Часть 1

Та штука поселилась под крыльцом в начале лета. Кенто случайно увидел её рано утром в окно — она бежала по двору, не приминая траву. Мама сказала, это должно быть соседская кошка, наверное госпожи Сато, бедняжка, после смерти старушки — внуки о ней позабыли, такой ужас, так и умерла одна в своём старом доме — совсем одичала.  Кенто из любопытства заглянул под крыльцо. Убедился: не кошка. Днём, если было солнечно, штука была совсем не страшная. Сидела себе, забившись в самую тень, сонно приоткрывая один из многочисленных глаз. Будь Кенто более жесток, потыкал бы в неё палкой, чтобы посмотреть, что будет. В дождливый день штука просыпалась и нахохлившись смотрела из-под крыльца. Она была странная, длинная, как большой червяк, и с крыльями, но не птица, что-то непонятное, как старая потрёпанная игрушка.  Кенто было её жалко. Он думал она болеет. Он принёс ей миску с водой, но штука к воде не притронулась. Не стала есть печенье — у неё и рта не было.  Ночью она ходила по саду или по первому этажу, поскрипывая полами. Кенто смотрел достаточно ужастиков, чтобы не повторять глупый сюжет, и не ходил проверять, что скрипит. Но думал, это она, больше некому. У него был ночник, и штука не ходила вверх по лестнице, так что было вовсе не страшно. И что бы она ему сделала? Рта-то у неё не было. И когтей тоже.  Кенто даже её зарисовал со всей тщательностью и принёс рисунок отцу.  Отец сказал, ему стоит больше стараться. Ничего не понятно, одни каракули, подумать только, столько трудов в него вложено, и никакого толка. А под крыльцом просто жаба, в его возрасте глупо её бояться.  И рисунок его выбросил. Кенто совсем не боялся. Он понаблюдал ещё с неделю и потерял интерес к штуке.  А она к нему нет. Однажды он проснулся, потому что стало трудно дышать. Штука сидела у него на груди, смотрела на него, по-птичьи наклонив голову на бок, и сильнее сжимала его горло коротенькими липкими лапами.  Кенто не закричал. Он до конца не боялся.  Ни когда пытался спихнуть её с себя, судорожно пытаясь глотнуть хоть чуть-чуть воздуха.  Ни когда вдруг загорелся весь целиком странным синим пламенем.  Ни когда понял, что на самом деле всё просто — ему надо её правильно ударить. Дедушка сказал ему, надо найти слабое место. Кто-то умножал в уме пятизначные числа, а Кенто всегда знал, как найти слабое место. Это было просто: всего-то знать соотношение семи к трём. Мысленно провести линию и разложить её на равные отрезки. Кенто это знал с тех пор, как считать научился.  Он слепо шлёпнул по штуке ладонью, и потом штука вдруг лопнула.  Кенто болел ещё неделю. Ужасная ангина, высокая температура, и он, кажется, бредил. И ему мерещилось всякое. Галлюцинации.   Потом ему хотелось верить, что он ещё не поправился, потому что горло зажило, а галлюцинации... Вот они остались. Свой первый год в школе Кенто учился различать свои галлюцинации и то, что видели другие люди.  Он быстро учился. И хорошо делал выводы. Кенто пару раз услышал про себя, что он жуткий, тупой и отсталый, и перестал спрашивать напрямую о том, что видно другим.  В узком переулке между домами обычно стояла длинная-предлинная чёрная тень. Днём она пряталась в стене, а вечером осторожно выглядывала, и склонялась, пытаясь дотронуться до любого, кто шёл мимо, тонкими руками. Она не выглядела опасной, скорее грустной, но обольщаться не стоило. Кенто научился пробегать мимо неё очень быстро. И ходить до дома длинной дорогой, если было пасмурно.  В ливневой канализации иногда что-то смотрело из-за решётки.  Наверное, Кенто следовало меньше читать всяких ужасов. За себя он не боялся — с чего бы ему лезть в ливнёвку? — но что если бы то, что смотрело, напало на ремонтников? У парня в метро гадкий фиолетовый червяк обвился вокруг шеи.  Кенто подумал — такой здоровяк, и ходит с червяком на шее.  Про одну школьную лестницу говорили, там когда-то упала и умерла девочка. Дети постарше ходили туда на проверку храбрости, а ещё там нередко перегорали лампочки. Кенто сходил, чтобы проверить свою теорию. И снова сходил. И даже после того, как в библиотеке засиделся до вечера, сходил. Он раз десять сходил наверх и вниз. Никакой призрачной девочки там не было. Лестница как лестница. Ему, конечно, не поверили.  Им нужно было бояться не лестницы.  Однажды он погнался за странным существом: вроде белёсой мухи-гнома размером с футбольный мяч, она тоненько хохотала и писала в лотки с мороженым, пока не увидела Кенто и не попыталась сбежать. Кенто забыл посмотреть по сторонам, перебегая дорогу, и едва не попал под машину. Родители заставили его извиняться перед водителем, как заведённого. Муха-гном за это время куда-то улетела.  Он больше никогда не ел не упакованного мороженного. Вот гадость! Если извиняться достаточно, люди считали его странным, но безобидным. Он думал, отличить реальность от бреда было просто: галлюцинации не разговаривали. На них никто не смотрел. Они не взаправдашние, и навредить только ему и могут.  Потом оказалось, Кенто ошибался. Он убедился в этом просто.  В старой большущей трубе кошка устроила гнездо и принесла котят. Кенто ходил её подкармливать — она его совсем немного опасалась, но есть хотела больше. Котятам было любопытно, Кенто даже одного гладил.  Но когда он пришёл однажды, котят в трубе не было. Была кошка — выгнувшаяся дугой, утробно и отчаянно вывшая. И было существо. Штука. Грязно-зелёная клякса с острой пастью. Она сидела в гнезде и покачивалась. Очень-очень жуткая штука. — Давай поиграем, — скрипучим тонким голосом сказала штука.  Морда у неё была вся в крови.  Кенто попятился.  — Давай поиграем, — повторила штука.  Он развернулся и убежал.  Он корил себя за то, что убежал, ещё лет десять.  Кенто читал о воображаемых друзьях. В книжках по детской психологии писали, что придумывать странных существ — это нормально для ребёнка. Написано было: это форма детского мечтательства. Написано было: странные существа играют роль воображаемых партнёров, дающих комфорт, руководство и творческое вдохновение.  Кенто сомневался, что детям нормально мечтать об отвратительных искорёженных созданиях, прячущихся в темноте до тех пор, пока не осмелеют настолько, чтобы наброситься на достаточно слабого и беззащитного человека. В этом было мало комфорта, и ещё меньше руководства с вдохновением.  Он пришёл к выводу, что возможно у него шизофрения.  Кенто стало грустно.  Его родителям следовало завести ещё одного ребёнка, нормального.  Чем меньше он говорил об увиденном, тем было лучше.  Штука, укусившая старика в шею, была слишком... Кенто вычитал слово и понял, что оно ей подходит — гротескная. Были люди, были птицы, были кошки и прочие животные, и были штуки. Гротескные. Чем гаже и нелепей что-то выглядело, тем выше была вероятность, что оно галлюцинация, и Кенто просто мерещится.  Но зачем штукам мерещиться Кенто, а нападать на других, Кенто не знал.  Что дело кончится бедой, Кенто понял, когда увидел, как старик трёт то место укуса, то висок, а штука кусает снова и снова. Потом старик попытался ухватиться за стену и упал.  Кенто хотел бежать, только старика было куда жальче, чем котят, и ноги будто приросли к асфальту. Он и с места не двинулся. Но что он мог сделать?  Ему повезло, что кто-то из взрослых кинулся на помощь: усадил старика на скамью, вызвал скорую. Штука перестала его кусать, и покачивалась, как готовая к атаке кобра. И смотрела на Кенто неотрывно, как и он на неё.  Кенто пересилил свой ступор, неловко развернулся и медленно, шаркая, ушёл. Он сделал вывод: смотреть на штук тоже не стоило. После того, как он ей сказал, мама рыдала три дня. Она старательно это скрывала, но Кенто был не глухой и не слепой тоже. Потом мама смирилась. Может даже ему немного поверила. Она замечала... странности. Кенто обещал не говорить отцу. И бабушке. И дедушке тоже.  Так они оказались на приёме. Кенто оказался, то есть. Мама неловко сказала, что нашла лучшего специалиста. Всё будет хорошо, ему не надо волноваться, есть  медицинская тайна.  С плеча психолога свисала противная грязно-белая гусеница. У гусеницы было детское лицо с зажмуренными как от боли глазами, и много-много противных лап, покрытых грязной шерстью. Кенто даже смотреть на неё пристально не пришлось, чтобы решить — это точно штука.  Психолог сперва беседовал с мамой, и она плакала так отчаянно, что Кенто было за себя стыдно. Потом участливо спрашивал Кенто о том, как ему нравится в школе. Про хобби — Кенто любил читать, а раньше ещё рисовать, но теперь рисовать совсем не хотелось. Про родителей — выяснял, уделяют ли они ему достаточно внимания. Про друзей. Друзей у Кенто особо не было. Не обижают ли его? Кенто опасливо дразнили за светлые волосы, но он был на полголовы выше любого из одноклассников, и рука у него была тяжёлая, так что обижать его боялись. Почему он решил, что у него галлюцинации?  Потом психолог достал картинки и спросил, что Кенто видит.  На листах были кляксы, похожие на облака, бабочек, странные лица, пейзажи, листья и непонятных существ. Одно напоминало поезд, если смотреть на него спереди.  Что он должен был видеть?  Правильного ответа Кенто не знал. Вариантов у него было много, но какой из них правильный? Он хотел помощи, но получил бы её от того, на ком поселилась штука?  Пока они с психологом сидели рядом, штука пыталась дотянуться и обнюхать Кенто, ухватить его за волосы.  — Пятно, — сказал Кенто неуверенно, ткнув пальцем в ближайший лист.  Указал на следующий лист и выдал так же неуверенно:  — Клякса.  Потом Кенто сидел в коридоре и старательно ловил каждый звук из кабинета. Ничего не услышал.  Мама вышла из кабинета через двадцать минут, порывисто обняла его и сказала, что они справятся.  Кенто молча вручил ей платок, и она опять зарыдала.  Ему прописали какие-то таблетки, и отец был ужасно зол. Подумать только, его сын умственно отсталый. От таблеток Кенто иногда залипал, уставившись в одну точку, и всё время хотел спать, но штуки и не думали прекращать ему мерещиться.  Через год таблетки отменили. Если бы кто спросил Кенто, проверки на храбрость следовало назвать проверками на тупость.  Только тупой мог ночью лезть в дыру в заборе, чтобы битый час шататься по старой стройке. Как его одноклассники. Или Кенто — потому что он вдобавок был ещё и ответственный.  Ладно штуки, но там был котлован с ржавой арматурой на дне. И куча всякого хлама. Кенто споткнулся в темноте и рассёк себе колено. Штук не понадобилось, ему хватило и битых кирпичей.  Правда сказать про штуки он не мог — Танака Аки вцепилась в его локоть мёртвой хваткой, пугать её ещё больше не стоило.  Она была в классе новенькая, откуда-то из Фукусимы. Танака заикалась, и чем больше нервничала, тем сильнее глотала слоги. Хаякава со своей компанией начала дразнить её почти сразу же. Вот как-то так и вышло, что Танака — дурочка — согласилась доказать, что ничего не боится. А Кенто — ну дурень! — когда она шагала, белая в синеву, плотно сжавшая губы, к той самой лестнице, где и призрака-то не было, ей сказал, что бояться нечего. Нет ничего на лестнице.  Хаякава сказала, раз на лестнице ничего нет, значит и пройти по ней несчитово. Сама Хаякава в детском саду как-то нашла в кустах толстого сонного ужа, и так верещала, что описалась, но это почему-то только Кенто помнил. Хаякава на его напоминания кричала, что это всё враки.  После этого Танаке и пришлось идти на стройку. А Кенто подумал про штуки и полез в дыру за ней следом.  Танака вместо благодарности завизжала и палкой его огрела. Потом разглядела и снова огрела, очень обидно.  Он сказал Танаке, это он виноват. Извинился. И Хаякава как чихуахуа: громко лает, потому что сама всех боится. К тому же он взял с собой фонарик.  Танака согласилась, что фонарик и правда пригодится. А если Кенто будет к ней лезть, она его снова стукнет.  Им нужно было пройти всего-ничего: пролезть в дыру с одной стороны, обойти котлован по краю, а потом проползти в щель под воротами с другой стороны. Кенто бывал здесь днём и в общем место знал. Штуки здесь тоже водились, но в основном ленивые и безобидные: сороконожки, ботинки с глазами и прочие червяки. Последние полгода они куда-то пропали вовсе.  Чего он не знал, так это того, из-за чего местные штуки пропали.  Он светил себе под ноги фонариком, когда вдруг влип в толстую, с палец, паутину. Дёрнулся и влип сильнее, но фонарик не выпустил.  — Не приближайтесь к краю, — пробулькал жуткий голос.  Кенто медленно-медленно поднял голову и посветил фонариком прямо в уродливую приплюснутую морду.  Ну, вот и узнал.  Кенто подозревал, что штуки могут быть как насекомые: большие и хищные жрут всех, кто мельче. Должны же они были чем-то питаться.  — Все лица, находящиеся на строительной площадке, обязаны носить защитные каски, — сказала морда жутким голосом.  Пасть у неё была размером с ванну. Это была самая большая штука, которую Кенто видел в своей жизни.  Кенто подумал, надо её зарисовать. Вон она какая странная.  Танака рядом ойкнула, а потом истошно завизжала.  — За-за-защитные каски, — сказала штука, облизываясь.  Кенто подумал, что большая штука ведь голодная. Должно быть, когда маленькие штуки кончились, большая штука пошла искать, кого бы сожрать ещё.  Они с Танакой как раз были маленькие.  — Не приближайтесь... не приближайтесь к краю, — сказала штука и закинула визжащую Танаку в рот, как конфету.  Это что, получается, Танака тоже штуку видела?  Старик был взрослым. То есть, старым. И Кенто его не знал нисколечко.  А котята — ну, штука сожрала их до того, как Кенто мог что-то сделать. Ему было стыдно, что он тогда сбежал. И раньше он был младше.  Но теперь-то вырос.  Хоть и боялся. Это действительно была жуткая штука.  Потом Кенто подумал, что штука его в край достала. Если бы она жрала себе других штук, он бы её не тронул — мерещится, и ладно. Но жрать детей было нельзя, так что штука сама напросилась.  Кенто позволил поймать себя и поднять до штукиной пасти. Жаль, он не догадался подобрать кусок арматуры, но сгодился и фонарик. Ну, он всегда знал, куда бить, а чем — это было не так важно. Штука распахнула пасть, и тогда Кенто ударил.  Он бил по языку, по беззащитному штукиному горлу, полному уродливых заплывших глазок.  Бил снова. И снова. А штука верещала, как Хаякава при виде ужа. В какой-то момент фонарик в его руках загорелся, как и рука, тем странным холодным синим огнём, и Кенто, чувствуя себя переполненным злобной яростью, изо всех сил колотил по штуке. Линии с отметками подсказывали, куда надо попасть, всё оказалось очень просто.  Кенто бил снова и снова, злясь на штуку и на свой страх перед ней. Бил, пока она вдруг не рассыпалась и не исчезла.  Они с Танакой упали на траву, грязные и заляпанные штукиными слюнями.  Танака больше не визжала, только дрожала, икала и всхлипывала.  Он думал, его стошнит. Хоть и злобная, штука была живая. До этого Кенто мог убить разве что комара какого.  На самом деле, он немножко обрадовался. Штука сама на них напала. Сама и была виновата.  Только фонарик об штуку совсем сломался. Потом Кенто отвёл Танаку домой, с трудом найдя в темноте щель под воротами, куда он кое-как пролез, весь в грязи извалялся. Ему надо было оставить Танаку у калитки, но Кенто был ответственный — она б сама ни за что не дошла. Он довёл её до дома и позвонил в дверь. С трудом разжал посиневшие пальцы Танаки на своей руке. Бабушка Танаки увидела их на крыльце, грязных и несчастных, ахнула и затащила в дом. Она не ругалась, только тяжело вздыхала, повторяя, как же хорошо, что ничего страшного не случилось. И правда, ничего не случилось, их совсем немножко съели. Она даже промыла и обработала его разбитое колено.  Кенто сказал, это была собака. Маленькая дворняжка. Даже показал ладонью — такая вот. Нет, он не заметил пены. Танака испугалась немного, и он проводил её до дома. По пути вот об бордюр споткнулся. Кенто был ужас какой убедительный. И весь в штукиных слюнях.  Танака дрожала, как желе, и только кивала на все его слова.  Кенто не знал, что после этого было хуже: уколы от бешенства или то, что в школе его теперь окончательно считали совсем отбитым.  Через месяц Танака принесла ему шоколад в красивой коробке и мучительно краснея пыталась что-то сказать, но заикалась слишком сильно, чтобы Кенто её понял. Подружки Танаки сбились в кучку в паре метров от них и смотрели на Кенто, как стервятники на издыхающую корову.  Под хищными пристальными взглядами они сошлись в коротком поединке: Танака изо всех сил пыталась впихнуть ему злосчастную коробку в руки, а Кенто неловко отбивался. Он не любил шоколад.  Потом Танака покраснела ещё сильнее и ударила его коробкой по голове. Кенто от удивления извинился и покорно взял шоколад. Танака развернулась и кинулась бежать так быстро, что чуть не врезалась в стену. Подружки потрусили следом, осторожно оглядываясь, словно Кенто мог погнаться за ними. Зато шоколад оказался вкусный.  Он снова начал рисовать из необходимости.  У Кенто был альбом, в котором он зарисовывал все сомнительные штуки. Не потому, что ему нравилось, но рисование успокаивало, особенно когда он злился.  Потом Кенто завёл ещё тетрадь, в которой скрупулёзно записывал все появления купола.  Он назвал это куполом. Странную штуку, словно что-то клейкое и тёмное стекало по огромной перевёрнутой миске, скрывая то какое-нибудь здание, то сразу несколько. Иногда под самым верхом купола плавало что-то странное — как будто штука, только свернувшаяся, словно цыплёнок в прозрачном яйце. Однажды купол возник в парке, потом Кенто слышал, что там что-то сгорело или взорвалось.  Поначалу системы не прослеживалось. Разве что Кенто не видел таких куполов ночью, но предположил, что в основном потому, что ночью он обычно был дома.  После истории на стройке он обязан был быть дома в восемь.  Потом он выяснил, что обычно купола появлялись над больницами, школами и иногда над заброшенными зданиями с дурной репутацией. Мама купол, конечно, не видела. Но иногда видели другие люди — не просто же так днём полиция нередко оцепляла купол и эвакуировала всех, кто оказался рядом. Обычно зеваки смотрели на полицию, но дважды Кенто видел тех, кто был, наверное, такой же: мужчина в чёрном костюме и пожилая дама, выгуливавшая крошечную собачку, смотрели как и он, на купол, а не на суету у его подножия.  Они были внутри купола, Кенто точно видел.  Трое в чёрном, не взрослые, скорее старшеклассники или студенты. Почти обычные, если не считать того, что у одной из них были белые волосы и топор с неё высотой, а у парня — катана. Рядом с ними плыл по воздуху португальский кораблик — штука, похожая на грибомедузу, только раз в десять больше.  Кенто как назло подобрался к куполу поближе. Обычно они были далеко и вдобавок оцеплены, а этот совсем близко, нельзя было пройти мимо и хотя бы не пощупать.  Купол на ощупь был как мокрая латексная перчатка, и совсем не липкий. Кенто едва внутрь купола не провалился, когда из любопытства ткнул сильнее.  Потом купол лопнул как мыльный пузырь и весь сполз в землю. Кенто даже испугался — подумать только, с первого раза поломал купол. Неловко вышло. Одна из девушек в чёрном вдруг остановилась и пристально посмотрела на Кенто. Её спутники среагировали чуть позже, даже плывший рядом с ними гриб-медуза замер, поводя нитями-щупальцами.  Если он побежит, они его, конечно, догонят. Что будет после, Кенто не знал, но рисковать не стоило.  Он проверил — руки точно не горели тем странным синим пламенем. Он выглядел... нормально. Обычно. Просто обычный мальчик на улице рядом с обычной школой. Пока не смотрел на гриб-медузу. — Эй, малой, — сказал юноша. — Ты чего тут делаешь?  — Шнурки завязываю, — ответил Кенто с достоинством.  И сделал вид, что ничего не видел.  Он хорошо научился делать вид, что ничего не видел. Сердце в горле перестало колотиться только минут через десять.  Кенто подумал, вот оно.  Люди в чёрном — он думал, забавно же они одеты, как косплееры — действительно всегда являлись, если где-то возникал купол. Иногда те самые студенты, с грибом-медузой, вместе или по-одиночке, иногда другие, и даже взрослые. Один раз был усатый старик в традиционной одежде, с мальчиком едва старше самого Кенто. Не в чёрном.  Кенто научился наблюдать издали, старательно делая вид, что прогуливается мимо или крайне занят приставкой. Однажды он едва не попался, когда совсем про неё забыл, и приставка выключилась. На его счастье, его возраст и рассеянный вид делали его невидимкой для людей в чёрном. Быть ребёнком было идеальной маскировкой.  Он не мог следить за теми, кто приезжал на машине, но студенты и средних лет хромой мужчина с тростью обычно уезжали обратно на метро.  Кенто выяснил, что хромой после купола предпочитал сидеть где-нибудь в баре, и потерял  к нему интерес.  Девушка с топором была внимательная, хотя и делала вид, что это не так. Вторая, с зелеными волосами, людей обычно игнорировала, гриб-медуза был у неё вроде как питомцем, вот он был бдительный, ему Кенто не нравился. Кенто опасался следить за ними слишком часто, но ему была важна чистота эксперимента. Парень с катаной был куда беспечней. Он редко оглядывался, а в метро всегда нацеплял наушники и напевал себе под нос, притоптывая ногами. Он всегда выходил на одной станции. Неосмотрительно. А ещё те люди в костюмах, что привозили тех, которые в чёрном, обычно приезжали на одних тех же машинах. Кенто зарисовывал и записывал. У него даже фотографии были. Штуки на фотографиях не отпечатывались, вы знали? Пару раз он даже залез в купол — ощущение было, словно пытался пролезть через стену из жёваной жвачки — и окончательно во всём убедился.  Ему понадобилось посидеть в кустах пару выходных, и вот, он убедился — и те, кто ехал на метро, и машины, все приезжали в одно и то же место. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы заключить: у них там база. Кенто нашёл забавным, что люди в чёрном были почти буквально "Людьми в чёрном".  И барьер он тоже сам прошёл. Это было не сложно.  И у него были альбомы с рисунками. В качестве жеста доброй воли он был готов отдать кое-какие из своих записей. Он мог отдать ещё фотографии. Конечно, у него оставались негативы.  Взамен от них ему нужна была информация.  А если они могли стереть ему память, то не могли бы позаботиться о том, чтобы штук он больше не видел? Его маму это очень расстраивало, хотя его брат, с точки зрения Кенто, всё-таки был нормальным.  Кенто высказал всё это очень уверенно. Он заранее всё продумал, и даже про себя репетировал. Чего он не ожидал, так это врученной визитки и брошюры Токийского столичного технологического колледжа магии. — Знаешь что, парень, — ошарашенно сказал ему на этот монолог здоровенный дядька в чёрных очках. Он был похож на Уилла Смита, только в полтора раза шире и без белой рубашки. — Сколько тебе, двенадцать? Приходи к нам года через три, потолкуем.