-

хелейна — взорванная септа. хелейна — разрушенное осиное гнездо. хелейна в дверях покоев эйгона стоит и пальцы свои мнёт, стирая их до белых, гладких костей, оставляя их по-мокрому голыми. с эйгона снимают панцирь, обнажая нежную, скользкую плоть его. эйгон остаётся таким же голым, с мягким, склизким улитки телом, и смердит от него гарью, обугленной плотью, пеклом — одним из семи. хелейна того почти не видит, только слышит, как доспех отрывает за собой плоть, как шумят инструментами мейстеры, как шуршат меж собой молчаливые сёстры — как эйгон, едва дыша, от боли хрипит. хелейна видит эймонда, но эймонд не видит её. эймонд смотрит лишь на брата, на огарок свечной с фитилём выжженным. эймонд смотрит лишь на ложе короля. мать хелейну замечает. она руки ото рта отнимает и спешит к ней — поймать, ухватить, утешить. хелейне теперь быть вместо неё, рядом с мужем на грани, рядом с мужем лишь наполовину, рядом с мужем — самым тяжким грузом своим. хелейна мать принимает и на эймонда глядит — затравленно, странно. эймонд глаз её не чувствует, а эйгон под единственным взглядом его измученно и болезненно хрипит. хелейна мать от себя отстраняет и ближе к постели идёт, и глаз с чёрно-красного эйгона не сводит, пока мейстеры перед взором её мельтешат. хелейна не дышит, но не из-за страшного смрада. хелейна руки у чрева своего смыкает и смотрит на рябь на мужнином лице, сама при том кругами на воде отражаясь. вместо лица у эйгона — сплав серебра волос с кровавой коркой. вместо тела — зияющий, кровоточащий разлом. грудь его едва поднимается, но сам весь не перестаёт дрожать от (не)переносимых мук. больше нет в нём красоты таргариенов, больше нет в нём их валирийских богов, и сатин из кожи, мирийское кружево стало драконьей шкурой, старой, в рубцах и ожогах от прошлых битв. — кто-то должен править в его отсутствие, — говорит эймонд и вокруг всё застывает от его холода, от его чужеродности, от его черноты. хелейна, в лице измявшись и дёрнувшись, глаза на эймонда поднимает. эймонд на неё пристально, неотрывно смотрит, словно вскрыть пытается хитрого в панцире жука. — я королева, — говорит хелейна, напоминает хелейна и на молчаливых сестёр после эймонда глядит. королева ли, раз за трон этот всё ещё льётся кровь? королева ли, раз ни над чем не властна? королева ли, раз муж её, быть может, умрёт? — мы созовём малый совет, — обещает эймонд, корону сестры всерьёз не приняв. и он уходит, оставляя в покоях брата смерть, оставляя брата воле богов — старых, новых, живых и мёртвых, древних, валирийских, и здешних, совсем уж беспомощных. эймонд уходит и не видит глаз сестры своей, которая, голову выше подняв, только и может, что его пожалеть. *** эйгон тонет в плавком мареве. эйгону всё время жарко. у эйгона кожа лоскутами сходит, оставляя после себя скользкое мокрое мясо. эйгон — забытый в печи окорок. эйгон — распятый на знамени болтонов человек. эйгону тяжело спать. эйгону тяжело не-. у эйгона сны толстые, мрачные, неподъёмные, его непрестанно душащие. эйгону не легче и там. молоко маковое внутри него сворачивается и киснет, хлопьями оседая где-то на дне. эйгону жжёт почти всё, даже воздух ласковый и тот приносит боль. эйгон из сна не вылезает. эйгон остаётся там и задыхается от чада. эйгон видит и не видит лиц, они пляшут перед ним языками пламени, они говорят с ним костровым треском. эйгон — в неподвижном забытье, и даже кошмары дёрнуться ему не дают. эйгон в коротких проблесках разума жалобно зовёт мать, но та его не слышит, и эйгон вновь остаётся один, вновь падает и больше не поднимается, навсегда под землю чёрную уходя. эйгон не знает, когда сны его чадные стали сверчками стрекотать. лица и вопли никуда из марева не пропали, но стрёкот этот заглушил собой всё вокруг, даже псы гончие, голодные и дикие, что драли его зубами своими наточенными каждый возможный миг, кажется, сжалились. стрёкот этот, тихий, приятный, как ласковый рокот солнечного, в какой-то миг заполнил собой совсем всё, и эйгон, в чане кипя, решил за него ухватиться и хоть как-нибудь попытаться спастись. однажды, когда пелена густая с глаз расступилась, истончилась, просела и он смог глаза свои воспалённые, обожжённые открыть, перед ним вдруг выплелось тонкое, белое, кружевное лицо джехейриса и сердце его от глаз детских синих больно в клетку грудную дёрнулось. — джехейрис, — и губы его распались сухими сотами, пустыми ячейками, развалились, как стены старой ископанной ямы. голос, дребезжащий, неровный, на грудную клетку упал и обжёг её больно, как обожгло глаза ему это маленькое, чистое лицо, им самим когда-то созданное. лицо джехейрийса вздрогнуло и исчезло, пропало в тёмно-зелёных, мягких, в перламутре шуршащих крыльях — растаяло, будто и не было его никогда. — нет, — эйгон руку здоровую к миражу протянул, простонал, что есть силы, лишь бы только видение это вернуть, лишь бы только оставить его с собой насовсем. джехейра, за подол материнский прячась, смотрела украдкой на изувеченного отца, и имя брата с уст его больно кольнуло ей маленькое сердечко шёлковое. она теперь навсегда братнина тень, навсегда пустота братнина, навсегда напоминание, что брат когда-то вместе с ней был. глаза её синие, морские и небесные, аккуратно лицо отцовское щупают, чтобы не навредить, пока ладошки сжимают мамин подол, а щека прижимается к маминому тёплому телу. джехейра молча половиной лица на эйгона глядит и тихо дышит, и страшно ей, что глаз она не может отвести. хелейна, дочь сухими пальцами своими потирая, кусает губу внутри, чтобы крик звериный наружу не вырвался. руки её теперь наполовину пусты и сама она по дну едва-едва плещется. хелейна — разбитая крынка, опрокинутый сосуд. хелейна — жуками по жилам изъеденный лист. имя сына жжёт её тавром, её, племенную корову, что не сегодня-завтра угодит на господский стол. и память против неё восстаёт, и жечь начинает порезами шею, и слышит она, как с чавканьем отнимается сыну её голова. хелейна случайно, почти инстинктивно, в плечо джехейре вонзается, но крошка её хватки совсем не чувствует — только и делает, что смотрит на едва дышащего отца. хелейна, терпеть больше не в силах, джехейру на руки берёт и прячет глаза её от близкого уродства. эйгон руку здоровую вверх следом едва тянет, пальцы разжав, ухватить пытаясь то последнее, то чистое, что ещё могло у него быть. джехейра, головку к матери прижимая, смотрит на уплывающего вдаль отца, и аккуратно ладошку ему навстречу тянет. *** эйгон приходит в себя, но хелейны в замке нет. эйгон приходит в себя и на тело его с потолка рушится дикий страх, первобытный, животный, неистребимый. эйгон приходит в себя, а над ним уже нависает брат. хелейна в покои к мужу запоздало входит и застывает, когда эймонд ей навстречу идёт. гвардейцы по бокам её не расступаются, держат в кольце её плотно, как король их когда-то велел. эймонд с местом братниным не посмел с сестры кольца этого снять. хелейна прячет неровный выдох, пальцы на чреве смыкая, кольцами об изъеденные жилы свои шурша. она смотрит на брата, невинно и чисто, и дыханье её пряди выбившиеся волнами бьёт. — боги над нами милостивы, — говорит эймонд, ртом застывшим улыбнуться силясь. он к хелейне ближе подходит и чувствует этот извечный, принадлежащий лишь им, таргариенам, запах драконьих шкур. — ты летала? эйгон в постели в ком сжимается, замирая на выдохе. ему тяжело, он не видит и взглянуть не может, только слышит лишь, как шуршит хелейна крыльями своими, панцирем, закрылками, как лапки её оборванные беспокойно воздух перебирают, собирая вихри вокруг себя. — мне было одиноко, — говорит хелейна и небо в глазах её расстилается, чистое, умытое в солнечных лучах. — держись поближе к гавани, — велит эймонд и венец ему чело высокое давит. он голову чуть склоняет, ладонь сестре на запястье кладёт и губы сухие тонкие висок белый хелейне жгут. хелейна, губы поджав, кивком даёт обещание, кивком принимает подчинение. эймонд, расправившись, братнины покои покидает, и хелейна гвардейцев своих оставляет за дверью стоять. хелейна, рук вниз не опуская, к ложу эйгона медленно идёт. эйгон не хочет сестру видеть. эйгон не хочет, чтоб его видела жена. хелейна у столбика резного замирает и смотрит на эйгона на свету. голова перехвачена повязкой в гное, серебро волос оплавилось по краям, кружево кожи всё спеклось. эйгон тяжело дышит, каждый раз в тело своё принимая калёные иглы, что стрянут и стрянут в нём, и глаза на хелейну не возводит, только держит шар совета малого у своей груди, пока чело его поцелуем эймонда горит. хелейна, вздрогнув, ближе подходит, и эйгон со стоном голову отстраняет, уродство своё выставляя сильней. хелейна, пальцы разжав, рукой взмывает и прохладой дождевой эйгона едва-едва задевает, забирая из пальцев страшно нагревшийся шар. она кладёт его рядом с маленькой клеткой сверчков, головой сама себе мелко кивает и разворачивается прочь. эйгон хочет, чтоб она ушла. эйгон хочет, чтобы она осталась. эйгон представить не может, что видит она сейчас перед собой, прекрасно помня, что видела она когда-то, что держала в своих руках, что гладила пальцами, что целовала когда-то совсем давно. теперь всего этого больше нет и никогда не будет вновь. теперь всего этого больше нет — как и эйгона самого. хелейна постель эйгона медленно огибает и тихо-тихо шуршит, шелестит листьями перекатными, шорохом драконьих крыльев по полу расстилается. хелейна замирает у неповреждённой стороны, пальцы свои у чрева вновь принимаясь обрывать. эйгон боится взглянуть ей в глаза, боится, что увидит в них что-то — боится, что не-. он видит только образ её размытый и платье с похорон джехейриса, а большее охватить не готов. хелейна, платье своё подбирая, на постель аккуратно забирается и с эйгоном рядом опускается, обдавая его драконьим запахом, купальным маслом, сухим льном и мягким, щадящим теплом. она смотрит на него, аккуратно, чтоб не задеть, чтоб приступы боли и мук не усилить, по телу вверх и вниз проходясь. хелейна дышит и запах падшего эйгона не в силах сбить ни одно курение, ни одна лампада. но хелейна совсем не морщится, даже уголком рта не дёргает. — если я к тебе прикоснусь, сможешь ли ты это вынести? — раскрывает губы хелейна и тихо-тихо, почти виновато звенит. эйгон в муке прикрывает глаза, чтоб не жгли, и губами медленно, редко дёргает, головой едва качнув. — почему ты мне не сказала? — едва выговаривает эйгон, на богов их проклятых сердясь. — уже было поздно, — опадает хелейна, голову повинно опуская. она не успела, она не поняла, а боги торопиться не стали. хелейна увидела пламя, когда оно всё живое успело дотла выжечь. — никому не говори, — велит эйгон последними своими силами. хелейна глаза поднимает и долго на эйгона глядит. джехейра вот так могла смотреть на отца часами и хелейна не знала, шевелится ли внутри у неё что-нибудь. хелейне было страшно — у неё нутро с грохотом и треском падало. хелейна — руины старой валирии. хелейна — неизбежный её рок. — джехейра захочет тебя навестить, — говорит хелейна, отвлекаясь от прошлого, отвлекаясь от вины. эйгон вдруг запоздало понимает, что не сына всё это время у себя видел, и болезненный выдох срывается с его с краю обугленных губ. — нет, — запрещает эйгон, представить боясь, что увидеть сможет и дочь — что уже смогла увидеть, — она достаточно пережила. — и что может быть страшнее этого? — у хелейны брови беспомощно складываются и голос треском стекла дребезжит. эйгон тяжело слюну в горло проталкивает, в ложе своё всё глубже проваливаясь. драконий запах жжёт ему ноздри и мысли о солнечном полосуют его поперёк, по оставшемуся живому, по голому мокрому мясу из гноя. — зачем? — эйгон слова из себя едва давит, обугленный не столько снаружи, сколько внутри. — ей одиноко, — говорит хелейна, дочь поникшую перед глазами держа. эйгон губы сжимает и на хелейну в непереносимом страдании глядит. что он может теперь, прикованный, раздробленный, уничтоженный? чего стоит слово его, жизнь его? чего стоит сам он, без тела, без короны, без меча — без дракона? так ли чист он теперь для дома таргариен? эйгон кивком обречённым сдаётся. хелейна, глазами моргнув, бегло-бегло губы в улыбке растягивает и тут же прячет их вновь. она взгляд в последний раз по контурам похожим пройдясь, собирается подняться. — хель, — хрипит эйгон, губами двигая на пределе сил. хелейна замирает и ждёт продолжения, ждёт приказания, ждёт слов. — прикоснись, — просит эйгон, пальцы руки здоровой в голоде, в отчаянье, в жажде раскрывает. хелейна, назад возвратившись, тонким льном у него в ладони прорастает и остаётся сидеть так, пока молоко маковое из её снов не течёт эйгону прямо в грудь. *** эйгон к приходу джехейры ставни пошире велит открыть, чтоб бриз с черноводной его собственный запах из покоев снёс. эйгон велит всё хорошенько окурить, и зубы стиснув, крик и стон прямо в глотке своей убив, велит надеть на себя рубашку. джехейра никогда не опаздывает, будто бы есть у них заведённый на то час, в покои входит тихо, мелкими ножками по полу топает — мелкими, тысячными своими ножками, и платьем зелёным шуршит. перед собой она щитом всегда держит книгу, больше неё на треть, на постель к отцу сама, без матери, забирается и садится у эйгонова плеча. джехейра ему читает, тихо и по складам, читает, глаза украдкой на отца иногда возведя. джехейра не нарочно, джехейра не знает, но всё об эйгоне первому второму эйгону больно по рёбрам бьёт, больно чело жмёт, больно тело его вместе с сердцем дерёт. эйгон ей о том не говорит. хелейна это скрывает. она садится рядом в кресло, руки пытаясь занять шитьём, но стоит перед глазами её похоронный для сына саван, и пальцы дрожащие постоянно находят кровью иглу. джехейра с отцом почти не говорит. джехейра ни с кем почти не говорит. она возится с драконами — своим и братниным, упросив мать держать их в покоях, чтобы к логову долго не пришлось идти. джехейра шрикос из рук не выпускает, будто она, а не её моргул ей предназначена. джехейра глазами пустыми на неё смотрит, на неё чахнущую без связанной руки, но не плачет и даже в лице не меняется. только губы сжав тонкие, пытается её с руки накормить, брови светлые тонкие хмуря. хелейна слышит голос дочери только если та имеет к ней просьбу. хелейна никогда не слышит её плач, никогда не видит её слёз. с той самой кровавой, страшной, хтонической ночи джехейра не проронила ни слезы, пока сама хелейна была досуха выжата, пока эйгон от слёз весь просоленным стал. джехейра будто бы всё это приняла, но драконицу братнину из рук выпускать не желала. джехейра, по буквам медленно шагая, думает об отце, которому великим никогда не стать, которого давит эта их родовая тень. джехейра не знает, почему ей так хочется быть здесь, рядом с ним, обожжённым, поверженным, сломанным. может, жалость ко всему ничтожному, болезному, в чешуе от матери ей далась? джехейра не знает, сможет ли он её защитить, сможет ли он её спасти, если его почти никогда не было рядом, но джехейра этого почему-то не ждёт. джехейра сидит рядом с отцом павшим и тихо и дробно читает ему вслух. эйгон голос дочери тонкий слушает всегда целиком, слушает, что пьёт бальзам, только за него и держится, чтобы в агонию не упасть. он смотрит на неё, серебристую, белую, льняную, из кружева и подкрылков прозрачных созданную, и не верит, что она — плоть от плоти его. эйгону краем глаза часто видится сын, и его от этого до основания трясёт. наверное, это тоже злая шутка их богов — старых, новых, их, валирийских, и здешних, совсем зелёных. наверное, у них есть на то какой-нибудь договор. эйгон, чтоб от наваждения избавиться, глазами позади ищет хелейну, над вышивкой склонённую. и обе они, как две капли воды похожие, в эйгона что-то неведомое вселяют, что-то, что облегчённо холодит ему его боль. что-то, что страх его вездесущий возрождает вновь. джехейра книгу плетёную схлопывает и на отца глядит. она знает, видит, как ему больно, хоть лицо эйгон пытается сгладить. она смотрит на него глазами сухими, спрядёнными, и запах черноводной спину ей мягко гладит. джехейра глазами на ожоги отцу аккуратно дует, кожу спёкшуюся пытаясь унять. эйгон провалиться всё глубже хочет, хочет жуком стать, самым мелким из всех, чтобы глаз человеческий не разглядел. эйгон жуком стать самым мелким хочет, раз драконом стать не удалось. джехейра, чтение кончив, не знает, как с отцом поступить. она ладошку мягкую поднимает и не знает, куда её опустить — отец её — загнанный охотой зверь. она только кончиком пальцев касается его плеча, надеясь его пощадить. эйгон уголком здоровым улыбается, что есть сил, и своими пальцами мягко-мягко её хрупкую коленку под платьем трёт. джехейра с постели отца слезает и топот ножек по комнате снова течёт. няньки её забирают, гвардейцы её ведут и дверь за ней закрывают, когда эйгон, губу до крови кусая, от боли побито скулит. хелейна с кресла встаёт, шитьё откладывает и к кровати стремится, пока скрип зубов мужниных точит ей грудь. хелейна руки свои белые протягивает, чтобы рубашку с мужа снять, но эйгон, глазами сверкнув, запястье ей больно сжимает. — нет, — хрипит он, стон болезненный заглушив, — позови слуг. и пальцы его восковые на коже её белеют, сливаются с ней молоком, и хелейна следом от хватки морщится. — тебе больно, — говорит хелейна, словно эйгон пытается это забыть. словно эйгон способен будет хоть когда-то об этом не думать. — я не хочу, чтобы ты была как мать, — говорит эйгон, но уже готов заплакать от злости, бессилия, боли. пальцы его в отчаянье падают, хелейна дёргается, в лице сминается, будто боль испытывает ту же, губы поджимает, моргает и слуг торопится позвать. *** эйгон глазами жжёт потолок и дышать старается аккуратно, чтобы мук в теле своём находить меньше. джехейра рядом, читает по-прежнему, через предков своих пробираясь медленно, сосредоточенно, а хелейна не здесь. эйгон половиной тела чувствует тёплое присутствие, запах тела его и припарок истончается под открытыми ставнями, и он может различить, какой чистотой, какой свежестью пахнет джехейра вместе с едва заметным ещё запахом драконьих шкур. её моргул обнимает крыльями-лапами кроватный столбик, глазами блестящими на эйгона иногда глядя. братнина шрикос лежит рядом, всё время уставшая, ослабевшая, в бледноте. эйгон, зубами едва заметно скрипнув, и это ей разрешил, и тонкий хвост шрикос теперь ладонь ему копьём бьёт. эйгон, пытаясь с вечной болью справиться, всё пытается солнечного найти, всё пытается связь эту нащупать — не сгорела ли и она? эйгон не мог ощутить, эйгон не мог точно знать, жив солнечный его или нет. пламя древних богов валирии и дитя своё убьёт. эйгон — лишь оболочка, испорченная кожура. эйгон — пустое чрево у мейгоровых жён. — тебе не нравится, — вдруг раздаётся сбоку тонкое, тихое, убеждённое. эйгон вниз опускает глаза. — что не нравится? — уточняет он, а джехейра взгляда от букв не отрывает. — эйгон завоеватель, — говорит она, по чёрному ужасу нарисованному ладонью ведя. — не нравится, — признаётся эйгон, щербатый до самого дна. хуже уже не будет, всё уродство его давно раскрыто и не спрячется теперь никогда. — почему? — джехейра глаза поднимает, лицо эйгону умывает источником, чистым, холодным и сладковатым. эйгон смотрит в её маленькое лицо, нежное, с персиковой кожей-кожурой, с серебром волос по краям, с кудрявой пеной от волн рассветных и молчит. как объяснить ей, что венец эйгона теперь для него цель, но имя его — бремя? они хотели, все они хотели, чтобы он вырос таким, но чем и как они его удобряли? горьким вином, сожалением, угрозами, слезами. горьким вином, пощёчинами, холодом. — мне никогда не стать таким, — говорит эйгон, в голосе трескаясь. джехейра не понимает, зачем. джехейра не знает, что в мире есть что-то ещё, что можно завоевать. — это плохо? — спрашивает она, брови белёсые аккуратно складывая. ладошка её к слабо дышащей шрикос тянется, а моргул, со столбика спускаясь, идёт ложиться прямо на книгу к ней. эйгон вздыхает, тяжело, с болью, кончиками пальцем растирая шрикос шипастый хребет. — для кого-то из нас, — отвечает он, глаз своих упорно не поднимая. — это плохо для нас? — спрашивает джехейра, униматься не желая. что же тянет её к отцу? увечье его или её пустота, пустота, которой брат её стал, вот так всех их объединив? — плохо, стрекоза, — признаётся эйгон, впервые дочь так назвав. она не была мальчиком, она не была хорошей — эйгон того не знал. но она сверкала, светилась, переливалась даже в окуренной комнате его и подкрылок тела её всегда тихо-тихо и приятно шуршал. — но ты пережил драконий огонь, — говорит джехейра, и моргул тёплыми ноздрями тычется ей в ладонь. эйгон усмехается тяжко и кожу ему неприятно стягивает. пережил, но какой ценой? — не многие это смогли, — продолжает джехейра, будто септон, что отца на верный путь наставляет. эйгон слышит её слишком взрослый говор и с ужасом думает, сколько ещё она сможет понять, прежде чем сердечко её детское окажется для того слишком маленьким, слишком уж хрупким? знает она, чьё это было пламя? знает она, почему? да и стоит ли ей знать? — оставишь со мной шрикос ненадолго? — просит эйгон, по касанию шкуры драконьей скучая. джехейра в лице едва заметно меняется, куксится, и эйгон завоеватель и ужас его чёрный становятся сразу чужими, далёкими. она вторую ладошку к драконице тянет, по морде пальчиком восковым проведя. ей страшно, потому что она это чувствует — сладковатое, близкое, неизбежное. шрикос почти не ест и на крыло не поднимается, и даже резвость моргула не может её раздражить. — пока занимаешься с септой, — эйгон от неизвестности её бережёт, укрывает, как может, чтоб облегчить ей всю её незавидную участь. — тебе очень больно? — джехейра не уточняет, почему и где. просто глазами стеклянными на отца поверженного глядит. эйгон губу изнутри закусывает и горло его от прежних слёз начинает бухнуть. он, помедлив, головой аккуратно кивает, волю себе стараясь не дать. джехейра, рот в нитку быстро поджав, моргулу, что книгу телом своим целиком закрыл, велит посторониться. дракон обиженно рокочет, на простыни спускаясь, а джехейра, книгу закрыв, на колени встаёт, шрикос бережно в ладошки собирает и возносит её на отцом, вопросительно глядя в его мрачное, отягчённое увечьем лицо. эйгон ладонь поднимает и пальцами касается груди своей, там, где боль почти не живёт. джехейра шрикос аккуратно отцу на грудь опускает, внимательно глядя за тем, как меняется его лицо. — ему нравилось, когда так, — говорит джехейра, не дрогнув ни голосом, ни телом, ни глазами своими сатиновыми. эйгон на теле своём ощущает драконье увядающее тепло. эйгону на грудь опускается тяжесть страшная, глубже в постель его вдавливая. ему хватает сил краем губ улыбнуться и джехейре плечо потереть, выпуская её на волю, из своего смердящего смертью логова прочь. *** хелейна стоит на пороге покоев эйгона, одинокая, потерянная, истерзанная. хелейна — не святыня, но хелейна — попрана и осквернена. — я не хотел посылать за тобой, — давит эйгон из себя, видя муку эту на лице сестры, видя ужас этот в глазах жены, — я бы пришёл к тебе, если бы мог. хелейна голову выше задирает и делает с судорогой вдох. серебро у неё по плечам течёт, а лицо бледное, без румянца, вычищенное от всякой жизни, какая бы ни была. пальцы в замок плотный у чрева сжаты и кусают друг друга драконом на их гербе. хелейна шевелится обгоревшим знаменем, проступает проталиной вглубь, и эйгону шорох её мёдом на тело льётся. эйгон взгляд от неё не отводит, всё ждёт, когда видение станет ближе, чтобы мог он взглянуть ему в глаза. эйгон не знает, что сестре сказать, эйгон не знает, как жену утешить — ему ли её утешать. — эймонд отослал твоих друзей в ночной дозор, — говорит хелейна, все мысли эйгона опережая. эйгон теряется и тут же короткой вспышкой злится, и снова, снова и снова ощущает на себе гнёт. — за что? — эйгон с собой справляется, эйгон причину знает, но эйгону нужно ещё. хелейна плечами жмёт остро и дёргано, лицом сминаясь и кривясь. руки её остаются на чреве, две клешни жучиные и разнять их может лишь камня удар. — не смогли защитить королев, когда поднялся бунт, — хелейна у кроватного столбика замирает, не решаясь на постель опуститься. она застывает древним призраком, забытой легендой, застывает, руки чужие по телу всё ещё неся. губкой она почти себе кожу содрала, но чужие касания сочились внутрь змеиным ядом и жрали, жрали кости её, кости её и плоть. — но один из них, тот, что из речных земель, помог мне. — эддард, — хрипит эйгон, мехами кузнечными расходясь и морщась от вечной спутницы своей. — но второй, — хелейна продолжает, будто не слышит его, будто оглохла, будто её всё ещё кружит эта страшная, дикая толпа, — эстермонт, кажется… его задавили насмерть. хелейна замолкает и прижимает её волна человеческая к окну с пикам кованными, прижимает и давит, теснит и насаживает, и всё продолжает прибывать, пока между ней и гневом человеческим стоит лишь её мать, руки к хелейне протянутые готовая отгрызать. и хелейне страшно, и хелейне больно в спине и внутри, хелейне невыносимо и странно: если драконы для них боги, кто для них те, кто смог их приручить? если драконы — боги, то как может простой люд руки своим к ним протянуть? эти люди плакали с ней и делили боль её, эти люди кляли сестру её и жестокость, эти люди руки к ней тянули, чтобы в сочувствии приласкать — эти люди руки свои протянули, чтобы свергнуть её с небес. у эйгона хрип в горле почти переходит в вой, и слёзы, густые, солёные, каменные, по щекам выступают священным маслом. — а ты? — эйгон губы дрогнувшие разжимает, хрип из горла толкая в грудь. — что они сделали с тобой? хелейна моргает, глаза пустынные на мгновенье пряча. и её нет здесь, она всё ещё там, к решётке оконной прижатая, распятая не за свои грехи. — хелейна, — зовёт её эйгон, на землю к себе пытаясь вернуть, и хелейна вздрагивает. эйгон руку здоровую раскрывает и молча, на последнем выдохе ждёт. хелейна не отвечает. хелейна на край его ложа тяжело опускается и руки свои наконец размыкает. она глаза свои из мякоти неба на эйгона переводит и силится его в полумраке свечном рассмотреть. — тебе больно? — спрашивает вместо ответа она, глядя как тело мужнино всё от мук дрожит. — ты знаешь, — говорит эйгон, лицо хелейны смятое всё разгладить пытаясь и пальцев своих в кулак не смыкая. — я не про драконье пламя, — хелейна головой качает, продолжая в колыбели этой что-то качать, брови тонкие свои над переносицей ломая. — я про эймонда. эйгон выдыхает в пытке, глаза к потолку возводит, и лицо его дёргается, как от удара. может быть, он это заслужил. может быть, ему не стоило так уж сильно эймонда братской любовью терзать. — да, — говорит эйгон, взгляда от неба за потолком не отводя. эймонд всегда хотел трона. эймонд должен был на него сесть. льняные сухие пальцы скользят в его слабую восковую ладонь. хелейна в него вонзается, будто падает вниз со скалы. она туфли свои мягкие со ступней скидывает, змеёй медленной изворачивается и с эйгоном рядом оказывается — близко-близко совсем. эйгона обдаёт жаром, эйгона обдаёт страхом, эйгона обдаёт волной. хелейна на миг замирает, не зная, может ли она, способна ли причинить ему ещё большую боль. эйгон на неё снизу блестяще глядит и кивком головы позволяет. щека её гладкая ложится ему на плечо, обнажённое, горячее, живое. волосы свежим сеном кожу ему щекочут, а выдох долгий вуалью ложится на грудь. хелейна примеряется долго, плечо эйгона как подушку взбивая щекой. тело эйгона мягко, неловко вздрагивает, разливаясь теплом. хелейна ладонями сжимает его ладонь, крепко-крепко, так, будто нашла, наконец, маяк. эйгон ровнее дышит, пока поют ему её сверчки по клеткам, пока шумит вдалеке залив, пока город выдохшийся за ночь набирается сил. эйгону в плечо игла входит калёная, когда хелейна из глаз выпускает слезу. эйгон голову опускает, смотрит, как панцирь с неё сходит, как рвутся мембраны её тонкие, как подкрылки падают прямо ему на грудь. глаза у хелейны от слёз блестят, от слёз тихих, поздних, беспомощных. эйгон хочет руку вторую протянуть, зубы стиснуть, страшный крик подавить, но протянуть, чтобы лица её коснуться, чтобы слёзы её собрать. эйгон руку на груди изувеченной оставляет, не желая хелейну уродством своим замарать. эйгон, голову ниже клоня, губами льна её касается, к серебру её ими прижимается, так, чтобы плёнкой оно оплавилось да так и осталось там. хелейна, вдыхая рвано, голову задирает и видит, как на скуле у эйгона стынет драгоценным камнем слеза. *** эйгон, зубами скрипя, в порошок их стирая, стоит, за стол хватившись, краснеет и губы кусает в кровь, пока припарки ему на спине меняют, пока гной с него соскребают, пока пытаются его снова по частям собрать. переворачиваться в постели он отказался, мейстер орвил уже его поднимает и помогает заново учиться ходить — в тайне от всех. эйгону глаза начинает от слёз жечь, горло дерёт от рёва, нога увечная болью его безжалостно грызёт. эйгон чувствует каждым своим рваным куском, каждым лоскутом своей кожи, как касаются его, как жгут его, как ставят на нём клеймо. двери покоев его нежданно раскрываются, когда эйгон уже не может дышать. он оборачивается, от гнева и стыда красный, и готовится пасть мелкозубую обнажить. — ваша милость, — гвардеец глаза повинно опускает, взгляд затупив, — к вам принцесса джехейра. эйгон мрачнеет и хмурится, думая, что о договорённостях их забыл. эйгон велит заканчивать и рубашку на себя надеть. он за стол едва держится, полубоком к дверям раскрытым стоит, глазами одними лишних всех прочь выпроваживая. джехейра в покои отца вплывает тихо-тихо, беззвучно почти, без топота ножек, без маминого шороха подкрыльного. — что случилось, стрекоза? — спрашивает эйгон, и вопрос этот остаётся в воздухе смрадном висеть мечом — джехейра вплывает, а на груди её — мёртвый дракон. эйгона шатает, эйгона бьёт поддых, эйгону ноги подрубают и внутренности наружу рвут. он смотрит на джехейру, тонкую-тонкую, кружевную, каким и он когда-то был, смотрит, а глаза её начинают ярко-ярко, пусто и остро блестеть. эйгон ком из горла глотает, лицом уцелевшим дёргает и велит себя до постели довести, зубами скрипя, умаляясь, губы кусая — дочь снова увидела его таким. эйгон ложится, орвил ногу ему больную подволакивает, тело сверху накрывает и уходит с поклоном. джехейра к отцу идёт неторопливо и шрикос мёртвую всё плотнее в груди своей жмёт. она ведь почти джехейрис, только буквы немного другие. она ведь почти джехейрис — ведь может она драконицу братнину оживить? какая ей разница, с кем быть связанной? она ведь почти джехейрис — только жива. джехейра ладошек маленьких не размыкает, на постель к отцу кое-как забирается, пока по груди у неё драконьим золотом блестит смерть. джехейра к отцу подбирается и смотрит ему в глаза. эйгон ломается, дважды, трижды — и снова сотню раз, потому что второе дитя его снова видит смерть. — его теперь нет, — говорит джехейра и голосок её нитями трещин исходит, падает вниз, пропадает, звенит битым стеклом, — нет совсем. у эйгона ладонь дёргается и глаза снова жечь начинает. в его памяти навсегда остались лишь две единственные ночи: та, где хелейна по доброй воле была с ним, и та, где все они без джехейриса осиротели. эйгон ладонь поднимает и лицо джехейры в ней — маленькое яичко дракона, покатое, круглое, но гладкое, из тонкого бархата. эйгон пальцем слёзы её собирает и чувствует, как рука от тяжести начинает неметь. — он есть, пока мы его помним, — говорит эйгон, а голос его гремит камнепадом, прямо в воду холодную скатясь. — а когда не станет нас? — и слёзы из глаз джехейры бисером сыплются, стеклярусом на солнце узорном горят. джехейра чувствует себя маленькой, совсем крошкой, пока сердце её разрастается, из тела выходя, и льёт, кровь свою чёрную драконью повсюду льёт. — у нас есть в достатке времени, чтобы пожить, — эйгон пытается себя собрать, — и джехейрис будет жить с нами, здесь, — и ладонь его касается ладошек её скрещенных, прижимающих драконье тело мёртвое к груди. — а когда не станет нас, — эйгон собирает слёзы джехейры, пальцы ими сжигая, — о нас напишут мейстеры. и так мы продолжим жить, как эйгон завоеватель жив до сих пор. джехейра ладошки свои разжимает и мёртвую шрикос отцу на грудь кладёт. эйгона дёргает, но он терпит, и драконица сына его медленно остывает рядом с сердцем. солнечный его наверняка остывал так же, но только в страшной дали от него, одинокий, покинутый, истерзанный. эйгон не может держать слёз и лицо его загорается, как и лицо джехейры. она к отцу сиротело жмётся, голову к боку рядом со шрикос кладя, клубочком крутится, и эйгон её колыбелью руки обнимает. он пекло в груди пересиливает и рукой второй лён волос её принимается гладить. эйгон джехейру баюкает, неумело, впервые. джехейра плачет, ладошки пустые к груди прижав, отцовской рукой укрытая, отцовским теплом обласканная, плачет, что есть сил, плачет, как поплакать стоило бы давно. у эйгона слёзы тихие, но такие же давние, такие же горькие. он джехейру гладит и тихо, морским песком шуршит, чтобы боль её в маленьком сердце унять. мёртвая шрикос застилает эйгону все глаза, но он заставляет себя ещё и на джехейру смотреть. эйгону кажется, проходит вечность, прежде чем у джехейры иссякают все слёзы. лицо её становится красным, а ресницы мокрые иглами по сторонам торчат. она головку поднимает и на отца изувеченного глядит. — я не хочу, чтобы ты был эйгоном завоевателем, — шепчет джехейра голоском совсем севшим. она за руку отца как за одело держится, сворачиваясь клубком тесней. — почему, стрекоза? — спрашивает эйгон голосом павшим. — он мёртв, — говорит она, глазами по бездыханной шрикос скользя, и голову опускает, взгляд опустевший к изголовью кладя. эйгон делает вдох, и шрикос на груди его шевелится. джехейра, изголовье кровати глазами коля, от пережитого торопится спастись, глаза закрывает и боги милостиво шлют ей сон. эйгон её продолжает гладить, пока на части его продолжает рвать. хелейне гвардейцы дверь открывают и внутрь её впускают. эйгон видит бледное её лицо, глаза исколотые, в руках — сжатый расшитый тканный ком, на плече — моргул, тихо, жалостливо рокочущий. сверчки её сегодня молчат, будто знают, будто траур чтут. хелейна подолом платья не шуршит, но пол каменный будто собой скребёт. она подходит ближе, видит шрикос мёртвую у мужа на груди, видит джехейру спящую, рукой эйгона обёрнутую, и глаза её точно так же вспыхивают, загораются, искрят. она саван расшитый разворачивает и шрикос им укрывает, забирая её у эйгона с груди. эйгон выдыхает, но к сердцу его уже пробирается драконья смерть. моргул, плечо хелейны опуская, спрыгивает на постель с тихим крыльев хлопком и мордой горячей джехейре в ладошки тычется. — тише, моргул, — велит хелейна на валирийском, слезу с щеки смахивая, руки джехейре размыкает и позволяет ему забраться внутрь кольца, к телу джехейры, на маленькую и хрупкую её грудь. она углом одеяла дочь прикрывает, по спинке гладит её и ладонью своей ладонь эйгона накрывает. он глаза её горящие в свои ловит и слепнет мир весь от этих страшных искр. хелейна лбом горячечным к сплетенью рук их прижимается, ладонь вторую у себя на чреве держа. эйгон, дрогнув, свою левую перемещает хелейне на серебристый лён. они стынут так, и слёзы хелейны снова жгут эйгона пеклом седьмым. — мы должны защитить её, — треснуто шепчет эйгон, — она никому не угроза. ни трону, ни эймонду. но она должна жить. хелейна выпрямляется, озером потемневшим блестя, ладони с руки эйгона не снимая. — я не хочу разлучаться с ней, — говорит хелейна, не в силах снова хоть кого-то терять, — если ты велишь её спрятать, я полечу за ней. — будет лучше, если все мы разделимся, — говорит эйгон, столько дней и ночей о судьбе их думавший, — так потребуется больше времени и сил, чтобы каждого из нас отыскать. если мы отошлём джехейру, то тайно и одну с моргулом. — мы не можем разделиться, эйгон, — хелейна словам своим хочет придать вес, хелейна хочет, чтобы её услышали. — джехейра, быть может, не угроза, но я — да. эйгон не понимает. эйгон думает, неужто она собралась биться, неужто мечту свою на войну отправит, неужто тоже обречёт себя? хелейна поднимается, постель обходит без шороха, у изувеченной стороны останавливается и подходит к эйгону ближе. она руками двумя ладонь его находит и себе на чрево аккуратно кладёт. эйгон живот её, горячий и мягкий под пальцами ощущая, лопается, на солнце перезрев. он в глаза ей смотрит, удивлённо, одарённо, не заслужив. эйгон знает, это после той ночи, той, что забыть бы он никогда не хотел. той, где боги свои свой взор испытывающий от них отвели. — я думал, ты примешь лунный чай, — хрипит эйгон, руки своей отнимать от неё не желая. хелейна только качает головой, колыбелью смертельной, где зимние ветры поют. — как я могу? — брови её ломаются, на лицо ложится печали печать, а к эйгону снова приходит страх. он может эйгоном, первым имени своего, не быть, но он всё-таки должен быть кем-то, кем когда-то хотел стать. — тебе никогда не хотелось сбежать? — спрашивает хелейна, туда, назад возвращаясь, где ещё держала она лицо эйгона в своих руках, где по щекам его целым гладила, где губы его всегда хмельные целовала. эйгон горько, тяжело усмехается, джехейре спину пальцами потерев. — у меня больше нет дракона, — напоминает эйгон, — ты знаешь это сама. эйгон ладонь свою с её чрева снимает, и радость его от новости чернеет от смерти, что теперь рядом с ним везде. хелейна, ладонями мягко вздёрнув, к кулону на семи цепях на шее тянется, раскрывает его и кусочек золота из него достаёт. она кладёт его в ладонь к эйгону и к груди его трепетно прижимает. эйгон, брови мрачно сведя, пальцы выпрямляет и видит в линиях своих драконью чешую. — я успеваю управиться за ночь, — говорит хелейна, — в тайне от эймонда. сир кристон выставил гвардейцев для охраны. ему приносят овец, но он очень страдает из-за ран. ему одиноко, поэтому мы с мечтой навещаем его. солнечный жив, эйгон. он больше не вернётся в этот танец, но он сможет тебя поднять. эйгон чувствует, к в груди его рождается что-то вновь, как пламя, губительное снаружи, вдруг становится целебным внутри. эйгон, чешую на грудь себе откладывая, к ладони хелейны тянется, тянется, будто она божество. он смотрит на неё, всю с ног до головы охватывает, видит всю её целиком — впервые с момента, когда вообще на неё взглянул. — мы не станем бежать, — говорит эйгон, силами воспряв. каким королём он будет, если оставит народ свой в нужде? каким королём он будет, если трон свой отдаст наполовину сестре? каким королём он будет? эйгон хочет это узнать. — мы лишь отступим, чтобы вернуться вновь. у хелейны по губам слабо-слабо улыбка бежит. она руку свою к чреву полному прижимает, а эйгон пальцы её губами своими сухими в покаянии, в благодарности, в поклонении клеймит. *** алисента трёт джехейре детский барабанный живот, улыбаясь, пока та верхом на склонившейся племенной мечте сидит, прикованная к ней намертво. алисента больше не знает, как правильно, алисента больше не знает, как будет лучше, но если король её так решил — то так тому и быть. хелейна пальцы свои разминает, до мослов белых их стирая, ладони то к чреву прикладывая, то к своей мечте. в логове тепло, сладковато и душно. в логове — тревожно, как никогда. хелейна в логове чувствует смерть, хелейна никак не может избавиться от её бледных холодных рук. хелейна не может найти себе места и ничего не кажется ей подходящим больше, чем драконье седло. — я послала ворона в старомест, — алисента хелейну за руку берёт, успокоить её пытаясь, — вас уже ждут. мейстер герольд предупреждён об увечьях эйгона и сможет помочь ему не хуже мейстера орвила. хелейна, ладонь материнскую сжимая, рассеянно кивает. алисента осматривает её в последний раз, сегодня совсем другую, сегодня совсем не ту. ей страшно, что сегодняшний день станет последним, когда она сможет её увидеть, сможет коснуться её живой. пальцы её ладонь хелейны сжимают тесней, и хелейна, улыбнувшись бледно, накрывает её ладонью второй, успокаивая. хелейна знает конец. хелейна знала его всегда. хелейна выдыхает в облегчении, когда в логове показывается ларис стронг, а за ним следом медленно, рывками идёт эйгон с поддержкой мейстера орвила. ларис стронг, гладкостью никогда не отличаясь, тоже идёт резьбой, подволакиваясь и стуча. мечта под джехейрой терпеливо ждёт, моргул на луке седла её всё время крутится. ларис хелейны достигает первым и передаёт ей звенящую склянками сумку. — здесь всё, что мейстер орвил посчитал нужным для его милости, моя королева, — с поклоном говорит он, сумку хелейне передавая. хелейна ладони материнские выпускает и сумку идёт прилаживать к седлу. эйгон пытается не торопиться, эйгон на увечье своё старается не шипеть. эйгон с таким же стуком теперь, как и ларис, опирается на точёное дерево. эйгону тошно от мысли, что придётся карабкаться в седло. мечта умница, она сделает всё, что сможет, но всё равно останется для калеки-эйгона слишком высока. мейстер орвил эйгона к хелейне подводит, и тот останавливается, капюшон на затылок сдвинув. тени прячут увечье его маской, что носил когда-то их отец, и эйгону хотелось, чтобы было так всегда. но сам он по доброй воле масок носить не станет — что угодно, лишь бы не быть, как отец, которому он как сын нужен не был никогда. эйгон на хелейну смотрит и становится больно ему от нехватки перламутра, перелива, шороха. у хелейны нет больше подкрылков, у хелейны нет больше стрёкота ног сороконожек. все сверчки её сегодня замолчали и перестали петь. хелейна сегодня в костюме из шерсти, с волосами внизу убранными, совсем без колец. эйгон такой её никогда не видел, такой страшно собранной, сосредоточенной, готовой, но в глазах — прежней, с небом синим и шелестящим. хелейна подходит к нему ближе, и эйгон не хочет, но выходит у него к ней только привалиться, носом уткнуться в побледневший стежок на шее, увечьем к увечью. хелейна под тяжестью его качается, но выдерживает, и за плечи эйгона обнимает, пока он ладонь её ищет по колючим складкам шерсти. хелейна глаза на миг прикрывает, чтобы вдохнуть, чтобы свериться, чтобы услышать, вдруг боги скажут ей что-то вновь? но боги молчат, и хелейна слышит только стук своего сердца и эйгонову печаль. — ты знаешь, чем всё это кончится, разве нет? — эйгон от хелейны отстраняется и ищет опору в себе. он смотрит в глаза её, гладит лицо её взглядом, пальцы её держит в своих тисках. хелейна кивает, эйгону в грудь запуская холод. — но мы можем попробовать это изменить, — говорит она и ладонью свободной увечья на лице эйгона нежно касается, так, будто трогает самого редкого на свете ползучего гада. редкого, а потому — ценного. все жуки её, все пауки и скорпионы остаются здесь. все эти гады ей больше не нужны, не ими теперь она будет повелевать. эйгон глаза прикрывает, болезненно выдохнув, и головой вперёд кивает, поторопиться призывая. он покидает замок, но в кармане плаща у него мраморный шар из зала малого совета с чешуёй солнечного под ним. он покидает замок, но остаётся королём. хелейна благодарно кивает орвилу и стронгу, долго и крепко жмёт к себе мать, а затем в седло взлетает, легко и ловко, так, как и положено драконьей владычице. эйгон ей бегло любуется, открывая в ней впервые грацию. мечта остаётся к земле прижатой, всё ещё выжидая, и гребень её серебристый дрожит. эйгон к мечте сам ковыляет и к нему навстречу движется мать. она смотрит на него с надломом, с горькой виной, и руки протягивает, чтобы лицо его взять в ладони свои. алисента давно привыкла к уродству, её руки давно знали его наощупь. сын её, её первенец, лишь половиной своей оставался прекрасным, оставался отрадой богов, а второй поплатился за то, что первенцем был рождён. второрождённые дети — мертворождённые дети, и все в королевстве знают это давно. — прости меня, — говорит алисента, губы дрожащие размыкая. ей сердце жмёт, грудь давит, а тело всё будто неживое, изувеченное не снаружи, но внутри. у эйгона глаза от слёз блестеть начинают и слышит он то резкое «ты мне больше не сын», и видит он материнскую спину между собой и мелеис. эйгон никогда точно не знал, любит ли мать его, эйгон никогда точно не мог этого почувствовать. эйгон, губы поджав, хрипло, тяжело в горле стонет, голову склонив. за что ему прощать мать? за бытие матерью или же небытие? эйгон не знает. всё, чего эйгон однажды хотел, была только мать. эйгон, со слезами справившись, глубоко кивает головой. алисента опускает поцелуй ему на священный лоб и с хрупкой нежностью жмёт его к себе. эйгон, с матерью простившись, продолжает свой путь к мечте. — ты выбрала яйцо, стрекоза? — спрашивает он, на джехейру глядя, протягиваясь к ней рукой, чтобы страх поднявшийся хоть как-то унять. джехейра довольно кивает, мечты хелейны совсем не страшась. — оно зелёное, — отзывается джехейра тонко, — как матушкины жуки, со спиралями из серебра, как мы. — хорошо, — улыбается эйгон, у крыла голубого замирая. он смотрит наверх, туда, где хелейна с джехейрой в седле его ждут. эйгон думает, быть может, будет правильней их вдвоём отпустить? что ждёт их, если вдруг их настигнут втроём? эйгон — мишень, а о ценности хелейны пока и не знает никто. о ценности хелейны никто никогда не знал. что будет, если эймонд узнает о том? что если пошлёт он вдогонку свою старую, грозную богиню из мёртвой валирии, и снова прольётся на них её неизбежный огонь? эйгон медлит, эйгона страх оказаться в седле и снова с него упасть по рукам и ногам куёт. — эйгон, — зовёт его хелейна, цепями к мечте надёжно прикованная. она взволнованно дышит, а мечта, беспокойство её чувствуя, раздражённо начинает рокотать. эйгон смотрит на неё снизу — так чернь смотрит на них, как на богов. хелейне нужно спасаться, хелейне нужно наследие их спасти. — отец, — зовёт его джехейра, и моргул её на широкой луке седла издаёт напряжённый крик. эйгон, зубы свои намертво сжав, тянет хелейне свою трость и за шипы мечты пламенной хватается, преодолением карабкаясь наверх. он не станет носить маску, он не станет прятать лица. боль тело его пронзает, боль тело его пламенем жжёт, и он рад ей, и не станет он больше пить макового молока. боль будет его трезвить, боль не позволит ему забыть. боль станет ему опорой. боль станет ему мечом. эйгон в седло бессильно опускается, тяжело дыша. он лбом лихорадочным прижимается к плечу жены, дышит с провалами, пока тело его горит. хелейна назад беспокойно оглядывается и просит эйгона пристегнуться скорей. эйгон цепями гремит, к мечте себя приковывая. цепи на нём были всегда — одна хватала его за горло, другая давила на грудь. не как у отца, но как у отто хайтауэра. эйгон ладонью здоровой чрева жены плотно касается, телом своим горящим к ней прижимаясь. он чувствует, как тяжело, как неспокойно она дышит, и растирает пальцами ей плодоносный её живот. мечта, наконец, распрямляется и гребнями своими переливчатыми трясёт. мечта ещё никогда ношу такую не носила, такую ценную, такую желанную многими. хелейна поводья одной рукой держит, второй — за бок её гладит. она опускает последний взгляд на матерь, и эйгон смотрит вслед за ней. они вместе как-то очень похоже матери бледно на прощанье улыбаются, и мечта к небу их несёт. эйгон бегло думает о вхагар, думает о шансах их, если боги их вновь проклянут. но мечта у хелейны умница, мечта родилась при завоевателе — ей эйгона носить не впервой. пламенная мечта поднимается вверх, небо собой на осколки дробя. ветер холодный ночной на всадников её бросается, но им этот противник знаком. пламенная мечта луной крапчатой плывёт по чёрному небу, всё дальше и дальше унося их от красного замка, от красной крепости этой, от пустого, многоутробного чудища. хелейна рукой одной держит джехейру, второй умело правит мечтой. эйгон глядит на неё, всю из луны, через плечо. хелейна — не мотыль беспомощный огню на корм. хелейна — тот самый под половицами зверь.