***

      Хината сидит на берегу проросшего рогозом озера, квакают лягушки, ровную водную гладь изрезает вечерний ветер, попутно путаясь в её иссиня-чёрных волосах.       Она проиграла эту битву не сегодня, когда на глазах у всех Наруто сделал предложение Сакуре. И ни тогда, когда они несколько месяцев жались по углам и прогуливались вечером вдвоём, как вчерашние студенты академии. Это случилось давно — когда она, готовая отдать жизнь, встретила скупое безмолвие. Когда впервые увидела одноклассницу с длинными розовыми космами, с зелёно-травянистыми глазами, с неукротимым нравом и настырностью в действиях. Хината уже была в проигравших и не потому, что смирилась с результатом своих бесчисленных попыток.       Сакура была той искрой, что смогла разжечь в Наруто пламя воли Огня, она была ветром, раздувала и не давала угаснуть. Хината не разжигала: она выливала чан ледяной воды, застилала снежной пеленой и запрещала даже помыслить об огне. Она замораживала, сохраняя и увековечивая. Это не то, что нужно Наруто.       Её планомерно зревшая, выращиваемая годами любовь мешала расправить крылья птице, готовой покорять новые высоты. Хината — не про лёгкость. Она про влакущиеся тяготы клана, про ношу древних традиций, про четыре стены, запирающие душу и мысли под замок, про бесконечный и непогасаемый долг. Сакура — не такая.       Камни, бросаемые в воду, оставляли расплывающиеся круги.       Неджи стоит за спиной, и Хината видит, не поворачивая головы: на его лице нескрываемая тень торжества.       Глубокая ночь, запах крови, пота и обожённой кожи. После смертоносного боя в лесу, в полевой палатке, в лихорадке, со сквозными ранениями и руками нинмедиков над грудью, он бредил. Бредил так сильно, что нашёптывал бессвязные слова о любви, о следующих жизнях и неотвратимости их новой встречи, об утраченной возможности, о многом другом, о чём Хината предпочла бы никогда не слышать. Неджи поправился, а она отчётливо поняла, почему Наруто ни во время, ни после боя с Пейном ей так ничего и не ответил.       — Вы расстроены, Хината-сама?       Водяные лилии унесли когда-то её мать. По версии, принятой в семье, она выпала с лодки и из-за сильного течения и неумения плавать запуталась в длинных стеблях кувшинок. Редко кто уточнял, что на кистях и ногах были привязаны мешки с камнями. Ещё реже говорили о самосудно казнённом любовнике с улицы торговцев в этот день.       — Не стоит об этом.       — Но теперь нет преград для вашей женитьбы.       Неджи. Ликующий над её утратой иллюзорной надежды, впившийся осколками в сердце и розовыми стёклами вовнутрь. Наруто, её последний счастливый билет в семейную жизнь, был забран другой, а сам он не спешил менять положения дел в клане Хьюга: энергия и сила били в нём артезианским ключом, размеренное решение задач в родной деревне его ещё тяготило. Ноги несли его в небывалые дали, на поле новых сражений, на сталь куная и жар чакры в руках. Пустые обещание, услышанные Хинатой ещё на первом экзамене, звонко разбивались о гнетущую стену реальности скорого сватовства и последующего замужества.       — Хиаши-сама непременно будет искать вам кандидатуру внутри клана.       Его слова тянутся заунывной, заранее выученной песней. Он их произносит смакую, еле скрывая подступающее удовольствие от одной лишь мысли приблизиться к заветному. Хината тупит взгляд в землю, надеясь, что это быстро закончится.       — Я не настаиваю. Но…       «Не легче ли согласиться сразу?»       Далёкий в своей силе, гений, но выходец побочной ветви, он как никто другой, и даже слишком хорошо, понимал очаг боли. Он возложит долгие годы и старания на реформирование их родовой системы, он тот, кто привнесёт хоть поначалу незаметные, но непременно ощутимые через время перемены.       Она никогда не почувствует того обжигающего, опоясывающего жаром страстного тепла. Его тепло будет литься расплавленным воском по телу, нежно обволакивать, застывать толстой коркой и защищать от любого кусачего холода. Он не тот, кто протопчет новую дорогу и поведёт за собой сквозь мрачную чащобу, но тот, кто поборет любые преграды на её собственном пути. Неджи не тот, кто в её мечтах и грешных мыслях, но тот, с кем она разделит судьбу и кому родит детей.       В её сердце есть место терпимости.       И жалости.       И трусости.       Хината слабо кивает.       Она не зовёт никого на свадьбу из старых знакомых — не положено. Ни правилами, ни её личными устоями: она не выдержит стольких устремлённых на неё непонимающих взглядов. Ханаби разглаживает ей каждую складку на тяжёлом свадебном кимоно и поправляет сложную причёску. В белёсых глазах скапливаются росой непророненные слёзы, когда Хината видит в отражении зеркала зажатое презрение, сочащееся через каждое действие сестры.       — А как же он?       Горечь и печаль сплетаются в одном тугом комке, застревая в горле. Хината заламывает пальцы и трёт белые костяшки.       — Так надо, Ханаби, — выдавливает она из себя чинно и без всякого чувства, задыхаясь собственными убеждениями.       Хината плывёт под руку с ним, совершенно не обращая внимания ни на перекошенные лица старейшин, ни на недовольство отца, ни на благоговейную улыбку Неджи, которому, кажется, единственному эта свадьба откликается по-настоящему приятным трепетом в груди. Он клянётся в любви и верности без запинки, словно репетировал эту речь долго, а Хината еле как отрывает с языка пустые, не наполненные ни каплей смысла звуки. Поцелуй молодожёнов выходит склизким и быстрым, как выскользнувшая рыба из рук.       Глубокой ночью, после шумного празднества, они приходят в одну из комнат, по традиции заранее подготовленную для новобрачных. Холод по спине пробегает мурашками, когда Неджи прикрывает сёдзи.       — Собирайтесь, Хината-сама.       — Куда? — недоумённо спрашивает в ответ.       — Мы будем жить отдельно. Вам, насколько я знаю, не нравится жить в Главном доме.       В сумку летят первые попавшиеся под руку вещи.       Дом, который предстоит вскоре обжить, находится на окраине квартала Хьюга, близ отшиба, где дальше только непроглядный и неприступный лес, а позади — несколько пройденных корпусов побочной ветви и пустырей для тренировок. Первый шаг в новом жилище отзывается скрипом старых половиц, сухим воздухом и запахом давно нежилого помещения, почти заброшенного. Но на полу — ни единого намека на пыль, а комнаты обставлены вполне современной мебелью и всей необходимой утварью.       — Раньше здесь жили дозорные. Пришлось кое-что подкорректировать.       На серых голых стенах лежат лунные полосы света, пробивающиеся через мутные стёкла широких дверей, ведущих во двор. Посреди просторной залы, подсвеченная размазанным белым светом, стоит Хината с постепенно развязывающимся поясом под слоями одежд.       — Мило.       Привыкать пришлось ко многому. К жесткой двуспальной кровати, вторая половина которой неизменно теперь занималась Неджи, к раннему завтраку и совместным ужинам, за которым Хината изображала заинтересованную в делах клана и мужа жену, к незаполненным никем, кроме ими двумя комнатам и коридорам, к звукам воды из крана и жару духовки. От беспросветного и закольцованного распорядка дня, раскрашенного серой палитрой, спасала разве что приусадебная клумба, которая должна была когда-то перерасти в хорошенький, благоустроенный сад.       Если к тому времени не найдут её всплывшее в реке тело.       Запах свежескошенной травы и ощущение рыхлой влажной земли хоть на миг навевают натянутую улыбку и мимолётное блаженство. Однако новость о встрече со старыми одноклассниками вызывает куда большую радость, чем вскрытые пакеты новых семян.       В расширенном зале Ичираку-рамен стоит густой аромат лапши и шум громких разговоров. Повод для общей встречи объединил под собой несколько причин: это и официальная помолвка Харуно и Узумаки, и завтрашнее отбытие Наруто по долгой дипломатической миссии в страну Волн, и выявленная уже в процессе обсуждений и обмена новостями, прошедшая свадьба Хьюга.       — За вас, живите дружно и будьте счастливы! — говорит в конце всех личных поздравлений Наруто, торжественно поднимая тост.       После выпитой рюмки сакэ Хинате труднее даётся скрывать истинное желание, что привело её за этот стол.       Она ловит каждое его движение, даже пронзительно-острое, когда рукой он дурашливо треплет по макушке розовые волосы Сакуры, когда его губы украдкой касаются её щеки, а рука, по-хозяйски перекинутая ей через шею, гладит оголённое покатое плечо. Хината отзывается на любой случайно брошенный взгляд, скользнувший неярким мазком. Внемлет его не самым искромётным шуткам, кокетливо прикрывая ладонью счастливую улыбку, и издаёт приглушённый смех. Их разделяет всего восемьдесят сантиметров стола и пять тарелок, но дотянутся до Наруто ей удаётся только в мыслях: как она, бесстыдно и бесповоротно, срывает с него поцелуй, прижимая за грудки как можно ближе, и растворяется в его робких касаниях, как непонимание присутствующих испепеляет им спины, а гнев и разочарование Сакуры вонзаются им где-то под рёбра. Но Хината ощутит лишь то, как отступит его сопротивление, и горячее дыхание опалит её раскрасневшийся нос. В одних только мыслях она выгрызает себе шанс почувствовать ту живительную силу, которой так не хватает, прикоснуться к запретному и несбыточному.       Но из сладких фантазий её вырывает цепкая рука Неджи, не сползающая с талии, его нога, которая прижимается к её бедру под столом, и нелепые попытки вжаться в неё всем боком, соединяясь в одно целое. Хината сторонится его, как незнакомца, неловко отодвигается, клонит голову в другую сторону и лишний раз не кладёт ладонь с обручальным кольцом на стол.       Домой они добираются в настороженном молчании, изредка поглядывая друг на друга. Предчувствие надвигающейся бури заполняет сердце, стоит переступить порог и прикрыть за собой дверь.       — Это было грубо с вашей стороны, — начинает издалека Неджи. В список его раздражающих привычек именно эту Хината ставит в начале списка и помечает красным. Хотя нет: привычку называть её уважительно на «вы» и почтительно «Хината-сама» раздражает сильнее.       — Что именно — грубо? — стоя к Неджи спиной и снимая туфли, произносит она спокойно.       Хината не слышит ответ, пока медленно разворачивается, проходит вальяжно в комнату и усаживается на подлокотник дивана, прикрыв устало глаза. Неджи следит за ней, словно поторапливает наконец настроиться на внимательное слушание, крепко сжимая челюсти.       — Дома ведёте себя, как примерная, любящая жена, а при других лишний раз не посмотрите. И стоит ли говорить об этих откровенных заигрываниях? Не уважать свой же выбор — вот что грубо.       Хината разочарованно выдыхает.       Головная боль комкается в вату, которая растягивается тонкими хлопковыми нитями и клеится к вискам. От его по-детски воспитательного и по-взрослому строгого тона хочется искренне смеяться сквозь слёзы.       — Ты не выбор, а вынужденная мера.       В его туманных глазах проскальзывает что-то такое же туманно-мутное: не то обида, не то удивление. Хината не разбирается, она мало что понимает, когда смотрится в зеркало.       Неджи выверено и плавно тянется руками за спину и медленно, растягивая момент так, чтобы она увидела каждое малейшее шевеление, развязывает налобную повязку.       — Вам, как наследнице, должно быть известно, что происходит после гибели одного из супругов: второй не вступает в брак. Но это правило никогда не распространялось на бездетные отношения на стороне.       Белая лента падает возле ног. На его лбу красуется печать: уродливее любого шрама, больнее всякой раны, безвкуснее татуировки. Хината видела всякое: ей не впервой наблюдать некрасивые и неухоженные стороны жизни и части человеческих тел, разорванные конечности, изуродованные трупы после запретных техник, искалеченных и измученных инвалидов после войны, лежащих не до конца отработанными пачками штурмовых наступлений. Она видела разное: и ведомого грехом, позволившему пойти на маленькую ложь, и искривлённого пороком, развязавшему руки на крупные игры чужими жизнями, и прогнившего насквозь, до самого основания, того, для кого грани условно принятой нормы размывались до незаметных грифельных штрихов. Но никто и ничто не могли в ней вызвать и сотую долю того отвращения и потаённого страха, что заполняли ей внутренности при виде проклятой печати. Она таила в себе не только историю, сухо освидетельствованную в архивных свитках, но и удушающие до слёз сожаления и невыносимую чёрную тоску, которую вряд ли бы разбавил хоть кто-то.       На негнущихся ногах она привстаёт, когда Неджи преклоняется перед ней и сохраняет прибитую опытом и воспитанием гордость. Она снова маленькая, лежит избитая на татами не в силах подняться и продолжить тренировку, а он поддевает её злобными упрёками и надменной ухмылкой, зная, что обязательно получит выговор.       — Я предоставлю вам это право. Только произнесите одно дзюцу и сложите печать. Давайте, Хината-сама!       И насколько бы высоко он не возвышался над ней, Хината понимает одно: она никогда не была в его власти. Не его одно желание могло погубить её и лишить жизни. В его праве не было решать, а только повиноваться её воле. И его «Хината-сама» никогда не являлось чистой формальностью.       От этих мыслей кружится голова и ползёт тёплая капля пота по виску.       — Перестань… — слабо подаёт она голос.       — Ну же! Давайте покончим с этим прямо сейчас!       Хината вбирает всю имеющуюся решимость, концентрируя её в сжатых кулаках, и выпаливает отчаянно, на одном дыхании и последних каплях самообладания:       — Хватит! Я не твоя госпожа, встань и веди себя, как подобает мужу.       И в знакомых туманно-мутных глазах она видит нечто чужое, пугающе ясное и точное, как если бы смотрела в увеличительные стёкла лупы. Неджи встаёт и мягкой поступью заставляет её двигаться назад, пока Хината не упирается в позади стоящий диван. Его лицо непривычно близко. Голос неприлично тихий.       — Не разбрасывайтесь словами, если не знаете их истинного значения. — Руки плывут по бокам. Тела прижимаются так плотно, что Хината чувствует чужое дыхание. — Не забывайте, что исполнение супружеского долга одна из обязанностей «подобающего мужа».       Хината заваливается набок. Зажатая между братом и диваном, она цепенеет, сердце заходится в бешеном ритме. Он не двигается, только удерживает, но от хаотично метающихся мыслей в кровь вбрасывается адреналин. Чакра, активно циркулирующая по организму, окружает кисти. Скользя кончиками пальцев, Хината ударяет по старым шрамам и не так давно зажившим повреждениям.       Неджи падает и скручивается на полу, становится похожим на смятую, использованную салфетку. Испачканную собственной отхарканной слюной со сгустками крови.       Ничего, кроме неприятного жжения в ладонях, Хината не чувствует.       На утро она просыпается в пустом доме. Одеяло и подушка рядом остались за ночь нетронутыми. Отчего-то легче дышать, проходя мимо комнат без признаков жизни. В центре стремительно развивающейся Конохи дела идут своим чередом: отстраиваются разрушенные здания, прокладывается новая дорога вместо протоптанной тропы посреди главной улицы, а прежние палатки с открытым прилавком приобретают стены и стёкла витрин. Сквозь толпы прохожих витает ветер перемен, и где-то внутри скребётся ничтожно мелкая боязнь не вдохнуть его полной грудью.       Проходя по улице ремесленников, краем уха Хината улавливает собачий лай. Она оборачивается назад и, видя белого пса, подходит к торговцу зоотоваров.       — Киба? — осторожно окликает парня, выбирающего ошейник.       — О, Хината, какими судьбами?       — Ходила за продуктами. Я не хотела тебя отвлекать, просто поздороваться…       — Да ладно тебе, мы с тобой давно не виделись. Вернее, вчера виделись, ну, то есть даже не успели нормально поговорить… В общем, надо это исправить, — прерываясь, Инузука быстро добавляет: — у тебя же есть время?       В руках она переминает пакет зелени, перебирает в голове возможные причины отказа. Но все они упираются во вчерашний вечер, зелёную одинокую скуку и четыре голые серые стены.       Хината утвердительно кивает.       Сандалии шиноби натирают на пятке, когда ступни касаются веток деревьев. В ушах свистит ветер, в нос ударяет терпкий запах сырости и листвы. Кажется, что никогда прежде ей не доводилось настолько остро ощутить свободу, когда вокруг только глухой лес, белый пёс и старый напарник. Но в какой-то момент они пропадают из виду. Хината вращает голову по сторонам, пока не слышит крик, доносящийся снизу:       — Спускайся!       Скакивая с дерева, Хината замирает. Воспоминания одно за другим всплывают в сознании.       — Узнаёшь место?       Если бы ей напрочь отшибло память, она позабыла бы детство, проведённое под строгим надзором Хиаши и десятка служанок, позабыла бы всех врагов, встреченных ею на пути, позабыла бы собственное имя, но вычленить поляну, на которой она впервые познакомилась с Куренай, на которой они складывались, как команда номер восемь, невозможно. Каждая травинка, каждое деревце и куст были свидетелями их дневных тренировок, их перепалок и ссор, их маленьких радостей и ночных разговоров, и даже первый неловкий поцелуй остался среди крон вековых дубов.       — Узнаю. Но она так заросла.       — Это да… А Шино даже не признал, представляешь? Говорит, там же поле было, не мог такой закуток от него остаться. Но знаешь, как я понял, что это именно та?       Киба ведёт её к старой лиственнице с толстой корой, на которой тонко вырезаны кунаем их инициалы. Хината обводит их пальцем, слегка касаясь, боясь, что она ненароком их сотрёт.       — Я вспомнил, что делал насечку на каком-то из деревьев. Хотел так оставить наш след в истории. Ну не дурак ли? — посмеиваясь над собой, спрашивает Киба.       И если бы он только знал, что она гонится с ним наперегонки не от соревновательного интереса, что чешет Акамару за ушами нет от большой любви к животным и что эта детская выдумка дороже ей любой мировой истории, Хината не посмотрела бы на него с укором.       — Нет. Не дурак.       Киба заминается и нервно чешет затылок от серьёзности её тона.       — А помнишь, как Куренай заставляла нас искать клад на скорость? Уверен, что сейчас бы ни в чём не уступил тебе!       Ей нравилась эта игра: когда наставница прятала небольшую вещицу, будь то сюрикен или рулон бинта, и отправляла трёх генинов на её поиски. По началу Хината всегда проигрывала более быстрым и ловким напарникам, но стремясь освоить бьякуган также хорошо, как двоюродный брат, она перестала числиться в проигравших. Уверенность в этот раз пошатнулась: от редких миссий тело теряло форму, а сноровка, хоть и не растеряна до конца, уже не на том уровне, что была каких-то несколько лет назад. Ей до ужаса не хотелось взглянуть жестокой и разочаровывающей правде в глаза.       Но что бы сказал Наруто, увидев стыдливый страх?       — На что спорим?       — На желание победителя. — В глазах Кибы вспыхнул огонёк азарта.       Небо напускает розовую дымку, окрашивая верхушки домов. На улицах с едой сгущаются рядовые шиноби, работники госпиталей, учителя и строительные бригады; закрывают свои лавки торговцы, пакую товар в мешковатые сумки. Нанизанные на шпажку шарики данго кусок за куском попадают Хинате в рот.       — Ну как, как у тебя это выходит? Две из трёх попыток, я же был близок! — сокрушается Инузука, убирая кошелёк в карман.       — Но это всё ещё не мои три из трёх, — хихикает Хината, пережёвывая сладкие рисовые комки.       С Кибой просто. Он не требует прятать что-то за маской достоинства, перед ним не нужно показывать образцовую жену, дочь или наследницу. Для него не важно имя, он никогда не припоминал, откуда она родом, ставя это в упрёк всем её неудачам. Его притёртый характер не требовал шлифовки и огранки. С ним болтаешь, не ища темы и не подбирая слов, гуляешь, не оглядываясь на прохожих. С ним просто хорошо, и это не требовало разумных доводов.       Его нахождение рядом уносит в прошлое по кисейным рекам, в лёгкое и приятное, как взбитый крем на верхушке пирожного. Он прямое доказательство когда-то существовавшей поры её юности: с трудностями и потерями, но надеждами на прекрасное, далёкое будущее, где все мечты обязательно осуществятся.       Чем ближе они подходят к кварталу Хьюга, тем глубже накрывает темень. Последний уличный фонарь тревожно помаргивает. У восточных ворот, самых дальних от её дома, они останавливаются.       — Я наконец вспомнил, что хотел сказать. Нам с Шино поручили завтра разыскать один утерянный свиток. Миссия пустяковая, много времени не займёт, но я… То есть, мы были бы не против, если ты присоединишься.       Флёр недосказанности манит переступить и окунуться в ворох сладких и нежных переживаний, когда она слышит его предательски дрогнувший голос. И что-то толкает поддаться сиюмитному порыву испытать давно забытое тепло.       — Конечно.       Киба покачивается с ноги на ногу, не решаясь приблизиться, и неловко машет рукой.       — Тогда до встречи?       Хината шагает с обрыва, позволяя обнять на прощание. Греется от разгорячённой кожи, вдыхает поглубже сандаловый запах, слушает стук сердца в нарастающем темпе. И нет более убедительного подтверждения серьёзности того поцелуя под опадающей листвой.       Минуты перетекают преступную для неё грань. Зияющая пустота заполняется его неровным дыханием и слабовольной попыткой прервать момент близости.       — Если Неджи увидит, он убьёт меня, — сбито произносит Киба       — Не увидит.       Он шумно сглатывает, приобнимая аккуратно за плечи. Её перемыкает, как от разряда тока.       — Хината, я…       — До встречи, Киба.       Ворота за ней запираются.       Она петляет между домов с давно погашенным светом в окнах, задерживается, наворачивает круги по пустырю, пытаясь охладить рассудок. Когда на небе поднимается серебристая луна, она наконец поднимается по невысокой лестнице, ведущей к входной двери.       Зайдя на кухню, Хината стопорится. В столовой, за накрытым разными блюдами столом сидит Неджи и смотрит на часы. Посередине в вазе стоит букет пурпурных гиацинтов, выделяющийся на бледном фоне.       — Вы вовремя. Я собирался вас искать.       — Я… — Голова резко пустеет, на языке не вяжутся слова. — Я немного задержалась на полигоне. Тренировалась.       Он осматривает её, принимая версию на веру.       — Садитесь, Хината-сама. — Он жестом указывает на свободное место напротив.       Она аккуратно присаживается и, ссутулившись над столом так, чтобы волосы закрывали большую часть лица, размазывает рис по тарелке. От еды не идёт пар, остывшее мясо скрипит, как резина. Тошнота не даёт нормально глотнуть. И вкус здесь совсем не причём.       — Хиаши-сама поручил мне ознакомиться с полной историей клана. Были и летописи, и чьи-то мемуары, был даже личный дневник одной из старых служанок. Я долго размышлял над вчерашним и всё-таки пришёл к выводу, что не должен был испытывать ваше терпение. Я не хочу ругаться с вами и обрекать вас на вечные страдания, как это было с вашими предшественниками. Я требую немногого, худого мира между нами будет достаточно.       Когда он протягивает руку, глаза застилает солёная пелена. Насколько же глупо выглядит это соглашение. Грудь разрывает от сосущей вины: не за поступок, за один только помысел взглянуть в бездну, затеряться и раствориться кубиком сахара в горячей воде. Если бы она осталась под электрическим светом, если бы только позволила случаю взять верх над судьбой, от неё, как от человека, не осталось бы и куска. Враг, которому она хотела мстить, оказался не опаснее пчелы в закрытой банке.       — Хината-сама, что-то случилось? Вас кто-то обидел?       Ткань кофты впитывает мокрые дорожки на щеках.       — Мне надо отойти.       В запертом рабочем кабинете она чиркает на вырванном куске свитка всего несколько слов:       «Прости, завтра занята».       И отправляет почтовой птицей в сложенном виде.       Под сенью листвы зыбко. Раздаются удары, грохот поваленного тела, выкрики печатей. На уныло-жёлтом осеннем холсте аквамариновой кляксой растекается свечение чакры. Пыль оседает в лёгких от короткого вздоха. Глаза слипаются в дневной, вялотекущей дрёме, которую иногда прерывает детский плач.       Хиаши выдерживает прямую осанку и оценивающий взгляд. Это не Неджи готовит генинов к экзамену, это он на экзамене.       Отец, как глыба стойкий, нетронутый и ничем непоражённый. Но Хината верит, что где-то под толстокожим цинизмом сохранилось мягкое и израненное, воющее. Но так и неуслышанное.       — Он правда старается.       — Результаты отборочных на чуунина покажут, старался он или нет.       Тщедушный престиж давно раздавил её и скрутил, выжимая как мокрую половую тряпку. Выжитая кровь застелена ковром, на её место прольётся новая, и новая… Веха даст следующий ход, и единственное, что ей подвластно здесь — решить, сложить руки на пол или на колени. И томительно ждать. Как ждут палящего солнца перелётные птицы.       Хрупкое перемирие держится плохо склеенным пряничным домиком: крошится по швам, валится влажной массой и растекается глазурью. Бесцветный нейтралитет всё чаще приобретает красно-розовые и нежно-голубые оттенки, когда он созерцает издалека, не смея прикоснуться, когда молчит там, где слова рвутся наружу. И даже будучи дома, Неджи походит на призрака, бесшумно передвигаясь между комнат и нависая над кипой документов и прочих бумаг. Хината видит. И собственное бессилие ввергает в первородный ужас.       Подготовка к свадьбе разворачивается грандиозной кампанией. Сакура готовится заранее, словно прилежная ученица, желая сдать всё на высший балл: место для проведения церемонии она выбирает в подходящую, ясную погоду, оценивая, насколько ярко будет искриться снег от солнечных лучей, примеряет кольца из пропорционально верного сплава золота и платины, шьёт костюмы на заказ, регулярно сверяя размер промежуточного изделия с заранее снятыми мерками Наруто. Хината не понимает и вряд ли уже когда-то поймёт, каково это: радоваться предпраздничной суете, с горящими от счастья глазами проводить часы в ателье и на перерывах между пациентами составлять списки гостей и угощений. Подготовка к её свадьбе пролетела мимоходом за считанные дни. Наконец очнувшись, она уже стояла на алтаре, с окольцованным пальцем на руке. Но почему-то именно её Сакура выбирает в главные советчицы, как первую вышедшую замуж подругу.       Сидя за чашкой чая в кофейне и обсуждая меню на торжественную часть мероприятия, Хината неловко теребит салфетку в руках, то расправляя, то загибая края.       — Прости, если вопрос покажется тебе неуместным… Но когда ты поняла, что любишь Наруто-куна?       Остановившись на десерте, Сакура часто моргает, переключаясь на новый, личный лад.       — Когда? Я не могу назвать конкретную дату или что-то вроде того… Это как будто произошло само собой, постепенно. Мы стали вновь проводить много времени бок о бок после его возвращения, и как-то всё завертелось.       — А Саске? — чуть тише добавляет Хината, стыдясь глупого вопроса. — Ты ведь любила его долгие годы.       Сакура опускает глаза, тяжко вздыхая, словно эта давно зажившая рана снова вскрывается и кровоточит.       — Я тоже думала, что любила. И я верила в это до момента, пока не посмотрела на Наруто… Так сказать, по-другому. Высокий, сильный, с рельефом мышц… — мечтательно подбирая прилагательные, она быстро смолкла, заметив, как Хината слегка сощурила глаза в непонимании, — в общем, я наконец увидела в нём привлекательного парня, а не надоедливого оборванца.       Решение трудной задачи всплывает пористой деревяшкой в воде.       Неджи возвращается поздно, крадётся в ночи как можно тише, стараясь не разбудить. Когда его льняное хаори падает с плеч, Хината прижимается сзади к спине с задубевшими мышцами, скользит ладонями по груди уверенно, ни на шаг не сомневаясь в придуманном. Простынь под ней мнётся от сжатых кулаков.       — Хината-сама… — Хината приставляет палец к искусанным губам.       В плаче дождя слышен лишь рваный, сдержанный полустон от прикусывающего поцелуя за ухом. Она отчаянно хочет притронуться к полыхающему под его кожей вожделению, заразиться собственным нетерпением, истончать бесчувственную оболочку до оголённого нерва. Но всё, что у неё выходит, так это поддаться его напору, стерпеть натиск губ и изголодавшихся до плоти рук, зажмуриться до белых звёздочек, чтоб все касания наконец отозвались пробегающей дрожью. И всё, что она получает — немой, огорчённый взгляд.       Неджи отстраняется и садится полубоком, подставляясь под свет слепящей молнии. Волосы прячут потускневшее лицо.       — Вы холодны. Ваши губы ледяные, когда я их касаюсь.       — Прости.       — Зачем вы всё это затеяли? Из-за скуки? Ради интереса?       — Нет, вовсе нет… Я хотела понять, каково это — любить тебя.       — Любовь не требует понимания, — собравшись, он держится за деревянный косяк, — иначе я бы никогда не влюбился в вас.       Утренний молочный туман проникает сквозь приоткрытые створки окна. В комнате сыро и влажно, Хината ворочается без сна в мятой постели. Холод по ступням бегает, как надоедливая маленькая псина. Неджи обувается при входе, поправляя поясную сумку.       — Куда ты?       — На миссию.       — На долго?       — Не знаю.       Он становится в дверях, чего-то до последнего выжидает, смотрит изнурительно на неё. Хината не перешагивает пропасть между ними, стоя на месте, кутается в махровый халат.       — Когда ты вернёшься, перестань звать меня Хината-сама.       Улыбка кривится на бумажно-бледном лице.       — Хорошо.       Оборачиваясь в сторону участка, она видит первые кружащие в воздухе снежинки.       С наступлением декабря деревня ощетинивается сосульками, леденеет, укрывается белым покрывалом. Она возвращается затемно по протоптанной узкой тропинке, снег под ногами похрустывает, кончики не спрятанных в перчатки пальцев краснеют. День её девятнадцатилетия походит на затяжной зевок: скучный, излишне чванный. Несмотря на лившиеся рекой поздравления родственников на семейном застолье, от её внимательного взора не укрывалась спрятанная за жеманными улыбками жалость.       С того дня от Неджи не приходило вестей. В резиденции Хокаге только разводят руками за неимением информации, от знакомых джоунинов не добиться вразумительного ответа. Плесневевшее в груди одиночество разрасталось. Дом опостылел также быстро, как и успел полюбиться. Она и не думала, что, засыпая одной, одеяло будет комкаться от бессмысленных попыток согреться о чьё-то плечо, а пальцы — перетирать пряди холодных волос. Почти каждую ночь ей снится, как на утро она встречает гонца с разорванной лентой и запечатанным конвертом, как гладит эпитафию с именем, которое повторяется на губах вновь и вновь. И застывшие на ресницах слёзы катятся по подушке.       Щекой она жмётся к огрубевшей обивке дивана, не снимая пальто, прикрывает веки, вслушиваясь в безлюдную тишину. Сон приходит медленно. Хината не сразу реагирует на открывшуюся дверь и ввалившийся в комнату морозный воздух. Но вид Неджи в непотребно лёгкой одежде вырывает удивлённое оханье из груди.       — С днём рождения.       На столе появляется расквасившаяся картонная коробочка, в которой поблёскивает серебряная шпилька с цветами из шёлковых бело-красных лент, с нанизанными хрустальными бусинами на цепочку. На поцарапанной глади металла выгрирован символ Хьюга. Потерянные клановые реликвии ищутся годами, но спустя всего один месяц поисков в руках Хината держит украшение матери, которое мелькало только на старых фотографиях.       — Как ты её нашёл? — задаётся тихо вопросом, всё ещё не веря собственным глазам.       — Это детали. Лучше примерь её.       Длинный водопад волос закручивается в аккуратный пучок, ниспадают возле лица тонкие пряди. В зеркале вырисовывается точный, но почти забытый образ женщины, оставившей память о себе лишь печальной кончиной и слухами на кухне среди слуг. Но что-то Хината знала о ней, что не могли знать другие, когда смотрела на впалые щёки, освещённые во тьме керосиновой лампой, и чувствовала ласковый поцелуй на лбу.       Она повисает на его шее и зарывается носом в оледеневшие пряди, вкладывая всю ту нежность и благодарность, которые копились в ней, не находя выплеска. И кажется, что изморозь на окнах начинает оттаивать.       Оттепель приносит за собой по-весеннему тёплое солнце и новость об успешном завершении дипломатической миссии Наруто. Уже совсем скоро он будет важно восседать на посту Хокаге, сыграет красивую свадьбу с обворожительной девушкой, и всё в его жизни покатится сыром по маслу. Но волнения в груди это больше не вызывает.       На встречу Хината собирается, закалывая волосы, поправляет помаду перед зеркалом в прихожей.       — Хорошо проведи время. Не забудь передать мои поздравления, — говорит Неджи, помогая надеть тонкую кофту.       Она хмыкает и быстро целует его в щёку, оставляя лёгкий цветной отпечаток. Это меньшее, что бы Неджи хотел получить, но пока большее, что терпят их отношения.       — Удачи на совещании.       Хината приходит последней, кротко кланяется присутствующим и застывает взглядом на нём. Наруто не изменился ни капли, разве что кожа побледнела из-за недостатка света, губы потрескались от холодных ветров, волосы стали чуть короче. Но было что-то иное в нём самом, очерствевшее и более блеклое, когда Сакура ложится на его плечо, рассуждая о том, как же им повезло встретиться. Хинату это не трогает. Но он неотрывно продолжает следить за ней, как за экзотическим животным: за её повадками и лаконичными манерами, за гордой статью и поднятой головой, за тем, как прежняя робость переросла в благородное спокойствие, а смущённая улыбка теперь лишь правильное искривление линии рта. В ней всё выверено, будто по линейке и на весах: ни одного лишнего движения или неловкого слова, никаких случайных взглядов и грубых намёков. И хотя она была их ровесницей, поведение и подача себя опережали её возраст.       Расходясь поздно вечером, Хината тихо прощается, а после уходит в противоположную от остальных сторону.       — Ты чего, уже так поздно, а обратно одна возвращаешься? — громко зовёт её Сакура, хмельная и с желанием правильно руководить процессом и расставить всех по местам: — Наруто, болван, проводи Хинату! Заботься о будущих гражданах!       Всю дорогу на пути к кварталу Хьюга они добираются в неловком молчании, витая каждый в своих мыслях. Но она чувствует эти редкие поглядывания, слышит кряхтение, в попытке начать разговор.       Он всегда, сколько Хината себя помнит, стремился к неизученному и непонятному. Далёкое, властное свечение равнодушной луны привлекало его намного больше, чем суетливая жизнь на земле. Запретное, что нельзя так просто взять и присвоить себе, ценилось выше удобного и лёгкого. Синицу в руках он бережливо оставлял там, где нашёл, и продолжал гнаться за журавлём в небе. Жадность толкала его забирать у судьбы то, что по праву принадлежит ей.       — Ты счастлива с ним?       Он останавливается на мостике, пролегающем над озером с карпами, и вглядывается в матовые, непроницаемые стёкла. И что-то тянет посмотреть через них, узреть, что скрывается в молочном тумане. Но как и всякий путник, решившийся на поиски, он никогда не узнает, как скоро в нём потеряется.       — Наруто-кун, прости, но я не думаю, что это подходящая тема для беседы.       Опрокинутый, он поднимается снова, не сдаваясь пробить её крепкую броню.       — Ты похорошела. Я бы...       Хината хмурит брови до складки на переносице.       — Прекрати, это бессовестно.       Но вопреки словам он берёт в ладони её лицо, прижимает за талию и кусает поджатые губы, словно это последнее, что он бы сделал перед смертью. Хината бьёт наотмашь, пощёчина прилетает плетью. Наруто отшатывается, непроизвольно прикладывает ладонь к обожённой чакрой щеке.       — Что ты себе позволяешь? — она говорит ровно, выделяя каждое слово строгим голосом: — У меня давно есть любимый мной человек, и я не позволю опорочить его честь. У тебя, в конце концов, есть невеста, так веди себя достойно!       Хината круто разворачивается на месте и стремительно уходит с моста, вглубь тёмной аллеи. Наруто порывается за ней, попутно объясняясь, но она отсекает:       — Только попробуй пойти за мной.       В груди разгорается жар злости и невысказанной обиды. Впопыхах ей бы хотелось обвинить его во многом, даже в том, что он никогда не делал, но наплыв горячих мыслей прекращается, когда Хината, не глядя на дорогу перед собой, врезается в Неджи.       — Я всё видел.       Глаза растерянно бегают из стороны в сторону, в один миг, кажется, теряется способность говорить.       — Это не то… — мямлит она, но оправдательную речь резко прерывают.       — То, что ты сказала про меня — правда? — спрашивает он осторожно.       Хината в этот раз не медлит: она вонзается ногтями в скулы, зарывается пятернёй в волосы, отдаётся вся и без остатка в один поцелуй, с жаром и страстью, какой не знала за все предыдущие годы. Ей хотелось доказать всем, но в первую очередь Неджи, что всё им услышанное отныне не является ложью. И никто и никогда не сможет убедить её в обратном.       — Правда.       С неровным дыханием, стискивая Хинату в объятия, он прижимается к ней лбом и облегчённо говорит сквозь улыбку:       — В таком случае можешь поздравить: твой любимый муж завтра официально станет главой клана.