Mind Brand

Целуй меня, как будто бьёшь, пока губы мои кровоточить не начнут. Обнимай меня, пока рёбра мои не треснут и не сломаются. Десятая Предвестница была совсем молодой, но полной амбиций и дерзости, без стеснения и этики прокладывая себе дорогу наверх. Ей не претило ни лицемерие, ни раболепство, когда она была уверена, что унижения окупят себя в будущем. И пусть Капитано, Четвёртый Предвестник, на место которого так зарилась Арлекино, находил её методы сомнительными, он не мог не оценить её силу, ум и... прочее по достоинству. Капитано, пусть и не на бумагах, но быстро обозначил Арлекино своей правой рукой и, что особенно радовало ту, преемницей на четвёртое место в случае чего. Но, как бы это ни било по самолюбию и гордости, провалы бывают у всех, и даже самая сильная птица может камнем свалиться со своих высоченных небес, побеждённая несподручным порывом ветра. — Арлекино. Глубокий голос резонирует в ушах адресата. — Ты провалила эту миссию. Взгляд Арлекино стойкий и жгучий. Руки сцеплены за спиной, и, пожалуй, единственное, что выдавало её нервоз – то, как сильно она сжимает свои предплечья. Кивает, признавая правоту Капитано. — Отлично. Повисшая тишина давит и оглушает. Если Арлекино слышит, как панически стучит её сердце и гонит кровь по венам, то Капитано сосредоточен и внимает своим мыслям. Он лучше всех осознаёт, сколь эффективна и полезна Десятая... но равно этому он знал, каким позором был провал этой миссии – всего лишь сопроводить иностранных дипломатов! И попасть в засаду! Кажется, Капитан вне себя от бессильного гнева больше кого бы то ни было, больше Синьоры и Панталоне, которые страсть как хотели навязать тем выгодные для Снежной условия. — Часть конвоя мертва, часть – ранена... — говорит он медленно, позволяя словам впитаться в Арлекино и давая ей прочувствовать всю горечь их незавидного положения. Капитан неторопливо подходит к Слуге, глядя на неё сверху вниз, которая сохраняет на лице стоическую маску, слушая его слова. С тяжёлым вздохом Капитано приподнимает голову Арлекино за подбородок. Он какое-то время созерцает её лицо: выражение, которое ясно говорит, как ей не по нраву эта ситуация – глаза, в которых ни тени страха. Это почти нагло. — Знаешь, каков нанесённый тобой ущерб? — Капитан слегка наклоняет её голову для нового угла обозрения. — Да. — ровно отвечает Арлекино, не удивлённая, не смущённая телодвижением Капитана. Он часто касался её, сохраняя при этом некие рамки приличия. Глаза Капитано скользят по её лицу, будто что-то ища. Затем он говорит: — Ты провалила миссию не последней важности. Ты угробила более половины конвоя. — голос Капитана с нажимом произносит, и тут слышится не формальная досада от факта неудачи, а искреннее разочарование: — Ты подвела меня. — глаза, обычно не выражающие высоких эмоций, теперь светятся едва ли не болью. Разочарован тем, что его любимица так его подвела... Арлекино хмурится от его слов: никогда за всё время её службы Капитан не говорил ей ничего подобного. Было, выражаясь фонтейнски-прилично, неприятно – будто выброшенный и забытый щенок, который, впрочем, сейчас не показывает своей уязвлённости. Пасмурное выражение её лица – всё, что Капитану нужно знать о том, сколь сильно это подействовало на Арлекино. – Ты, из всех людей... Он вновь хватает подбородок Слуги, точно стремясь отыскать в её лице намёк на то, что он не прав и миссия, как и всегда было под началом Арлекино, прошла успешно и без потерь – не отыскивает. Капитан наклоняется ближе, его лицо в нескольких жалких дюймах... — Ты единственная никогда меня не подводила. До сих пор. — безрадостно и беззлорадно хмыкает он. Лицо Арлекино приобритает ещё более жалкий оттенок, чем доныне: абсолютная уверенность в собственной уникальности превращается в труху. Хватка Капитана на подбородке усиливается, а глаза сужаются, впиваясь в страдальческую мину на чужом лице. Обычно стойкая, задиристая, уверенная, сейчас его любимица выглядит... как побитый щенок. — Перестань выглядеть так жалко. — выдавливает Капитано, и его тон странно-резче, чем обычно. Взяв себя в руки, Арлекино поспешно возвращает себе лицо, не желая ещё больше позориться перед Четвёртым. Он отпускает её подбородок, выпрямляется и вздыхает. Капитано просто уставился на Слугу, его разочарование растёт с каждой секундой, как только он видит её. Он прекрасно осведомдён, что Арлекино намного выше этого, но даже просто видеть эту ничтожность... Он в бешенстве. — Ты... Ты подвела меня. — снова говорит он, его голос тише, но всё ещё резок. Ему не престало кричать на неё... но он так зол... — Я понимаю. — Арлекино хотела сказать это спокойно, но получается обиженный скулёж. Капитано часто моргает, услышав ответ. Он звучит так... грустно, что Капитану требуется вся его выдержка, чтобы не прикрикнуть на Арлекино. Он делает глубокий вдох. — Ты понимаешь, насколько плоха эта ситуация? — ровно вопрошает он, на сей раз положа руки Слуге на плечи. — Она отвратительна. — с грустью соглашается она. Горячие ладони на плечах ни разу не беспокоят. Он видит, что Арлекино чувствует себя ужасно, и он также понимает, насколько всё было хуже, чем отвратительно. Капитано нежно сжимает её плечи, пытаясь донести свои слова. — Часть моих людей мертва, — хват крепнет. — остальные ранены. Из-за твоего провала. — Ах, так Вы думаете, налажала только я? — Слуга с претензией повышает голос, уловив возможность попререкаться и хоть как-то себя защитить. — А что насчёт гидов, которые клялись, что путь безопасен и невозможен для сражений? Их Вы раскулачить не хотите? Лицо Капитано мрачнеет от повышенного, непривычного со стороны Арлекино тона. Он медленно унимает раздражение, процеживая: — Гиды проделали ужасную работу. Но ты та, кто отвечала за эту миссию. Слуга, ты провалилась. — с нажимом произнёс он, сжимая женские плечи почти до боли. — Я должна была предсказать, что они облажаются, или таки довериться людям, которые до этого исполняли свою работу вменяемо? — маскируя за этим уязвлённость, с претензией вопрошает Слуга. Судя по тому, с каким свистом Капитар втягивает воздух, злости в нём предостаточно. — Твоя работа — контролировать всю ситуацию, а не просто доверять нескольким идиотам! Тебе не стоило даже соглашаться приводить туда дипломатов, если ты не была уверена! Он отпускает её плечи – вернее, едва ли не отталкивает от себя. Чёрт знает, что его раздражает больше: ответы Арлекино, такие логичные и убийственно-дурацкие одновременно, или то, что она довела ситуацию до почти что криков. В гневе подходит к столу, сжимая его край до беления костяшек под перчатками. — В том-то, чёрт возьми, и дело, что я была уверена в людях, которые до того исполняли свою работу хорошо! У меня не было резона в них сомневаться. Капитано едва ли может поверить в то, что слышит. Наглость Слуги медленно, но верно доводит его до белого каления. — Тебе не стоило доверять им так легко. Тебе стоило подумать о рисках. Что, если они были эффективны в прошлом, это значит, что они всегда будут такими? — Капитан складывает руки на груди, смотрит на Арлекино, и в каждом движении его сквозит праведная ярость. — Составлять маршруты – не моя зона ответственности. Я доверила эту работу тем, у кого это – прямая обязанность. — голос Слуги клокочет от осевшей в горле ярости. Вот теперь кричит и Капитано. — Ты не понимаешь? Ты отвечаешь за всё! Тебе следовало держать глаза открытыми – ожидать, что произойдет что-то неладное. Ты слишком полагалась на своих подчинённых. Капитано никогда не был большим любителем кричать, и редкими считались те моменты, где он повышал голос в принципе. Но гнев владеет им – гнев на Арлекино за то, что подвела его, за то, что стала причиной смерти половины его самых доверенных солдат, за то, что потерпела неудачу как любимица... — В таком случае Вы тоже слишком на меня полагались! — выплёвывает Слуга. — Если смотреть с этой стороны, то виноваты вообще Вы! — никогда бы Арлекино и идея в голову не пришла, что когда-то она и её Капитан будут на повышенных тонах прояснять ситуацию – но вот они здесь, кричат и обвиняют друг друга во всех смертных грехах. Капитан несдержанно хлопает по столу, и Слуга подскакивает от резкости. — Не смей даже пытаться обвинить меня в своей лаже. — по словам процеживает Капитано, балансируя на грани, чтобы повысить голос в тон Арлекино. — Командовала моими людьми ты, и следить за ними и за тем, чтобы всё прошло гладко, тоже было твоей ответственностью. — Ежели люди Ваши, то с какой радости я должна следить за ними?! — язвительно вопрошает Арлекино. Чистейшее раздражение из-за непрекращающихся потугов Арлекино оправдать свой провал находит свой выход в резком сближении, что Слуга может даже почувствовать на своём лице, как тяжело от гнева дышит Капитано и как глубоко он вбирает воздух. — Ты не понимаешь? Ты главная, твой долг – следить, чтобы эти идиоты не облажались! — Что ж Вы набираете в свои ряды нерадивых идиотов, которым ничего нельзя доверить? — противным тоном шипит Слуга, разводя руками широким жестом. Он близко... — Я и подумать не смел, что нерадивыми идиотами окажутся мои доверенные и элитнейшие люди! — его злой, колючий взгляд с гневным снисхождением окидывает Арлекино. — Но даже они не смогли сравняться с уровнем твоей некомпетентности, браво тебе! — с напускной и вовсе не радостной весёлостью восклицает Капитан. — Некомпетентностью?! — с нажимом свистящим шёпотом вопрошает Слуга. — Вы называете единичный и последний провал абсолютной некомпетентностью?! У Капитана, кажется, уже дёргается глаз. Он подходит так близко, что Арлекино чувствует тёплое дыхание на своих мертвенно-холодных щеках... — Этот "единичный" провал привёл к смерти моих людей и полному провалу! И его даже хватило, чтобы я начал сомневаться в твоих способностях! Капитан говорит сквозь стиснутые зубы, сжимая и разжимая кулаки. Он так зол, что даже не заметил, как близко подошёл к Арлекино... И пока он не спешит отходить. Она же громко и глубоко дышит, пытаясь привести себя в успокоение и не сорваться на откровенный мат. — Вы так говорите, будто я первый человек в Тейвате, кто облажался подобным образом. — она возмущённо складывает руки на груди, испепеляя Капитано взором исподлобья. — Сказитель по первости лажал ещё хуже. — фыркает она. — Не сравнивай себя с этим хамом-полемистом: процент провала его миссий намного выше, чем твой! — Капитан кривит лицо в презрении от упоминания Скарамуша, вздрагивая. Капитано приближается, теперь уже так близко, что чувствует едва различимый морозец, исходящий от женского тела. Гнев так очевиден в его глазах... Но не только он, и не только очевиден. — Это так мило, что Вы решили меня похвалить. — гневный говор сочится неприкрытым сарказмом, которым Арлекино маскирует свою озадаченность таким близким расположением их тел... Капитан уже хочет одёрнуть Слугу с её тоном, но внезапно осознаёт, насколько близко они друг к другу... Однако гнева Капитано, который трансформировался в раздражение, достаточно, чтобы не обращать внимания на такие условности, как почти интимная близость. — Следи за своим тоном, Слуга. — тихо и низко процеживает Капитано. Арлекино зло фыркает, и не собираясь смягчать тона, но понимая, что по-хорошему ей уже должны были дать хорошую оплеуху за такое фривольное общение со старшими по званию. Более того, сам Капитан одним чудом держится от соблазнительной мысли перекинуть хабалку через колени и вбить ей уважение парой сильных шлепков – почти что оплеуха, но чуть более профилактически-унизительная и... приятная. Для него, естественно. — Ты становишься ужасно самоуверенной для той, кто должна ползать у моих ног, умоляя о прощении. — глубоко выдыхает Капитан. — За всё время Вашего шефства надо мной Вы должны были заметить, что я ни перед кем не пресмыкаюсь без причины. Даже перед Вами. Желание Капитана взять и отхлестать Арлекино по заднице как сидорову козу для напоминания, кто, чёрт возьми, довлеет над ней, едва ли не берёт верх, но он быстрее берёт себя в руки, делает глубокий и медленный вдох, прикрывает глаза... Продолжает тихим, холодным тоном, вперя пронзительный взгляд в Арлекино: — И эта твоя обычная уверенность заставляет меня думать, не был ли я слишком снисходителен к тебе... — Я и перед Доктором не лебезила, а от него сильной доброты и не жди. — Арлекино позволяет себе скривить губы в подобии улыбки, вероятно, надеясь сгладить углы разговора... Но Капитан видит эту улыбку немного в ином свете — холодная, насмешливая улыбка. Это только подтверждает подозрения, что он баловал её все эти годы. Капитано так отчаянно хотет стереть эту улыбку с нахального лица, заставить Слугу унижаться, прося прощения... — Да ну? Так ты сравниваешь меня с Илем? — вопрошает он, снова схватив её за подбородок — как и прежде. — Не сравниваю – просто говорю, что человек я принципиальный. — говорит она, пожимая плечами. — Наслышаны о таких: "Служить бы рады – да прислуживаться тошно!" им, видите-ли. — нехорошо посмеивается Капитан. — Да, ты принципиальная. И ригидная, и грубая, и высокомерная, и блядски самоуверенная. — Бросьте, Вы меня смущаете. — Слуга прикрывает глаза и отворачивается, как бы и вправду смущённая такой вот "лестью". Капитан глубоко дышит, его глаза сужаются до синих щёлок. Сильнее сжав подбородок Арлекино, он приближает её лицо к себе.... и как бы зол Капитан ни был, он не может проигнорировать, сколь очаровательно выглядит она прямо сейчас. И сколь она близко. — Ты можешь приберечь свои умные комментарии и саркастичные ответы для кого-нибудь другого: ибо я сейчас хочу слышать лишь твои извинения. — с расстановкой, едва ли не по слогам, процеживает Капитано тихо. — Разве же скажутся мои извинения на провале миссии? — выгибая брови домиком, умильно вопрошает Арлекино, сожалеюще вздыхая. — О, не скажутся, разумеется, — опасно-ласково проговаривает Капитан. — однако с ними у тебя есть неплохой шанс смягчить своё наказание. — Вы надумали смягчить мне наказание? — повторяет Слуга, будто и не веря. Следом растекается по лицу изящными бордовыми губами в улыбке, как мыслиями по древу. — Вы так добры ко мне... — очень уж силится выдавить из себя искренность, да только по свисту, с коим она это шепчет, можно понять, через какую силу она его благодарит – а ведь и вправду благодарит. Капитан хмыкает, наслаждаясь её пассивной, вечно сдерживаемой агрессией. И не сложно ли ей жить, постоянно ненавидя его и желая разорвать ему лицо? Ба-а, протянул бы Капитано наедине с собой, сколько же в ней лицемерия и презрения... И как же ей подходит быть униженной им. — Может, и надумал... — едва ли не мурчит Капитан, которому ситуация приносит всё больше и больше блаженства. — Но прежде, милая, ответь-ка мне на вопрос: как ты считаешь, кто виноват в провале: ты или кретины, которыми ты управляла? — томный шёпот опаляет ухо Арлекино, мурашками пронося его вопрос до самого мозга. Слуга игнорирует все ощущения, что в ней вызывает этот тон, это прозвище, этот жар – что в ней вызывает он. — Я сделала всё, чтобы минимизировать потери. — высокомерно дёрнув головой, отрезает Слуга. С презрением добавляет: — Кто вообще занимался боевой подготовкой этих криворуких невежд? Капитан спокоен – как всегда, когда в мыслях у него происходит ультранасилие над безбожно бараноподобным собеседником. — Правильный ответ, милая, – ты. — вкрадчиво шепчет Капитано. — И просто помни, что ты не в том положении, чтобы плохо отзываться о моих солдатах... — произносится с нажимом. — Ну да: о мёртвых либо хорошо, либо ничего – молчу. — высочайшая степень язвительности Арлекино продиктована далеко не простым раздражением на обвинения. Это и язвительностью трудно назвать – одна из форм ненависти, коею подлая натура не может принять и деформирует под изворотливую и лживую себя, превращая некогда честное и тёмное чувство в ущербное нечто, прозванное людьми пассивной агрессией. Даже жалко как-то Капитану смотреть на это и понимать, что такое хорошее, сильное чувство адресовано Слугой к нему – расточительство, не иначе. — Будь аккуратна с тем, что и как ты говоришь, милая. Говоришь мне, милая. — Я говорю то, что считаю нужным. — со вкусом процеживает Арлекино. — И мне не важно, с кем я разговариваю. Капитано с умилением смотрит на Слугу. Умиление – даже намёк на благодарность – за то, что теперь ему не придётся стеснять себя формальностью и он сможет донесли несколько простых истин до Арлекино на одном понятном ей языке – языке насилия. Ладонь резко опускается с подбородка на воротник, и Капитан с силой швыряет Слугу в стену, с любовью к этому делу услышав стук скелета о твердыню поверхности и грязный мат Арлекино. — Милая, женщина красива тогда, когда её рот закрыт. Достаточно на данный момент твоих умных комментариев. — Вы назвали умным комментарием мат. — фыркает Слуга, никак, кажется, не успокаиваясь. — Ещё одно умное слово – и твоё милое, как у бляди, личико будет украшено пощёчиной. — без должной доли серьёзности угрожает Капитан. — Кэп, а Вы в свой первый раз такой же бравадой с девушкой общались? В застывшем от напряжения воздухе звук удара по "милому, как у бляди, личику" звучит особенно вкусно. Дезориентированная Слуга могла легко грохнуться на пол, если бы за ворот её не держал Капитан с какой-то извращённой заботой. — Ты замечательно осведомлена, как меня разозлить, умная засранка. — эти слова из уст Капитана звучат, пожалуй, почти как комплимент – если пытаться узреть в них искренность. — Да, умная. И красивая, как считаете? На лице Капитана расплывается озорная улыбка: ему пришла идея. Весьма и весьма забавная. — О, ты очень красивая. — тягуче посмеивается он, быстро оглядывая фигурку Слуги с ног до головы и снова созерцая лицо, увенченное краснотой удара. — Я и умная, и красивая – Капитан, даже как-то борщите с комплиментами! — смеётся Арлекино сквозь заметную боль в челюсти и едва сдерживаясь, чтобы не харкнуть кровью на ковёр. — О, ты не только умная и красивая. — воркочет Капитано. — Ты упрямая, высокомерная, болтливая хабалка. Я мог бы продолжать и продолжать... — с некоей степенью мечтательности оканчивает Капитан. — И скромная, Вы хотите добавить? — Слуга всё-таки честно – впервые в жизни – морщится от дискомфорта во рту. — Я сплюну кровь на ковёр? Неслабо ударили так-то... — жеманно и с укором качает головкой она. Капитан невидно закатывает глаза на эту крохотную девичью жалобу. — О, скромность – самое видное твоё качество. И да, можешь сплюнуть... Капитано упивается своим милосердием, видя, как Слуга без промедления отворачивается и сплёвывает кровавую слюну, моращась от осевшего на языке металлического привкуса. — Как много крови... — с улыбкой комментирует Капитан, подметив окровавленные уголки пересохших женских губ. — ...для твоего-то хорошенького ротика... — он с далеко не учёно-бесстрастным интересом смотрит, как Слуга отплёвывает кровь и кашляет, нехорошо заводясь от такой картинки. — Я себе щёку, кажется, рассекла зубом. — с присущей ей излишней драматизацией ноет Слуга. Капитан посмеивается, качая головой. Слуга даже жалости сейчас не заслуживает – о каком сострадании или доброте идёт речь? — М, да ну? — с притворной лаской надувает губы Капитано. — Может, я взгляну внимательнее на это? Арлекино с азартом раскрывает губы, для пущего эффекта высунув язык. — О, милая, раз ты так жаждешь... Капитано с лёгкой ухмылкой подходит к Слуге столь близко, что ей становится трудно дышать от давления на грудную клетку. Арлекино не успевает ни вздохнуть, ни понять что-либо, как Капитан жёстко прибивается к её губам, тут же подминая их и забирая весь контроль. Опомнившаяся Слуга с охотой отвечает на звериную ласку, искусывая чужие мягкие губы, силясь забрать себе хотя бы толику господства в ситуации, но сжатая предупредительно рука на тонкой шее лучше всяких слов говорит, кто тут хозяин. Арлекино не отказывает себе в шальной затее – мстительно прикусывает язык Капитана, который тот ввёл ей в рот. Шипит от жгучего удара по бедру. — Продолжай в том же духе, и ты на своей хорошенькой заднице ещё неделю усидеть не сможешь. — тихо предупреждает Слугу на ухо, оттягивая за волосы назад. Твёрдой рукой тот вновь перебегает на шейку, с новым азартом придушивая. Арлекино пьяняще улыбается, обещая подумать над его предложением. Лёгкое удушье усиливает эйфорию от свершённой мести за своё личико. Капитан довольно цокает, желая прямо сейчас хорошенько отшлёпать Слугу... но мысль приходящая ещё паче соблазнительна. — Будь хорошей девочкой и минутку постой спокойно... Убрав руку с женского бедра, Капитан лезет в карман. Достаёт, и Слуга пытливо рассматривает нечто между его пальцами. — Открой рот. — отрывисто приказывает он. — Это конфетка? — хихикает Арлекино, широко раскрывая губы и пошло высовывая язык. Капитан мрачно ухмыляется на послушание Слуги. Он точно знает, что делать с её ртом... — Не совсем... Но гарантирую, тебе понравится. Надавив на нижнюю челюсть и раскрыв губы сильнее, Капитано засовывает предмет внутрь и проталкивает вглубь наглого рта. Арлекино морщится, на пробу старается выплюнуть импровизированный кляп – не из искреннего протеста, а просто ради того, чтобы вновь побесить Капитана. А тот, будто и не заметив сопротивления, проталкивает вещь дальше – улыбка на лице становится шире. — Тс-с, тс-с... И не старайся вынуть. Оставь пока себе... — и не пытаясь скрыть сарказм, тихонько воркочет Капитан. Средний и указательный пальцы методично и наспешливо скользят дальше вглубь рта, надавливая на язык и полностью упраздняя способность Арлекино членораздельно разговаривать. — Хм... не думал, что заткнутый мною рот тебе будет настолько к лицу... Будем практиковать это чаще. ...и даже будучи связанной по губам и языку Арлекино умудряется выговорить нечто грубое и оскорбительное. Капитан без малого восхищён подобным рвением продолжать говорить. — О, маленькая тварь пытается мне что-то сказать? Постарайся говорить громче, если хочешь, чтобы я что-то услышал. — хохочет он, демонстративно прикладывая одну ладонь к уху, а второй – прижимая язык к нижнему нёбу ещё сильнее. Арлекино гневится на нелицеприятное прозвище, и что-то из её потока ругани таки доходит до Капитана — с трудом разбирает послание в пешее эротическое и не может не посмеяться над этим. Цокает языком. — Тц-ой, не злись, красотка. Твой рот в кои-то веки чем-то набит – ты меня благодарить должна, что я заткнул тебя хоть раз... — с лёгкой несерьёзной хмуростью тянет он. На этот раз его пальцы гладят начало нёба дальше, едва ли не забираясь в горло – Слуга хватает Капитана за пясть и в знак капитуляции нервно похлопывает по стене. — С тебя хватит, да? Снисходительно выдохнув с некоей грустью, что веселье окончено, Капитан неторопливо вытаскивает пальцы и кляп, а Арлекино не теряет ни секунды и гнётся пополам, сухо и громко откашливаясь – вороны даже гаркают поприятнее... Утирая рот от капелек слюны и жадно глотая им воздух, Слуга нарочно не обращает внимания на Капитано, который с умилением взирает на плоды своих желаний. В насмешке тянет руку и ласково гладит её по голове, воркованием приговаривая: — Полегче, полегче... Дай себе время... — Шли... бы вы нахуй... — едва ли разборчиво сквозь приступы кашля рявкает Слуга, не уклоняясь от руки, гладящей со снисхождением, будто непослушного и слабого, но безмерно очаровательного в своей борзости щенка. Капитано заливисто хохочет, притворно-обидчиво надув мягкие губы. Насмешливо тянет: — Ох, ну моя ты умница... Я думал, что уже позаботился о твоём остроумии... Арлекино внезапно склабится, и кровь из обычно разбитых губ, пожалуй, на ней краше помады, рассуждает Капитан. Не успевает он опомниться, как его мягкие губы оказываются в кратковременной власти Слуги, жёстко и сурово подминающей их под себя. С удовольствие переняв правила игры, Капитан отвечает на её приглашение к устной дуэли, вгрызаясь в женские губы и искусывая их, пока руки с неистовством тянут волосы. Сцепившись подобно двум шипящим змеям, они в унисон – хотя, впрочем, мысли и не думали согласовывать одна с другим, – решают, что пора бы отпустить все формальности и забыться... Арлекино даже не морщится от боли – по правде, её даже блаженно подбрасывает от агрессии Капитано, и она спокойно и даже с благодарностью принимает его честность. Однако же она не остаёт от него в уровне искренности, и полосует открытую шею ногтями, собирая под ними частички его кожи. Хаотичными и несколько пьяными движениями они отрываются от стены, находу раздеваясь и продолжая терзать одна друга. Терзают, дерут, кусают и царапают одна другого, пытаясь то ли извести и убить, то ли раздеть и трахнуть – со стороны двояко. Они представляют собой клубок концентрированных агрессии и вожделения, приправленной ненавистью. Мужчина в одно движение швыряет Арлекино на пол, тут же упав рядом, и маленькая война продолжается, перевешивая в сторону Капитано. Слуга отвечает с не меньшей яростью, желая подмять под себя противника и оседлать его. Где-то напухают укусы, набирают цвет засосы, кровятся губы, покрываются коркой крови царапины... Окончательно обнажившись, Капитан ликующе сжимает женские запястья едва ли не до хруста, и озлобленный взгляд только подтверждает его безоговорочную победу в этой битве. Он жёстко разводит бёдра Слуги в стороны, наслаждаясь картиной принудительной открытости – та только делает вид, что против, чтобы лишний раз оповестить мужчину о своей ненависти. А тот всё-таки жалится над ней и отпускает запястья, на которых зреют синяки – вместо этого окольцовывает искусанную им же шею, прижав её к полу и лишая кислорода ровно настолько, чтобы в женщине не осталось сомнений, что доминирует ныне он, как и предусмотрено природой. Хриплый протяжный стон вырывается из пережатого горла, когда мужчина, потворствуя своему желанию наказать Арлекино, маленькую зазнавшуюся дрянь, резко толкает бёдрами, вколотив в жёсткий пол женщину. Та скребёт ногтями по его плечам в полную силу, едва ли не до мяса разрывая кожу, проходясь по выбирающим рёбрам и ключицам и с особым удовольствием впиваясь в спину. Капитан ощущает грубое давление женской ступни на поясницу, призывающей быть жёстче и трахать глубже. Его несколько умиляет злая безмолвная просьба, несмотря на творящеесе между ними безудержное насилие и откровенную жестокость. Злобно усмехнувшись, Арлекино давит ногой на чужую талию, с силой приложив его об пол боком и оседлав. Продолжая двигаться в совершенно разном, хаотичном и несогласованном темпе, они рычат наподобие диких случённых зверей, до синяков хватая кожу, с силой оттягивая и притягивая за волосы, упивались мелким струйкам крови, слизывая их с тела, как самый сладкий нектар из рук богини. Женщина пробует языком кровь из разбитого носа: Капитан постарался, приложив наглой мордой о пол, когда поворачивал спиной к себе. Сзади берёт особенно хорошо, сдирая с запёкшихся шрамов струпья и заставляя кровь литься вновь, размазывая её по бледному телу. Намотавши на кулак волосы, оттягивает и заставляет смотреть себе в самодовольные глаза, снисходительно комментируя женскую слабость – параллельно ягодицы жгут его удары, и фоном раздаётся ругань и проклятия, приправленные более честными стонами и хрипами. Скрутив запястья до острой боли, мужчина заставляет её выпрямить спину – принимается с остервенением осыпать плечи жгучими поцелуями, неразличимыми от укусов изголодавшегося по теплу самки зверя. Практически обездвиженная, Арлекино может бить только словесно. Однако с хриплым смешком двигает плечом, кажется, разбив ему губу. Сжав тонкую шею, – которую, бесхритростно, хочется свернуть временами, – мужчина поворачивает её лицо к себе, со злой усмешкой лицезрея нос с запёкшейся смазанной кровью. Арлекино с готовностью вгрызается в чужую кровящуюся губу, терзая её зубами, с наслаждаением ощущая удушье от его невежливой ладони на глотке. Спёртый душный воздух разрывает лёгкие, но никого это не трогает – и они снова меняют позицию. Хотя, вернее будет сказать, кое-как отрываются одна от другого в бешеной случке и, не вынося отсутствия взаимного жара и трения, заново случаются. Жар подминает женское тело под себя: обычно бледная и холодная, та пышит жаром и вся покраснела в брачной лихорадке. Даже если это будет окрещено болезнью, то они будут вовсе не возражать, лишь бы с новым жаром терзать и трахать друг друга, плевав на мораль и приличия. Теперь женщина упирается мокрым лбом в холодную стену, скользит по ней – скольжению способствует кровь из свеже-рассечённого лба: мужчина постарался. Ноет живот от немилосердного пинка под рёбра, но это, казалось, только усиливает потребность мужчины в ней, как можно глубже, жёстче, грязнее. Ни одним адекватным языком не изъяснить, где заканчивается сильная страсть и начинается насилие. — Не устраивайся слишком комфортно, больная сука. — пыхтит Капитано, снова беря сзади. Волосы женщины намотаны вновь на кулак, но пара прядей слиплается от крови чужой: тот хохмы ради снова засунул в чужой рот два пальца, в шутку приказав посвистеть. Откуда же он знал, что Слуга, сука ошалелая, с силой сомкнёт челюсть и прокусит грубую кожу? Однако мужчина вовсе не возражал этому, а только ласково хлестанул раненой рукою по бледной щеке, окропив её своей кровью. "Как я, отмеченой походишь". — раздаётся хриплая усмешка откуда-то... — Сами... идите нахер... — не в силах сложить ладной мысли хрипло рычит Арлекино, подложив под лоб свою горячую ладонь со сбитыми в кровь костяшками, чтобы не получить сотрясение мозга от дикой силы, с какой её въёбывают в стену. Женщина силой вырывается из крепкого хвата и поворачивается, ныне смотря в его наглые, едва ли не почерневшие глаза. Плюнуть бы ему в рожу, да у неё заместо слюны во рту – кровь одна. И Слуга сплёвывает, попадая метко в глаз. Злорадно скалится, царапая задницу о шероховатый пол. Капитан гневно жмурит подбитый глаз, безмолвно обещая страшную кару. Но пока он притягивает к разбитым губам истёрзанные, разодранные колени женщины, приникает к ним и принимается драть их по новой, срывая запёкшуюся кровь, омертвевшие куски кожи отрывая зубами – и всё не отрывая взгляд от таких же помутневших зенков. Его похотливый взгляд мельком пробегает по потрёпанному им холсту соблазнительного телу, довольствуясь методикой воспитания: руки от запястий до плеч окольцованы синяками от крепкого хвата; шея вся истёрзанная, в укусах и засосах; на прессе зреет синяк от пинка; нос вновь кровится от чрезмерного напряжения с её стороны; с рассечённого лба кровь давно засохла, покрывшись неприятной коркой; женский взгляд полон гнева, ненависти и вожделения; губа азартно облизывается прикушенным языком. Капитан не отказывает себе в удовольствии припасть такими же разбитыми губами к шее, на коей нет живого места, заново и с пущей жестокостью проходясь по ранам, оставляя кровывай след, ненамеренно царапая щетиной. — Блять... Вы специально не брились?.. — злобно шипит Слуга, чувствуя, как раздражение из шеи идёт вниз, заставляя мышцы сжиматься. В унисон застонали: никто ещё не кончал. — Наверное, я был чем-то занят... — двусмысленно хмыкает мужчина. — Меня в фантазиях трахали? — гаркающее посмеивание срывается в хриплый довольный стон. Ответом служит сиплый смех сзади: он тоже голосок надорвал. — Желания материальны, я смотрю... — бездыханно пыхтит Капитан, желая растратить дыхание с пользой – издеваясь над женщиной, то есть. Короткие острые ногти, под коими скопилась засохшая кровь, немилосердно хватаются за крепкие женские бёдра, вновь и вновь притягивая к себе, вторя издевательствам и сорванным стонам со стороны женщины. Он не может не впечатлиться: у неё, должно быть, уже сильно болит горло, и всё же она продолжает шуметь и бесить его комментариями и подтруниваниями. Мужчина находит странное очарование в дерзких речах, а женские страсть и гнев ныне для него похуже наркотика. Глубокое неровное дыхание опаляет шею Слуги, его язык прослеживает контур ярёмной вены, пока грубая щетина царапает чувствительную кожу. Все его слова сводятся к низкому утробному рычанию. Колени стираются в мясо на грубом полу. Воздух густ и тяжёл от запаха пота и крови, его наводняют звуки тяжкого дыхания и гортанных стонов. Женщина вслепую ищет опору в стене, до беления сбитых костяшек упираясь в неё, силясь не завалиться вперёд. До уха, заставляя кровь кипеть в жилах, доносится глубокий смешок: — Сложно держаться прямо? Слабая... — Закрой... тесь!.. — срывая голос на стонах, рычит женщина, жмуря взгляд и при открытии глаз находя на полу свою и его чести. Мужчина удовольственно хмыкает, проводя мозолистой рукой по мокрому и окровавленному схваткой телу, ведёт ногтями и утыкается в трапециевидную мышцу носом, улавливая возбуждающий запах пота и крови на её коже. Глубоко вдыхает, старается запомнить, запечатать в своих лёгких. *** Он и она наслаждаются жаром одна другого; сорванными хрипами и гортанными стонами; хлопками мокрых тел друг о друга, вновь и вновь воссоединяющихся; тем, как они ладно подходят друг другу слаженными, идеально подогнанными механизмами, будто прочные часы – камень к камню, зубчик к зубчику, и как итог – полное тик-так. Он и она наслаждаются этим. Не друг другом. Смотря и понимая, можно заключить: их нет. Есть он и она, отдельные люди, питающие друг к другу честное и приятное чувство, коие по долгу службы долго подавляли. Нет ничего общего, их – его и её одновременно, не более. *** Неспособные на глубокие чувства, но способные на глубокие толчки, он и она очень ярко демонстрировали свою ненависть друг другу. Никчёмные в химии, но преуспевающие в физике, он и она доставляли друг другу плотское наслаждение. Мерзость вызывают мысли о нежных прикосновениях, мягких словах, признаниях в любви. Нет, эта связь – связь, скреплённая чем-то гораздо глубже и сильнее любви. Нет сильнее союзников и смертоноснее противников чем те, что скреплены ненавистью – древним, сильным чувством, которому покровительствует всё в этом мире. "Случены ненавистью – случены всем миром", — звучат противоречия словам Матушке-Царицы в головах её детей. *** Ему и ей хочется рвать друг друга на части, до мозолей трахать и до синяков трогать, размазывать кровь из новорождённых ранок, в мясо сбивать колени на полу, вдалбливая своё тело в чужое. Хочется просто уничтожить и себя, и её; и себя, и его – по высокомерию сначала себя, конечно, он и она не посмеют поставить другого выше себя: это противоречит природе обоих, природе, которую сложно заглушить, но возможно – в присутствии друг друга это становится невыполнимой затеей – и всё животное начало вырывается наружу. С горечью в сердце, влажным огнём в глазах и солёным металлом во рту хочется этого. Уж точно не любить. Ни он, ни она для такого пресловутого, тривиального, мерзкого и отгоняемого не созданы. Он и она, потерявшие себя, свои имена и личности в безумии и собственных желаний – лишь двое из миллиардов таких же сломанных существ. "Берут и берут, никогда не отдавая взамен, никогда не любя", — скорбит Матушка-Царица, не ощущая в их соитии ничего, что можно назвать любовью. Даже если их отпиздить, они всё равно не поймут, за что: Они просто следуют инстинктам: животные.