Прекратить

Голова Леонардо казалась свинцовой, а тело словно весило миллионы тонн. Казалось, гиганты сидели у него на груди, а монстры изнутри когтями царапали его кожу. Сознание было затуманено, не позволяло ни на чем сосредоточиться. Да он и не хотел ни на чем сосредотачиваться — было слишком больно. Мысли плавали в голове, не задерживаясь ни на одной мысли дольше нескольких секунд. Он видел прошлые битвы с Футами. Вспоминал, как кровь лилась с его меча, и чувствовал сопротивление воздуха, когда его отбросили назад к грязному мусорному баку. Лео видел, как они с братьями играли в прятки в стиле ниндзя на крышах Нью-Йорка. Они играли только тогда, когда во время ночного патруля не находили угроз и хотели побыть подростками, повеселиться, подурачиться. Он видел себя в медитации рядом с Мастером Сплинтером. Слышал ровное глубокое дыхание отца, пока тот погружался в транс. Потом Лео почувствовал теплый ветер Джунглей, пронесшийся мимо. Он слышал, как под палящим солнцем переговариваются друг с другом животные. Первые шесть месяцев в Джунглях были такими спокойными. Кожа приобрела золотисто-зеленый оттенок, такой, какой он никогда не видел в своей короткой жизни. Черты лица немного заострились, но не слишком. Он был в лучшей форме, чем когда-либо. Никогда прежде он не чувствовал такой радости и гармонии с миром. Он мог бегать под открытым небом, чувствовать, как солнце греет тело. Люди не кричали, когда замечали его в листве или на деревьях. Они его любили, прозвали Призраком Джунглей — своим защитником. А потом его поймали… И все изменилось. Лео почувствовал короткий приступ, встряску по всему телу. Его скрутили судороги, беспорядочно дергая в разные стороны. Это была худшая боль, которую он когда-либо испытывал... Нет, не худшая, — мозг напомнил ему про допросы Хэнсона. Часы, проведенные под грязной водой, чтобы проверить, как долго он может задерживать дыхание, электрический шок за "недостаточно точные" ответы на вопросы, на которые невозможно было ответить. Его снова начало трясти, но теперь от холода. Ему было так холодно, слишком холодно. Зубы стучали друг о друга. Он чувствовал, как они громко клацают и бьются во рту. Болело все, и это злило. Почему мне всегда больно? Постоянно все болит с тех пор, как меня поймали. Черепахе не укладывалось в голове, как его тело может все время болеть по неизвестной причине. Почему после сна голова всегда раскалывается, почему после припадков все тело становится сверхчувствительным к любому прикосновению — будь то его собственное или чужое. Больше всего болели стопы, когда он пытался встать с пола и дойти до кровати, если приступ настиг его на полу. Разум снова перескочил на что-то другое, будто желая уйти от воспоминаний о физической боли. Он видел их — двух девочек, которых он убил. Видел их невинные лица. Маленькие светлые кудри обрамляли красивое детское личико, длинные каштановые волосы ласкали лицо другой. Взгляд Анны — сильный, но нежный — заполнил его сознание, а смех Грейс зазвучал в ушах. Он чувствовал, как обе были у него на руках, в его сильных, защитных объятиях. Видел, как Анна лежит рядом с ним, чувствовал тепло ее головы на своем холодном плече. Чувствовал привычный вес мирно спящей Грейс у себя на руках. Нет... нет... нет! Ему нужно было уйти от них, он больше не мог этого выносить. Смотреть на их лица — значит вспоминать, как они были убиты — нет, как он их убил. Лео не нажимал на курок, он это знал, глубоко в душе знал. Но мог бы и нажать. Он был слишком слаб, чтобы защитить их, как обещал. Он обещал, он... Я обещал... Защитить их. — Лео…? Бро? О чем ты говоришь?.. — донесся голос сквозь мутную пелену в сознании. — Он не слышит... Раф, у него жар... не спадает... — Лео улавливал лишь обрывки разговора вокруг. Его братья, они были рядом. Он чувствовал их, ощущал их страх и растерянность. Он хотел быть сильным. Хотел вскочить, выхватить оружие и сражаться. Хотел быть храбрым, могучим, бесстрашным. Но он не мог. Храбрости не существует — есть только разные степени страха. Он не был могучим. Не был бесстрашным. Он боялся. Он был всего лишь подростком, несущим колоссальное бремя. На его плечах был весь мир. Или, может, просто вес ответственности за его братьев и клан? Он пытался сосредоточиться на них, на их голосах, но ему было холодно, слишком холодно. Тело тряслось — то ли припадок, то ли просто от холода. Он не знал. Он вообще мало что знал... Он больше не хотел ничего знать. Он не мог знать. Все становилось таким тяжелым, слишком тяжелым. Его неудачи пожирали его, разрушали. Они сжигали его изнутри. Он был сгоревшей спичкой, которую кто-то пытался зажечь снова — но спичку нельзя зажечь дважды, так это не работает. Он больше не хотел справляться с этим... Он просто не мог... Он должен был перестать думать, перестать вспоминать. Просто... Прекратить.