I

oh, darling, all of the city lights never shine as bright as your eyes. James Arthur — Car's Outside       Лестница, по которой они шли наверх была черной, с витиеватыми узорами на перилах. Она вела на второй, последний, этаж в здании, где находилась выставка.       Прийти сюда, в общем-то, была не его идея. Наверное, он бы и не узнал о ней, если бы не Мэри. Девушка всегда интересовалась живописью, поэтому то, что она позвала друга сюда, в качестве прогулки в выходной, не было чем-то удивительным.       Он не сильно разбирался во всем этом, но огонек, появляющийся в глазах девушки при виде очередного произведения искусства, несомненно являлся хорошей причиной в очередной раз прийти в картинную галерею.       Да. Он определенно рад, что пришел сюда. Тем более, что картины действительно замечательные. Мэри никогда не ошибается в выборе мест. –       Этот зал галереи был особенно большим. И красивым.       Хрустальная люстра под потолком мягким желтым светом освещала помещение; картины, расположенные на стенах, висели в аккуратных черных резных рамах. Мэри ходила — нет, парила — по залу, подолгу останавливаясь у каждой картины. Особенно ее интересовали морские пейзажи. Море всегда было ее слабостью.       А она — его.       Сегодня девушка надела светло-серую юбку, чуть ниже колен и нежно-голубого цвета блузку. Ей очень шел этот наряд. Передние прядки черных волос были закреплены сзади белым бантиком, остальные же волосы волнами ниспадали на плечи, плавно покачиваясь в такт ее движениям. В Мэри было что-то неземное. Она казалась недостижимой звездой на темном ночном небе, освещающей путь во мраке; заблудшим путникам указывающая дорогу.       Она любовалась искусством, он — глаз от нее не мог отвести. –       — Ах, Франц! Замечательная выставка, не находишь?       После посещения галереи они направились в кафе, находящееся рядом. Сев за столик и, сделав заказ, девушка сразу принялась говорить об эмоциях, которые ей подарила эта выставка.       И эти разговоры в конце дня были такими домашними, такими обыденными, такими правильными.       Слушать тихий мелодичный голос Мэри было так приятно, лучше любой мелодии. Это была его любимая музыка, несмотря на то, что слышал он многое.       Кофе давно принесли и оно уже успело остыть, а Франц так и не сделал ни глотка, будто зачарованный слушая рассказ девушки.       Резко замолчав, Мэри перевела взгляд на окно.       — Темнеет, — теперь голубые глаза, напоминающие ему хрустально-чистый ледяной источник, в который он бы без малейшего сомнения окунулся с головой (если бы ему только позволили!) смотрели на Франца.       — Я провожу тебя, — сразу же откликнулся он, будто вынырнув из приятной дремы.       Девушка как-то странно взглянула на него, свет от люстры блеснул в небесных глазах, делая взгляд более выразительным. Но все это длилось не больше мгновения. Мэри отвернулась, снова смотря на улицу, где солнце плавно уходило за горизонт, озаряя землю последним алым лучом. –       Слегка отдернув края рукавов рубашки, длинные пальцы плавно опустились на клавиши. Невесомо коснувшись, замерли. Несколько секунд на то, чтобы собраться и, приложить немного больше силы, чтобы прозвучали первые ноты.       Мелодия, наполненная неприкрытой грустью, затапливает комнату. Гибкие пальцы скользят по клавишам, и музыкант, кажется, забылся. Его глаза закрыты, а тело слегка покачивается в такт. В музыку вложена частичка его души. Его терзания. Его надежды и мечты.       Фортепиано замолкает на секунду. Зал наполняется звенящей тишиной. Последние ноты еще звучат в воздухе, когда ловкие пальцы вновь ложатся на клавиши. И по комнате вновь распространяется нежная мелодия, становясь все тише к концу.       Инструмент затихает. В комнате слышится лишь тяжелый выдох, затем тихий шорох одежды. Девушка встает со своего места, подходя к юноше за фортепиано.       — Замечательно, Франц! — с теплой улыбкой восклицает она. — Я, правда, не могу припомнить: чья это композиция? — она хмурится (и Франц думает, что ничего милее не видел). Однако ненадолго. Мэри не может долго хмурится. Пока она ждет ответ на вопрос, ее лицо снова расслабляется, приобретая оттенок спокойствия и безмятежности.       Однако отвечать юноша не спешит. И зал снова погружается в тишину. На этот раз уютную.       (Это Мэри делает ее уютной, понимает он.)       — Моя, — после затянувшегося молчания, бормочет Франц. — я написал ее не так давно, и мне хотелось, чтобы ты первая услышала ее.       — О… — задумчиво тянет Мэри, а затем ослепительно улыбается. — Это одна из твоих самых красивых мелодий. Ты прекрасен!       (При этих словах он совершенно не смущается. Нет.)       — Я написал ее для одного очень важного для меня человека… — аккуратно начинает юноша.       — Эта мелодия звучит, будто у тебя разбито сердце… Я знаю этого человека?       — Возможно так и есть, — немного отрешенно отвечает Франц и, глядя на выражение лица Мэри, понимает, что ей не понравился его ответ. Девушка поморщилась, будто ее оскорбили. Парень встал и подошел к окну. Отодвинув шторы, он взглянул на темнеющее небо. — Она веселая, и когда улыбается — хочется улыбаться тоже; она любит болтать и море. Рисует превосходные картины и ходит на выставки. Она любит искусство, я — проводить с ней время.       Голубые глаза распахнулись, и с каждым новым словом в них появлялось все больше осознания. Мэри никогда не была глупой. Конечно она все поняла. Когда Франц закончил, он решился взглянуть на девушку. Мэри стояла, словно громом пораженная. Она открывала, но сразу же закрывала рот, никак не смея подобрать слов.       — Ты любишь меня, — с удивлением тихо пробормотала девушка, но он все услышал.       — Любовь — слишком слабое слово, оно не способно описать все то, что я чувствую, — не отрицая, ответил Франц, покручивая на пальце кольцо.       — Ты любишь меня, — снова повторила девушка, звуча все так же удивленно.       Набрав в легкие воздуха, которого резко стало слишком мало, Франц продолжил.       — Мне нравятся твои глаза, особенно, когда в них загораются счастливые огоньки, когда ты говоришь. С тобой я готов посетить все выставки мира, — он умолчал лишь о том, что взгляд он все равно не сможет отвести от нее. — писать и играть музыку для тебя. Я хочу видеть и слышать, как ты смеешься. Мне нравится слушать тебя, сколько бы времени это не заняло. Расставаясь, я сразу же хочу увидеть тебя снова. Хочу сделать счастливой. Mon étoile, если все это — любовь, тогда да — я люблю тебя.       Только лишь Франц закончил, как она вдруг быстро подошла к нему и упала в его объятия, будто лишившись чувств. Уткнулась в шею и парень почувствовал как что-то мокрое упало на кожу. Это заставило его сердце болезненно сжаться. Он не хотел видеть слезы его милой звездочки и тем более — быть их причиной.       Мэри дрожала в его крепких объятиях, а он поглаживал ее по спине, путался в черных локонах, судорожно вдыхал ее сладковатый аромат и шептал что-то на ухо, успокаивая. И сердце бесконтрольно быстро билось, больно кололось.       — Мэри, пожалуйста, не нужно плакать. Я все понимаю. Мэри, милая… — она оборвала его на полуслове, поднимая голову, чтобы их глаза находились на одном уровне.       — Франц, глупенький, — девушка вдруг улыбнулась. Ее голубые глазки заискрились неподдельной любовью. — это слезы счастья, — произнесла Мэри и прижалась своими губами к его.       Их поцелуй вышел мокрым, из-за пролитых слез. Слез счастья.       Отстранившись, она снова спряталась где-то в районе шеи. Но он увидел расползающийся румянец на скулах, и чувствовал спрятанную улыбку.       Словно непосильный груз скинули с его плеч и он наконец блаженно вздохнул полной грудью. Улыбнулся, оставив аккуратный поцелуй на макушке. –       Через месяц его сердце продолжает счастливо сжиматься, когда Мэри бежит к нему с ярко горящими огоньками в глазах, в руках держа новую написанную картину.