Именем твоим (жрица и демон, выбор, откровенные описания)

      Я знал, что она придёт. Её шаги я почувствовал раньше, чем услышал. Раньше, чем заискрился пепельный круг на полу в старой полуразрушенной часовне.       И кто придумал миф, что демон не может войти в освящённые места?..       Её запах — кожа, трава после грозы, капля крови на нижней губе — заполнил храм раньше, чем она прошептала моё имя. Это было как удар. Мягкий, проникающий. Я дрогнул, хотя поклялся не делать ни шага к ней.       Она осталась такой же. Но в её глазах — не мольба, не страсть, не страх. Там была решимость. И это было хуже всего. Мольбе можно внять. Страсть можно использовать. Страх — подавить. Но решимость… особенно в том, кто любил тебя когда-то до боли, — она неотвратима.       Она подошла ко мне слишком близко. Горячее дыхание коснулось моей груди. Её ладони скользнули по моей коже, как когда-то — ночью, когда её тело дрожало подо мной, прогибалось, тянуло к себе.       Я чувствовал, как каждый нерв хочет её — жаждет, требует. Даже теперь, даже зная, что она пришла, чтобы меня уничтожить.       — Ты помнишь, как впервые назвал мне своё имя? — прошептала она.       Я молчал.       Конечно, помню. Тогда я шептал его ей на ухо, входя в неё со всей страстью и отчаяньем, целовал каждый изгиб её тела, вбирал в себя её запах и неистово желал, чтобы она пропахла мною. Чтобы она всецело была моею. И душой, и телом.       Я дал ей своё имя, как дают нож в ладонь. Не чтобы защитила, а чтобы, когда настанет день, воткнула его без колебаний.       Её руки скользнули вниз живота, а затем вновь поднялись к груди. Она повела их выше, к плечам, а после сомкнула на затылке, привлекая чуть ближе к краю зачарованного круга.       Её губы были болезненно близко к моим, когда я, не мешкая ни секунды, склонился под давлением её тонких ладошек.       — Не надо этого делать, — мой шёпот терялся в её приоткрытых губах, и она была непреклонна.       Она сделала выбор между тем, чтобы быть женщиной, и тем, чтобы быть жрицей.       Она начала говорить. Слова текли мягко, тихо, но в них было больше любви, чем в поцелуе.       Я не кричал. Я не умолял. Я смотрел.       На её губы, на ресницы, на грудь, едва прикрытую тканью. Я знал это тело. Я знал, как она дрожит от моих поцелуев, когда я касался её языком между ног, когда скользил губами по её шее, когда обхватывал ореолы её сосков.       — Именем твоим, Лаир, заклинаю, да не будет у тебя больше плоти, — произнесла она, и голос её дрогнул. Мне так хотелось схватить её, прижать к себе, сжать в объятиях и никогда не отпускать. И пусть весь мир горит в пламени бездны.       — Тогда и ты забудь меня.       Я хотел, чтобы это ранило. Я хотел оставить ей хоть что-то от боли, которую она дала мне. Хоть один осколок.       Я исчезал. Я чувствовал, как меня уносит — не в смерть. В пустоту. Она не убила меня. Она вычеркнула. Стёрла. Сделала так, чтобы я не имел власти ни над ней, ни над собой.       И всё же я хотел, чтобы она вспоминала. Хотя бы иногда. Хотя бы в полусне. Вздрогнула бы, будто я касаюсь её бедра сквозь пространство и время. Словно мои губы целуют нежную и тонкую кожу её шеи. Чтобы даже когда меня уже не будет, она вспоминала обо мне одинокими ночами.       И если она произнесёт моё имя снова — хоть однажды, хоть случайно — я вернусь. Даже если не будет тела. Даже если я стану шёпотом в ветре, прохладой в тени раскидистого дерева в знойный день, сном, от которого приливает жар между бёдер.       Моё тело рассыпалось прахом. Тепло растаяло, унесённое сквозняками, гуляющими в холодном камне.       Я видел, как она напоследок опустилась на колени, обхватив себя руками. Видел, как скользит белая мантия, открывая кожу моему ускользающему взору.       На губах расцвела улыбка — она будет вспоминать обо мне хотя бы до тех пор, пока следы моих прикосновений цветут на её теле.