gray noise

серый шум – вкось торчащие обугленные воздающие небу хвалу опоры некогда предназначенные для электрических тросов но лишенные их подобием надломленных крестов или неудачных виселиц одна за другой на мили и мили окрест увековечивают абрисный профиль черных холмов с которых послушным роем выметает песчано-пепельный тальк так что он мягко низводит мириадами и мириадами хлопьев набухшую слизистую неба до состояния предливневого железа; наше перманентное неубыльное волшебство наша прохлада наша музыка черных холмов испытывающая на прочность наши крылоподобные стяги донимает любовью и извращенной нежностью наш строй ссыпая в наши рты глаза уши ноздри опять и опять снова и снова размеренный никуда неспешащий хорал из бетонного крошева старой стерильной земли мелких камней и остатков существ что дышали и функционировали ещё только в недавнем вчера; моя участь дышать тобой мой смыл дышать тобой моя задача и мой труд дышать тобой вытягивая и выгибая негнущиеся ленивые стяги навстречу идеальному балансу твоего звучания; я не столь идеален как твоя магия разрушенных техногенных внутренностей я не пою камертоном когда ты бросаешь в меня горсть пылеподобного шептания подзадоривая к губительному планированию мои еще несросшиеся со стягами оконечности; о насколько же я несовершенен по сравнению с собратьями сращенными с тканью и ажурными косточками стягов и поднимающимися на высоту смертельного падения в небесное влажное предначертание свободы; о как же я несовершенен что с жадностью впитываю высушенным как дерево и чешущимся от песчинок взглядом вознесшиеся силуэты – их парящую реющую ныряющую и резвящуюся в угольном потоке плоть кою с материнской утробной лаской обтекает бесконечная череда циклонов и антициклонов помоментно всасывая в себя и выплевывая из себя (или наоборот) будто собратья мои это выпачканная в грязи пыли и частицах но все еще питательная пища; уж не ради тебя ли моя мелодия взвесовой черной патоки месяц назад я нашел самую высокую едва ли втопленную в песчаный холм опору на которую забрался ползуще как змей или ящер и уселся некой большой и несуразной птицей свесивши бесполезные (но такие красивые) стяги почти до земли (но тем не менее не желавшие сращиваться почему-то с оконечностями хотя это и нормально и естественно и даже не больно) и стал бесконечно жертвенно ждать прислушиваясь к однотонности твоих мягких акустических вариаций; краем сознания как и краешком монокулярного зрения днями и ночами ночами и днями я касался рядом сидящих на насестах фигур скорбно и послушно пытавшихся сращивать оконечности со стягами подобно мне и наши разностойкие и разнозонирующие воззвания к заунывному чернильному звучанию неба надеждой и верой связывались в глубокую гортанную осанну; по одному заканчивая сращивание отлетали в тугую высоту фигуры я оставался один появлялись новые отлетали я оставался один появлялись отлетали оставался один; так прошли столетия стазисного монотонного разговора с небесной угольной бездной которая вежливо отказывала мне в надежном сращивании оконечностей что в итоге я стал невесомой оболочкой себя утратившей вкус обоняние тактильные ощущения и поле видимости и перестал воспринимать новые фигуры на насестах и их падение в угольные непрекращающиеся потоки перестал их чувствовать как форму и утратил их важность но самое основное я утратил чувство формы себя (и важность себя) и в какой-то страшный и крамольный момент наконец-то подумал – так ли уж важна теперь была мягкая неутихающая колыбельная к которой я так стремился прикоснуться раз даже не мог ощутить и вкусить ее ровносращенными стягами (не ведая срослись ли они на самом деле) и тут же сиюсекундно возненавидел бытие черных холмов и зов их песчаных вихрей сплетающийся в шипящую обожаемую моим родом песнь но однако тяжелое успокоение приходит как подарок тем созданиям что растеряли последние силы – успокоившись с неожиданностью и умозрительно взвесив и сопоставив факты из накопленной информации за долгое долгое время я осознал (да даже не осознал а придумал просто придумал решив что так лучше) что уже не сижу на насесте а мечусь предположительно в черном вихре будучи осушенной хаотичной оберткой (а раньше мне так нравился этот танец) в самом его центре (как и хотел как и мечтал) и еще осознал (тут действительно осознал с полной ясностью и собственным безмыслием) – что еще может вращаться в нём летать в нём и сновать в нём как не мертвое отжитое утраченное лишенное; как не мои дорогие в конце концов собратья кои сотнями сотен уходили в него умирать а не жить пока я тешился красотой запорошенного пепельным тальком неба смиренно существуя на надломленном обшелушенным самим воздухом насесте и высыхая подобно любому содержимому запертому в тонкую оболочку медленно медленно высыхая как глупо всё же как красиво и как нескончаемо смешно было тратить долгую жизнь на невидимый невесомый миг умирания мой смех теперь навеки вплетен в колыбельную черных холмов