюда не вернусь.       — Фил, пожалуйста, мне нужна помощь, я не справлюсь с этим один, я не знаю, как!..       — В этом-то и дело, Таббо. В этом доме ты — не один. Если это дом. Подумай об этом.       Когда дверь за ним закрылась, Таббо остался стоять посреди кухни в тишине и почти в панике, и далекие отголоски низких частот настойчиво долбили в затылок, подтверждая слова Филзы, что да, он здесь не один. Наверху играла музыка. Таббо со всей силы врезал кулаком по столу и выругался. Поднял стул, который опрокинул, вскочив в запале. Постоял так, ладонями сжимая резные шишечки на углах спинки стула, запрокинул голову и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться.       А затем достал из буфета другую бутылку.       Таббо подбросил её на ладони, рассматривая сквозь тёмное стекло такое же тёмное, мутное содержимое, затем замахнулся и швырнул в стену, точно мяч для крикета, с равной силой и точностью. Стекло брызнуло осколками во все стороны, и на стене остался мокрый след, по форме напоминающий призрака из простыни, которого изображает ребёнок на Хэллоуин. Таббо взял следующую — и тоже в дребезги.       …эхо в таком большом особняке просто чудовищное. Этажом выше прекрасно было слышно, как об стены бьются бутылки.       Во всяком случае, Майкл надеялся, что это бутылки, а не посуда или окна, как в прошлый раз — в тот раз, когда Ранбу заявил, что ему категорически не нравится, что Таббо вновь пьёт, как во времена своего президентства, и что с этим нужно что-то делать. Он воткнул штекер в проигрыватель, следом впихнул в него другую пластику и поспешно натянул наушники на голову. Лучше сидеть тихо, чтобы не попасться под горячую руку, если отец опять начнет буйствовать.       Последнее, что он услышал, прежде чем амбушюры из мягкой кожи полностью накрыли его ушки, отсекая звуки окружающего мира, был исступленный крик: «…чёртов сукин сын, ты нужен мне прямо здесь и прямо сейчас!!!»       И он надеялся, что это — не о нём.       Проверив, не запутался ли шнур, Майкл сел на пол и прислонился к кровати, откинув голову назад. И постарался расслабиться, дыша медленно и спокойно, как учил дедушка Филза. Вдох-выдох, равномерно, раз за разом, простые повторяющиеся действия помогут унять то тревожное клокотание в груди, которое не дает говорить и разбивает слова на кучку бессвязных восклицаний, заставляет заикаться, а мысли — путаться. У него в груди ничего бешено не стучало, мёртвое сердце всегда оставалось спокойным и непоколебимым, будто камень, его ничто не могло вынудить плясать. Но Майкл всё равно старательно дышал, чтобы успокоиться. Потому что бояться он умел. Это никак не было связано с тем, способно ли его сердце испуганно частить.       И да, отец в таком состоянии — пугал его. Он становился похож на тех, других, кто способен перевернуть комнату вверх дном просто удовольствия от разгрома ради и с громким хохотом закидать яйцами…       Майкл нервно сглотнул и скосил взгляд в сторону двери. Закрыта и заперта, никто не войдет в комнату, не выломав замок, и шторы плотно задернуты, он не услышит, даже если на улице внезапно действительно начнется дождь… как будто ничто не достанет его здесь.       Многие дети так думают, что если спрятаться в комнате, под кроватью или в шкафу, закрыть глаза и уши, то ничего плохого не случиться. Плохо лишь то, что Майкл знал, что это — неправда. Его комната никакой не бункер, и кто угодно может его здесь найти. Отец, те, кого зовут его друзьями, дождь…       Что-нибудь, от чего не получится убежать или спрятаться под кроватью.       Майкл никогда не боялся обитающих под ней монстров, он знал, что их там нет. Монстры водятся не под кроватями и не в шкафах — они там, снаружи дома. И если истина глаголет устами ребёнка, то скажет, что иногда они заходят в гости с неподдельными улыбками на лицах…       С каждым вдохом оно становилось всё сильнее, это навязчивое ощущение, будто там, за дверью, действительно кто-то ходит, усердно вытаптывая ковер в коридоре, и если прислушаться получше, то получится различить звук чужих шагов даже сквозь музыку.       Майкл прижал наушники руками, опустил голову между коленей и сжался в комок, изо всех сил стараясь отвлечься от этих мыслей. Потому что обычно, чем больше думаешь об этом, тем сильнее становится эта безосновательная тревога. Она как живая, точно плесень, захватывает целиком, исподволь, медленно, но верно… от неё тоже не убежать и не спрятаться.       Он повернулся боком, прижимаясь плечом к раме кровати, и его взгляд скользнул по кромке ковра, наткнувшись на что-то бесформенное, непонятное в темноте. Пальцы утонули в мягком, лезущем из-под обивки нежном пуховом наполнителе. Майкл вытащил из-под кровати одну из своих старых игрушек, коих было великое множество. Когда он был совсем маленьким, то постоянно таскался с ними, не выпуская из рук. Маленьким не в плане размера, он с тех пор не сильно изменился и вряд ли подрос больше чем на дюйм, ведь такие, как он, не взрослеют физически, не вырастают во взрослых особей. Майкла это не особенно беспокоило — пока что. Просто немного раздражало, что он и сам похож на плюшевую игрушку… пухлую и миленькую, с которой можно всласть повозиться и потискать, поиграть в семью и запихнуть подальше, как надоест.       Там же, под кроватью, валялись и другие игрушки, даже его маленький золотой меч, и всяческие глупые безделушки, которые занимают детей.       Майкл лёг, заглядывая под кровать, поворошил там рукой, сдвигая лишний хлам в дальний угол, после чего залез туда сам.       Просто так его не видно и найдут не сразу, а он сможет увидеть всякого, кто подойдёт близко, увидеть их ноги.       Он устроился на животе, положив плюшевую пчелу под голову и обняв её руками. Постепенно его дыхание замедлилось настолько, что стало практически неразличимым — при желании он спокойно мог задержать дыхание, считая до тысячи. Он ведь не человек и даже не живой, от таких условностей свободен. Вероятно, к счастью, потому что то, что для живых яд, не раз его спасало от гибели. Иначе он, возможно, просто не дожил бы до своих лет… чем старше он становился, чем ближе знакомился с этим миром — тем сильнее убеждался в этом. В том, насколько хрупка и незначительна основа его существования, хлипче детской ручки, держащей нитку воздушного шарика, которая разжаться может даже просто от скуки или невнимания. И тем сильнее замыкался в себе. Он мало говорил и частенько не отвечал, даже когда обращались непосредственно к нему, вынуждая повышать голос и много раз звать по имени, просто чтобы привлечь внимание, и даже тогда демонстративно смотрел в пол или в сторону, упрямо отгораживаясь стеной безразличия. Он не позволял тронуть себя за плечо или взять на руки, реагировал на такие попытки крайне агрессивно, вырывался, пинался и даже кусался…       Майкл неоднократно слышал в свой адрес причитания, мол, он же был таким милым ребёнком, что же с ним стало теперь?.. Но подобный вопрос эти люди должны задать самим себе — что они сделали с ним, с этим милым ребёнком, чтобы заслужить его презрение?       Сколько помнил себя, Майкл не любил дождь. Снег ещё ничего, довольно приятный, особенно на высунутом языке, и в снегопад обычно устанавливается особая, мягкая тишина , землю будто накрывает покрывалом, приглушая все звуки, но дождь… Его въедливый шум порождал в душе нехорошее, тревожное чувство, от которого невозможно укрыться под крышей или под одеялом. Как в бессмысленном кошмарном сне, где беспомощность и беззащитность — важнейшие атрибуты главного героя, и он только и может, что бессильно ждать, когда же, когда монстр придет за его головой, слушать его шаги за стеной и его хриплое дыхание. Он не придумывал, так и было. До сих пор было неприятно, и Майкл не хотел объяснять или отвечать на вопросы, почему. Дождь ему просто не нравился, в любом виде, не нравился в той же мере, как не нравился чужой визгливый смех и посторонние в доме, их громкие выкрики и препирательства, когда они вваливаются толпой в поисках сомнительных развлечений. Так же, как не нравился звук чужого дыхания из чем-то прикрытого рта… глухое, гулкое, как из-под респиратора.       Майкл не хотел ни с кем об этом говорить. Хотел просто как-то избавиться от этого чувства уязвимости. И порой музыка помогала — но не всегда.       Наверное, поэтому ему так нравилась другая сторона мира, ведь там не бывает дождей. Он не считал, что там опасно, там не было ничего, что могло причинить ему вред, если он сам не подойдет слишком близко к этому чему-то, а у него хватало ума держаться от подобных сущностей подальше. Его не ранил огонь и лава, не замечали пиглины… страшно оказалось только в первый раз, когда он упал с моста в эту бурлящую бездну.       Ухнул, не заметив кем-то оставленной дыры в мосту, и чертовски жуткий и такой же бессмысленный вопль отца проводил его вниз.       — Спокойно! — рявкнул тот мужчина в красном плаще и с короной на голове, за шиворот удержав его отца от прыжка следом. — Таббо, успокойся, с ним ничего не случится… Верно? Майкл!       Лава всё же не вода, она настолько густая, что даже лихорадочные телодвижения, потопившие бы на глубине, способны вытолкнуть на поверхность, в горячий воздух. Майкл вынырнул и только тогда осознал, что ему не больно. Вообще. Он не умел плавать, но оказалось, что держаться на поверхности лавы не так уж и сложно.       — Майкл! Ответь, или твой отец сейчас сиганет за тобой! Он, в отличие от тебя, не огнеупорный!       — А!..       — Что «а»? — несколько раздраженно откликнулись сверху, и Майкл задрал голову, на секунду вновь полностью погрузившись в лаву. — Ты в порядке?       — Да!       — Испугался?       — Да!       — Обернись. — Майкл послушно развернулся, опять уйдя под лаву с головой. Когда она обволакивала со всех сторон, двигаться в ней было проще. — Видишь вон тот уступ с песком? Тебе нужно добраться до него. Если тяжело, просто иди по дну.       — Да?..       — Это просто лава, она совсем-совсем ничего тебе не сделает. Правда же, она такая вязкая и приятная, прямо как теплый мед с молоком, которым тебя поит Филза?       — Что он делает? — внезапно возмутился Таббо, и Техно втянул его назад на мост.       — Не мешай. Майкл, ты понял меня? Доберись до той стороны, и мы тебя встретим. Здесь нет ничего сложного или страшного, ты отлично справишься сам.       Что ж, это и правда было совсем не сложно и не страшно. Точно проще, чем выбраться из пушистого и тявкающего моря с бесконечным количеством влажных языков, так и норовящих пройтись по лицу и по рукам, и хотя хозяину этой оравы щенков было весело, Майкл тогда перепугался до икоты. Подумал, что его съедят или понадкусывают.       Это было в то время, когда Майкл находился под присмотром знакомых своего отца, по множеству причин. Под защитой дедушки Филзы с его непомерными запасами тыкв и меда и того мужчины в красном плаще, в сияющих доспехах и с большим мечом, и в короне, очень похожей на настоящую. Мужчина казался угрюмым и, может быть, немного неуклюжим, когда дело касалось общения, и в чём-то даже пугающим, но Майкл знал, что в действительности он добрый — потому что он не обращал на него особого внимания. Не больше, чем на собственных собак. И это было просто замечательно… Майклу он нравился, было здорово видеть кого-то, похожего на себя, с такими же ушами, таким же носом и клыками, кого-то, кто может так же далеко высунуть язык… он тоже любил золотую морковь и терпеть не мог посторонних.       Примерно тогда же Филза начал систематически заниматься с ребёнком и учить его нормально говорить. Выражать себя словами, прямо как его папашу, у которого раньше были проблемы с местоимениями и с тем, как и когда их правильно использовать.       Майкл почти не разговаривал, общаясь жестами по мере надобности. Не потому что не умел, для ребёнка трех-четырех лет, если верить заверениям Таббо, он был достаточно сообразительный — просто слегка отрешенный, несколько заторможенный и замкнутый. Техно не раз ворчал, чтобы Фил отстал и не трогал мальчишку, мол, тут как с дикой кошкой — нужно подождать, пока сама подойдет, а будешь пытаться поймать, то она просто сбежит, но Фил так не мог. Этот мир и без того слишком жесток к детям, и как бы его не раздражала ситуация, пройти мимо ещё одного такого он не мог. Даже если звал его «маленьким засранцем», подзывая, чтобы угостить чем-нибудь вкусным. Временами это даже работало, ведь детей действительно можно подкупить сладостями… и завладеть их вниманием парой интересных историй.       Это настолько нелепо, быть такого маленького роста и едва доставать до окна. Быть неспособным даже самостоятельно открыть дверь и выйти наружу, если захочется. Не то чтобы ему хотелось, но вдруг?.. наведаться вновь в то место, полное лавы и огня, что представлялось намного безопаснее, чем любой другой уголок мира. Ни через год, ни через пять лет это не изменилось. Даже дедушка Филза, пусть поощрял за каждую собственную мысль, не пускал его одного на улицу. Будто зная, о чём он думает, боясь, что он убежит и потеряется, что с ним что-то случится. Но Майкл вовсе не этого хотел. Пусть он думал об этом множество раз, заглядывая в окно, в его маленькой голове ни разу не возникла мысль убежать совсем. По одной простой причине. Потому что, как бы хорошо и спокойно ему не представлялось в том аду — это был не его дом. Пускай то место было ему родным, пусть именно там он появился на свет, там его нашли и дали имя, но это был не его дом. А у него был дом. У него был дом, который он помнил и любил, несмотря на то, сколько неприятных вещей там случилось. Он называл такое место «своим домом», потому что там были «домашние», те, кого он тоже помнил и любил… те, кто как он надеялся, также любят его. Несмотря ни на что.       Если бы только он мог заставить их понять!       …если бы он мог объяснить это своему отцу. Если бы он мог объяснить им обоим, насколько глупо они звучат. Майкл не нуждался в обещаниях, он не верил в них, как можно обещать что-то, когда не контролируешь ничего вокруг? Если не можешь сдержать обещание — оно становится простым враньём. Он давно вырос из подобных сказок, он уже знал, как устроен мир — ну или думал, что знал. Майклу было плевать, как поздно родители возвращаются домой, плевать, сколько они работают и где пропадают — он был рад тому, что они вообще приходят хотя бы иногда, так почему?.. почему это превращалось в бесконечные упреки и постоянные недопонимания? Как будто слова, которым его научил дедушка Филза, не работают.       Впрочем, он не винил его. Иногда проще промолчать.       Когда злишься — проще промолчать, всё равно ничего хорошего не выйдет. Ни единого хорошего слова не было сказано в пылу гнева и сиюминутной ненависти. А Майкл частенько злился, видя растерянную и виноватую улыбку отца, когда он неловко смеется или отводит взгляд. Майкл ненавидел эту его черту, из-за которой его считали кем-то вроде наивного деревенского дурачка. Тем, кто стерпит плевок в лицо и сможет забыть обиду, кем легко манипулировать, легко использовать, тем, кто всегда уступает… так легко жертвует собственными интересами и даже самим собой ради друзей — если требуется. Как автомат с бесплатными напитками, которым можно злоупотреблять сколько угодно. Он всё снесёт, будто чаша его терпения безгранична, а легковерия — бездонная яма…       Майкл ненавидел это, даже пусть не мог понять и сказать, что именно. Злился сам на себя за то, что ничего не может с этим поделать. И злился на отца — за то, что тот долгое время позволял всем желающим размазывать себя, свою самооценку и собственную значимость, как масло по тосту, чтобы с чувством и с удовольствием прожевать на завтрак. Они оба, на самом-то деле. В этом его родители были абсолютно одинаковы. Оба легко уступали давлению и отступали, пока больше будет некуда отходить, оба отрицали и подавляли собственные проблемы и эмоции, пока это не начинало разрушать всё вокруг. Это даже ребёнок способен заметить и понять — насколько они, живущие под одной крышей, «играющие» в семью, на самом деле далеки друг от друга.       Когда взрослые злятся, они могут устроить драку, побить кого-то — или побить посуду, приложить куда-то своё недовольство, может, что-то изменить, даже если это означает просто уйти или всё перечеркнуть. А когда злятся маленькие дети, что им остается, если никто не обращает внимания на их крики и слезы? Как им избавиться от ощущения, что ты — просто чья-то игрушка, беспомощнее питомца и абсолютно ничего не контролируешь?       В такие моменты в груди на самом деле что-то яростно клокотало, заставляя заикаться и крадя все правильные слова. Так же, как отвесная стена падающей с небес воды своим гулом глушит окрестные звуки и искажает всё, что вылетает изо рта… и вместо «Пожалуйста, сделай что-нибудь!» вдруг вырывалось «Ненавижу тебя!».       Конечно, они не были готовы, его родители… сами ещё практически дети, разве могли они что-то сделать со всем этим дерьмом? Едва способны сами удержаться на плаву, не то что позаботится о ком-то ещё. Майкл мог это понять, по-детски примерив на самого себя и задавшись вопросом, а что бы он делал, если бы, например, его курицу опять убили?..       Ничего. Он ничего не мог ни тогда, ни сейчас. Это же очевидно, и лучше тогда у него вообще не будет курицы, чем ещё одна мёртвая.       Сдержать этот крик безнадежности он тоже не мог:       — Зачем тогда нужно было брать меня?!       — А ты бы предпочел остаться там? Никогда не знать, что такое семья, никогда не кататься на Стиве или на Карле, никогда не помогать Техно кормить его собак, никогда не пробовать тыквенный пирог и молоко с мёдом?..       — Может быть! Может, так было бы проще!       Филза устало прикрыл глаза.       — Подумай об этом ещё. Проще совсем не значит лучше.       Ну не идиоты ли?..       Конечно, Майкл был категоричным в своих суждениях, таким неосторожным. Как и все дети в столь нежном возрасте. И он бывал жестоким, когда после долго молчания вдруг взрывался, выплевывая то, что его волнует, прямо в лицо без всяких подсластителей, ведь для него существовало только два варианта, и что-то среднее, серое, ему было тяжело осознавать. Он не понимал и не хотел этого понимать — пока что. Точно так же, как не хотел понимать эту дурацкую фразу «Всё не так просто».       Для Майкла всё было личным. Таким субъективным, эгоистичным, как если бы весь мир крутился вокруг него и его семьи, потому что так и было, всё его мировоззрение строилось на том, что мир и его семья существуют для него, и он ещё не умел смотреть на вещи с чужой точки зрения.       Его понимание плохого и хорошего в широком смысле только начинало закладываться, и он пытался осмыслить, почему так случается. Почему иногда плохое просто происходит, вопреки всем желаниям.       Почему в твой дом так легко может ворваться кто угодно и утроить бардак? Почему, если заменить одну курицу другой, можно сделать вид, будто ничего не произошло? Почему так легко отнять чье-то чувство защищенности, уверенности? Почему, когда ты похож на плюшевую игрушку и ничего не можешь сам, своими крошечными ручками и ножками, своим крошечным мечом, тебя так легко могут просто утащить? Как обычную игрушку. Могут силой запихнуть в лодку и увезти так далеко от дома, что можно успеть забыть, как тот вообще выглядит… И почему никто, даже родители, обещавшие его защитить, ничего не могут с этим поделать?       И можно сколько угодно плакать, сколько угодно желать вернуться домой, желать, чтобы этого не было — но это будет.       В том заключается часть детской невинности, хрупкой, будто скорлупа. Каждый ребёнок нуждается в уверенности, что он неуязвим, что его защитят, найдут даже под кроватью и в чужом шкафу, что его послушают и спасут. И в тот момент, когда эта вера рушится — от невинности не остается ни следа.       У Майкла было много игрушек, но этой дурацкой дутой вещички, с которой так любят играть взрослые, среди них не было.       Они почему-то считали, что он ничего не помнит. Что он был слишком мал, как будто кто-то вообще может помнить и осознавать, что с ним было в трехлетнем возрасте. Однако он помнил. Знал, что произошло тогда, в дождь, и зачем его увезли из дома. Прекрасно слышал, кому и что кричал отец, видел, что происходило между ними, и да, он разговаривал с призраком.       Его слова упали, точно тяжелые капли дождя на плечи, колкие и холодные.       Если бы его не существовало, тогда Ранбу не нужно было жертвовать собой.       Это наивное детское мышление, но в чём-то оно честнее и доступнее самых логичных умозаключений взрослых, разложенных по полочкам и отпрепарированных психологами. Лакмусовая бумажка, указывающая на истинную суть. Ребёнок, демонстрирующий, насколько тлетворными могут быть даже незначительные касания людей.       Они утешительно гладили его по голове, приговаривая, что он ни в чём не виноват. А он — отбрасывал от себя чужие ладони, волком глядя исподлобья.       Слова упали, резко, будто лезвие топора. Потому что однажды этот милый «плюшевый» малыш, что-то увлечённо черкающий новыми карандашами лежа на животе в окружении раскрашенных листов бумаги и помахивающий своими маленькими ножками, которыми может очень шустро перебирать, вдруг сел, посмотрел на Томми и спросил у него:       — А как именно он издевался над тобой?       — Ну, знаешь, отбирал мои вещи, угрожал, что убьёт меня, дразнил по-всякому…       — А, я знаю! — Майкл радостно улыбнулся, сложил ноги и ткнул в ковёр острием карандаша. — Знакомые отца, когда приходят, делают то же самое. Шарятся по дому, берут вещи из сундуков, говорят разное неприятное, иногда даже спорят, кто убьет меня… Дядя Томми, они издеваются надо мной?       — Нет, Майкл, нет, они же просто… шутят… чёрт.       — Ага, они всегда смеются и громко кричат, я знаю, что им весело. Только мне не очень весело, да и папа Бу всегда так злится, когда кто-то навещает меня без разрешения… так что я обычно никому не рассказываю об этом. Не говори ему, ладно?       — Ладно, — пообещал Томми, вдруг почувствовав себя таким козлом… дыхание на мгновение перехватило, и ему тоже стало тревожно. Давно забытое чувство беззащитности щекотало затылок, точно выдох стоящего за спиной самого неутомимого преследователя. Он уже забыл о том, как о неудачной шутке, как в зависти когда-то давно подумывал разлучить родителей этого ребёнка, сделав с ним что-нибудь. И вспоминать о собственных неосторожных, таких глупых и ревнивых словах не хотел. Не хотел, чтобы Майкл как-нибудь, от кого-нибудь, где-нибудь — услышал о них.       — Значит, ты и мой отец решили?..       — Мы просто дурачились, Большой Майк. Такое бывает с друзьями. Они постоянно развлекаются вместе и подшучивают друг над другом. Ну, знаешь, как, например…       Филза верил, что Томми не причинит вреда. Он может сделать это только по глупости, не специально, а просто не подумав как следует. Как и всегда. Конечно, он может ругнуться сгоряча или сболтнуть что-нибудь, что потом придется долго и осторожно объяснять маленькому ребёнку, но это всё равно лучше, чем если Майкл снова будет сидеть дома один, предоставленный самому себе. Все те игрушки и книжки с картинками, которыми забита комната, не заменят общения, которого ему не хватает от слова совсем. И Томми для такой деликатной задачи отлично подходил. Сам был что ребёнок, импульсивный, громкий и озорной, и легко завладел вниманием, ведь нет лучше няньки, чем та, которая веселиться вместе с тобой. Вместе поедать сладости и вкусности, вместе слушать музыку и перебирать книги, и делиться собственными историями… Маленькие дети, они ведь такие любопытные, когда забывают про страх. Они способны слушать, раскрыв рот от удивления, с таким искренним восхищением в глазах, глядя на тебя, как на великого героя — всё примеряя на себя.       — Вы что, поругались?       — А?       — Майкл заявил, что больше не хочет разговаривать с тобой, опять закрылся у себя.       — А, это… да нет. Я просто, может быть… лишнего сболтнул.       — Что ты сделал?       — Я-я рассказал ему кое-что… рассказал о Дриме.       — Господи, зачем? Да на кой чёрт ты вообще об этом вспомнил?!       — Не знаю, может быть… ну, просто хотел, чтобы он знал, какой его отец на самом деле крутой… Да ладно тебе, он же просто ребёнок! Много ли он понимает? Пройдёт пара недель, и он забудет.       — Ты так думаешь? Ох, Томми, ну почему ты всегда так делаешь…       — Да что?       Дети всё-таки не домашние питомцы, пусть порой и кажется, что даже собаки умнее и соображают с первого раза, но всё же. Дети взрослеют, вначале лишь смотрят и подражают, затем начинают сопоставлять и делать выводы, а затем…       А затем, раздается детский плач. Отец и та надоедливая женщина, живущая по соседству, которая всё пыталась заставить Майкла подружиться с её ребенком, чтобы они вместе играли, застают ужасающую сцену. Паффи подхватывает Мишель на руки, прижимает к груди, пытаясь успокоить, и первым же делом высказывает Таббо за то, что Майкл дерется и ломает чужие игрушки, где он такому научился…       Может, в следующий раз он разломает очередной подаренный дядей Томми музыкальный диск на мелкие кусочки, наплевав на то, сколько он стоил и трудно ли было отыскать, бросит прямо в лицо и закричит, что это бесполезный хлам. Их столько, что хватит увешать все стены в комнате, они совсем не уникальны. Закричит, что дядя Томми сам — бесполезный хлам, какое право он имел заставлять его отца думать, даже на секунду позволил допустить мысль о том, что что-то важнее его жизни? Это он, его отец — незаменим!       Майклу было всё равно, кто победил, какова награда, наказаны ли злодеи. Ему было плевать, чья идея, каков замысел, кто приказал и кто спустил курок. Он тогда впервые задумался о том, что у следов на лице отца есть происхождения и причина, они не были там всегда. И что даже простые слезы могут оставить шрамы на щеках. Майклу не было больно, если он трогал высохшую половину своего лица, где под шершавой кожей пергаментной тонкости совсем не осталось мышц, и можно было пощупать острые кости пустой глазницы. Но Таббо всё ещё порой мучила боль, подобно неугасающим вспышкам воспоминаний. И он до сих пор вздрагивал при виде и звуках фейерверков.       Майкл проснулся тогда с криками посреди ночи, а постель была мокрая.       …Внезапный громкий стук вырвал его из оцепенения, что подобно сонному трансу, заставил вынырнуть из потока мыслей и музыки, в которых он растворялся, как кусок леденцового сахара в кипятке. Майкл вздрогнул и стянул наушники, с опаской прислушиваясь. Стук повторился, громче и настойчивее. Заскрипела дверная ручка, которую пытались повернуть против воли запорного механизма.       — Майкл?..       Он вцепился в плюшевую пчелу, не смея шевелиться, чтобы не издавать никаких звуков.       — Майкл, ответь. Прошу тебя. Можешь не открывать дверь, просто дай знать, что ты меня слышишь.       Прошло несколько минут, прежде чем Майкл решил рискнуть и вылезти из-под кровати. Он оставил наушники, не выключая музыки, и на цыпочках подкрался к двери, продолжая стискивать мягкую игрушку в руках. Осторожно приблизился и приложил ухо к двери, пытаясь понять, стоит ли за ней отец.       — Майкл.       Он отпрянул, словно дверь могла ударить, отскочил на несколько шагов. Подумал, что там, в коридоре, это наверняка было слышно, поэтому вдохнул и выдохнул скороговоркой торопливый, взволнованный ответ:       — Да. Я слышу. Я в наушниках. Я не буду шуметь. Я буду здесь, я не буду мешать.       Таббо закусил губу и приложился лбом об дверной косяк, отпустил дверную ручку, позволил рукам бессильно обвиснуть вдоль тела и медленно опустился на пол.       Майкл с опаской вновь приблизился к двери, коснулся её ладонью и приложил ухо к щели. В коридоре было тихо, даже слишком, он не слышал никаких шагов, хотя, прислушиваясь так усиленно, уловил даже музыку, доносящуюся из наушников тем неразборчивым шумом, от которого начинает болеть голова.       Он простоял так довольно долго, пытаясь понять, ушел ли отец. С одной стороны, Майкл чувствовал облегчение от мысли, если тот действительно ушел, оставив его в покое, но одновременно это было обидно. Так досадно, как наткнуться на острые шипы в мягком наполнителе внутри любимой игрушки, и пусть больно, всё равно не желаешь выбрасывать, потому что она слишком многое значит, вдруг в следующий раз всё будет иначе?..       Майкл осторожно коснулся медной ручки и медленно повернул язычок защелки. Замок поставили после долгих споров и ругани, и это Филза настоял на том, чтобы они оставили замок, если Майкл этого хочет. Он был крайне осторожен, но механизм всё равно предательски щёлкнул. Майкл насторожено замер, однако это был единственный звук, за ним не последовало никаких шорохов, так что он, осмелев, налёг на дверь всем своим весом, с трудом приоткрыв её, и выглянул в коридор.       Таббо сидел у самой стены, прислонившись спиной и положив голову на руки, поставив локти на колени. Мокрые волосы нелепо облепили его голову, частью закрыв лицо — и шрамы, челка упала на глаза. Он умылся, пытаясь привести себя и мысли в относительную кондицию, прежде чем идти наверх. На звук отворившейся двери он вздрогнул, открыл не залепленный челкой глаз и медленно поднял голову.       Майкл, увидев отца, застыл, как застигнутый врасплох енот. Чуткие ноздри маленького пиглина предупреждающе дрогнули — у свинок превосходный нюх, в отличие от зрения, и они различают запахи намного лучше людей.       — Я не пил. Пахнет одежда. Это правда.       Майкл отпустил дверную ручку, переступив порог своей комнаты, обнял плюшевую пчелу обеими руками и прижал подбородком.       — Хочешь поговорить?       Майкл отрицательно покачал головой, резко дернув ею из стороны в сторону.       Таббо со вздохом прикрыл глаза на секунду.       — Тогда… хочешь посидеть рядом?       Майкл молча пялился в пол, продолжая нервно тискать мягкую игрушку. Таббо, приняв это за немое согласие или хотя бы непротиводействие, раскрыл объятья, вытянув руки навстречу. Его ладони всё ещё были чуть влажные, липкие между пальцев, Таббо машинально понюхал — они до сих пор пахли алкоголем.       — Я, эээ…       — Переоденься… пап.       Таббо с усилием поднялся, оттолкнувшись рукой от стены, обтёр ладонь об одежду:       — Пойдём… пойдёшь со мной?       Майкл вжал голову в плечи и подступил ближе, сделав маленький шажок навстречу, брезгливо взялся за его рукав.       — Дедушка Филза сказал, что заберёт меня. Это правда?       Таббо вздрогнул. Слова застряли где-то под ложечкой, и он скривил губы в растерянной, неловкой улыбке.       — Эм, ну… а ты этого хочешь?.. — осторожно спросил он и вдруг почувствовал, с какой силой, чудовищной для ребёнка, Майкл потянул на себя его рукав. Потянул и резко бросил, откидывая его руку, и закричал, что было воздуха и звука в этом маленьком теле:       — Почему ты ему позволяешь?! Почему ты опять позволяешь кому-то забирать меня! Почему ты снова делаешь это! Ненавижу тебя!       В нём было столько ярости, будто он готов был броситься на него с кулаками. Честно, Таббо бы не удивился — он был к чему-то подобному готов, однако Майкл внезапно развернулся и рванул прочь, не разбирая дороги.       Лямки комбинезона дернули его назад, точно шлейка, будто повод для маленьких собачонок. Майкл стиснул зубы и быстро отстегнул застежки, позволив лямкам слететь с плеч, в надежде, что они выскользнут из чужих пальцев. Не глядя бросил игрушку в лицо, зная, что это рефлекс, и любой попытается поймать что-то, летящее прямо в лицо, отвлечется и разожмет руки. На удивление, это сработало — и сработало преотлично. Позади раздался глухой хлопок, будто что-то взорвалось под подушкой, послышался тихий, краткий вскрик и звук падения. Майкл успел добежать до конца коридора, прежде чем понял, что за ним никто не гонится, и оглянулся.       Таббо ничком лежал на полу, скорчившись, как в остром приступе панкреатита, судорожно схватившись за собственную одежду на груди, стиснув кулаки и зубы, силясь то ли не закричать, то ли просто вдохнуть. Рядом валялась старая и потрепанная плюшевая пчела, распространяя вокруг остатки белесого дыма, будто поперхнувшийся дракон.       Он не сразу сообразил, Майклу потребовалось некоторое время, чтобы понять, что произошло и почему это произошло, однако перед этим — он чертовски испугался. Закричав, он бросился назад, плюхнулся на пол рядом с Таббо и принялся тормошить его за плечо обеими руками, умоляя не умирать из-за него и наперебой обещая, что будет хорошо себя вести, перестанет убегать и закрывать дверь, слушать музыку и кидаться игрушками, и множество бессвязных, бесполезных и абсолютно безобидных вещей. Как будто это могло что-то исправить. Слёзы хлынули бесконтрольным потоком.       Не все его игрушки были подарены Ранбу, многие из них принес Эрет. Король Эрет — или просто дядя Эрет, для кого как. Он приносил их, когда навещал Майкла, и делал это он достаточно часто, чтобы казалось, что он беспокоится о ребёнке не меньше его родителей — если не больше, и переживает за всех троих, как за родных. Он же однажды подарил этому ребёнку мысль, которую тот не смог понять, хотя и запомнил:       — Не нужно быть таким категоричным. Всегда можно найти способ что-то изменить и как-то повлиять на события, даже если никто не воспринимает это всерьёз, не смотрит и не ценит. Просто не переставай пробовать.       — Например? — недовольно буркнул Майкл с набитым ртом, ожесточенно вгрызаясь в золотую морковь.       — Например, — Эрет показал ему пару взрывающихся склянок в ладони, после чего положил внутрь мягкой игрушки. — Ты можешь бросить это в лицо тому, кто надумает обидеть тебя в следующий раз.       — Что это?       — Кое-что, безопасное для тебя — и крайне неприятное для окружающих, — Эрет негромко рассмеялся своим глубоким, бархатным голосом и протянул руку, чтобы потрепать ребёнка по голове, но тот неумолимо увернулся, избегая прикосновений.       Склянки с зельем мгновенного урона всё ещё лежали внутри игрушки, Майкл совершенно забыл о них.       Разревевшись, он уже не мог остановиться, слишком долго держал это в себе — и слишком многое. Таббо прежде не видел, чтобы Майкл так ревел, едва ли не захлебываясь, хотя если откровенно, он по пальцам одной руки мог пересчитать моменты, когда вообще видел Майкла плачущим. Тот почти всегда убегал, прежде чем дело дойдёт до слёз, а Таббо опасался лезть к нему в такие моменты. Как бы его не бесил замок на дверях комнаты и что Майкл запирается от них, это не та проблема, которую можно решить, просто сняв дверь с петель. Таббо на собственной шкуре познал, каково это, чувствовать себя бессильным, и если этот дурацкий замок помогает Майклу ощутить себя хотя бы на малую долю в безопасности, хрен с ним, это можно потерпеть. По крайне мере, кошмары ему снились реже за закрытой дверью.       Таббо не знал, что это потому, что в такие ночи Майкл практически не спал.       Он сделал глубокий вдох, с усилием протолкнув воздух в лёгкие, вытянул руку, коснувшись кончиками пальцев прикрытого кудряшками лба, и погладил ребёнка по голове, как не делал уже очень давно. Майкл застыл на мгновение, даже перестав всхлипывать и толкать за плечо.       — Не плачь, от такой ерунды не умирают.       Майкл всхлипнул, глядя на виновато улыбающегося отца, — и разревелся ещё сильнее, громче и надрывнее.       — О, господи, ну что ты, в самом деле… — Таббо стиснул зубы, сглатывая что-то подозрительно похожее на кровь, и привёл себя в сидячее положение, приподнявшись на руках. — Видишь? Я в порядке, даже не больно, так что успокойся… Майкл?..       Майкл кинулся ему на шею, едва не опрокинув навзничь, обхватил обеими руками и прильнул всем телом, наплевав на неприятный запах и всё, что прежде мешало это сделать, чувствуя лишь исходящее от него тепло и быстро-быстро колотящее в груди тяжелое сердце. А то мокрое, капающее сверху, это наверное с его влажных волос…       Таббо сел, подобрав под себя ноги, усадил Майкла на бедро и обнял, поглаживая по содрогающейся от судорожных всхлипов спине. Майкл почувствовал, как отец прижал его голову, положив ладонь на затылок, и прижался губами к виску, тяжело выдохнув. Его учащенное, сиплое дыхание шуршащим эхом отдавалось в ушах.       — Никто тебя не заберёт.       — Ты врёшь!       — Нет. Просто дедушка Филза считает, что тебе здесь плохо, и поэтому… поэтому, если ты хочешь…       — Я не хочу! — Майкл вцепился в ворот Таббо, сжавшись в комок и подтянув колени к груди. — Пожалуйста… не отдавай меня .       …Ранбу заходил в дом со смешанным чувством усталой, робкой надежды и тревоги, опасений, коим лишь определенности дел не хватало до того, чтобы перейти в настоящую панику. Закрытые двери его немного успокоили, а вот царящий на кухне кавардак и стойкий алкогольный душок — перепугали до чёртиков. Это всегда жутко, вернуться домой и обнаружить, что он разгромлен, на мгновение выбивает почву из-под ног.       Битое стекло смели в кучу, подальше в угол, чтобы после выкинуть, однако мелкие осколки всё ещё валялись по всему полу. Ступать стоило с осторожностью. Ранбу представил, как Таббо, психанув, расколошматил содержимое буфета и добро бы только его… были ли бутылки уже пустые и сколько он выпил перед этим, сказать было сложно, но Ранбу невольно предположил самый худший вариант.       В последнее время не ладилось. Не новость года, разумеется, проблемы были и будут, они неизбежно возникают, и такова восхитительная особенность бытия. Просто в последнее время не ладилось решительно всё, начиная рабочими дрязгами и заканчивая мелочами в личной жизни. Маленькие казусы и ссоры имеют свойство собираться в большой ком, если игнорировать их, и потом от него остается только бежать, как в фильме про нахальных расхитителей гробниц, иначе огромный камень размажет в лепешку. А с Майклом проблемы не просто были — они были с ним всегда, и у Таббо начали понемногу сдавать нервы. И он вновь обратился к известному и проверенному способу справиться с этим грузом и давлением — к бутылке.       Ранбу взлетел вверх по лестнице в мгновение ока, как если бы действительно умел телепортироваться. Он не думал о том, что Таббо правда мог что-то сделать, но Майкла пугал пьяный и кричащий отец, а Ранбу боялся за них обоих. Это было чем-то по умолчанию. Ради безопасности и защиты дорогих ему людей он без колебаний пожертвовал бы жизнью столько раз, сколько потребуется… даже если им это было не нужно. Казалось бы, что сложного — попробовать решить возникший вопрос через рот, серьёзно, люди придумывали слова как раз за этим, но кто когда искал легких путей?..       Не найдя Майкла в его комнате, он принялся разыскивать Таббо — и нашел обоих в спальне, в постели, спящих в обнимку. Весьма футуристическая картина, и впрямь рушащая многие нормы и рамки… потому что для Таббо такие нежности были несвойственны. Он напоминал главу семейства, зашивающегося на двух работах, который кажется чёрствым и будто вообще не интересуется собственными детьми, вспоминая об их существовании раз в месяц, но при том всё же любит их и заботится, стараясь обеспечить необходимым, даже если не умеет общаться с ними на их языке. Сесть поиграть с дочерью в чаепитие или слушать бессвязный восторженный лепет сына, выстраивающего свои игрушки с ряд, — пустая трата времени. Неловко и чувствуешь себя дураком.       Ранбу на цыпочках приблизился, ступая бесшумно и так осторожно, будто здесь тоже кругом рассыпано стекло. Или змеи, притаились в густом ворсе ковра… Он протянул руку, склонившись над кроватью, то ли чтобы тронуть Таббо за плечо, то ли поправить одеяло, то ли вовсе проверить, дышит ли…       Таббо тут же открыл глаза, будто и не спал вовсе, повернул голову, глядя на него снизу вверх. Нечеловеческие, разноцветные глаза чуть светились в темноте, тусклым зеленым и паучьим красным, что немного пугало, но он давно привык. Как и к его внезапным ночным исчезновениям и возвращениям.       Майкл завозился, с недовольным ворчанием прижавшись к его груди и нырнув под одеяло с головой. Ранбу позволил себе тихий вздох облегчения.       — Я пришел сразу, как только смог. Что-то случилось? Вы в порядке?       Таббо ответил не сразу.       — Нет, не в порядке. Но будем. Иначе зачем всё это вообще?..       Ранбу опустил ладонь на его плечо и крепко сжал своими длинными, узловатыми пальцами. Он хотел уйти, чтобы не мешать, но Таббо внезапно схватил его за руку.       — Не уходи, — тон его, пусть пониженный до шепота, звучал непреклонно.       — Я просто думал прибраться внизу…       — Плевать. Потом. Сейчас останься здесь.       Ранбу молча уступил. Как обычно. Как всегда. Он перебрался через Таббо и лёг поверх одеяла, приняв зеркальную позу — точно так же на боку, точно так же положив ладонь под голову. И точно так же коснулся спины Майкла, кончиками пальцев погладил вдоль позвоночника. Нашел руку Таббо, лежащую там же, обнимающую ребёнка — и переплел с ним пальцы.       Потому что иначе зачем всё это вообще?