Часть 1

      — Хочешь, сходим в театр? — тихо шепчет Германия, стоя с цветами около могилы. Бледно-сиреневые эустомы.  Ей они нравились, — Даже если нет. Даже если тебя.       Величественное небо, словно сжалившись над ФРГ, решает подарить земле немного влаги. Дождь только начинается, но люди уже достают свои чёрные зонтики, что были выданы им при входе на кладбище. Капли стучат по голове Германии, как бы вдалбливая туда самую главную мысль: пора прощаться.        — Как звали эту девушку? — раздаётся тихий голос рядом. США даже не знает, на чьи похороны пришёл. В принципе, как и РФ, стоящий подле него. Германия никогда не знакомил её с другими странами. Не было нужды. Америку и Россию пригласил просто… просто. Не ожидая поддержки или чего-либо подобного. Пригласил, чтобы сердце болело меньше. Они первые, кого ФРГ встретил после того, как узнал о её смерти.       — Гертруда.       Дождь всё ещё льёт, но Германия не спешит доставать зонт. Он его не взял. Поэтому РФ и США отдают ему свой. Точнее, просто стоят рядом и держат, пока рука не онемеет. ФРГ не знает, сколько уже прошло времени с тех пор, как гости прибыли. Их не особо много, у Гертруды не было семьи или близких людей. Лишь пара подруг и приятель, брат одной из них.        — Она тебе нравилась? — осторожно, стараясь не задеть ничего внутри, спрашивает Россия.        Нравилась? Германия даже не знает, что ответить. Нравилась ли ему Гертруда? Возможно? Но так нельзя. Нельзя говорить «возможно». Это не ответ. Но и «да» ФРГ сказать не в силах. Потому что не было никакого «да».        Они просто дружили. Или нет. Германия и сам запутался. Он страна, а это значит, что отношения для него являются темой больной и острой. Табуированной. Это не раз повторялось специально для Гертруды, которая несмотря на всё готова была сидеть с ФРГ по ночам, когда он допечатывал и подписывал последние документы на неделе, чтобы в оставшиеся дни отдохнуть. Обычно это происходило в воскресенье.        Гертруда была хорошей подругой, так говорили все её знакомые, которых сама Гертруда друзьями не считала. Приятели. Это всё, чем она ограничивалась. И Германия знал это. Знал, что у неё не так уж и много друзей. Знал, что он для неё далеко не друг.        Это выходило за рамки его понимания товарищества. Но и не входило в рамки свободных отношений. Что-то среднее. Она говорила «недо-отношения». Германия повторял: «пере-дружба».        — Я видел в ней опору, — уклончиво отвечает. Не врёт ведь.        — Соболезнуем утрате, — США в уважении склоняет голову перед могилой и прикрывает глаза. РФ вторит его действиям. Они оба выдерживают, как кажется Германии, четкую минуту молчания, перед тем как вновь вернуться из мыслей в реальный мир.        — Оставим тебя, — Россия поддерживающе улыбается, печально кивая головой, и берёт Америку за руку, намекая на скорый уход. США не сопротивляется, только хватает чужую ладонь крепче, понимает, что через пару минут нужно будет разойтись по машинам и уехать с секретарями и охраной в разные стороны. Германия не жалеет их. Они живы и, он уверен, уже завтра встретятся в Главном Здании Нейтрального Города, обсуждая экологические вопросы. И, конечно, там им никто мешать не будет. Ни охрана, ни секретари, ни смерть. А самому Германии последняя страсть как помешала.  ***       — Прошу, моя милая Гертруда! — шутливо кланяется ФРГ, пропуская девушку в свой кабинет.        — Благодарю вас, мой король, — отвечает ему в тон подруга.        Она осматривает убранный и чистый кабинет, в котором, казалось, нет ни намёка на беспорядок. Бегает своими голубыми яркими глазами от одной многовековой картины к другой, пока не натыкается на фигурку черепа. Не стесняясь, берёт её в руки.       — Этот череп, сэр, это череп Йорика, королевского скомороха, — посмеевается Гертруда, намекая ФРГ на всемирно известную пьесу.        — Дай взгляну. Бедный Йорик! Я знал его, Горацио. Это был человек бесконечного остроумия, неистощимый на выдумки, — Германия в приподнятом настроении продолжает их незамысловатый диалог.        И в следующую минуту они оба хохочут до слёз, смотрят друг на друга так нежно-нежно, что ФРГ, кажется, понимает: он нашёл, пожалуй, самую прекрасную подругу.  ***       Гертруда всегда говорила ему правду. И когда влюбилась, так трепетно и неосторожно, призналась. Рассказала, понимая, что получит отказ. «Я хочу, чтобы ты знал» пояснила она тогда. ФРГ это очень ценил. И саму Гертруду тоже. Поэтому мягко, дабы не ранить (хотя она никогда не обижалась), отказал. Дал понять, что ничего между ними быть не может, и что самой Гертруде от этого будет только хуже. Она ни капли не расстроилась, только чаще стала приходить к нему, писать и называть лучшим другом на свете.  ***    Они иногда дарили цветы. Самые разные. ФРГ помнит, как слушал часовую лекцию от Рейха и Союза о том, какие букеты и в каких случаях нужно преподносить, если ты хочешь сойти за умного, а не за человека, вбившего в интернет запрос «язык цветов для чайников». У самих Рейха и Союза в лаборатории стояли засохшие из-за препаратов гаультерии.        Германии нравилось подкладывать Гертруде белые гвоздики и ирисы. Гертруда, не теряясь, передавала ФРГ через охрану букеты вьюнков  и гардений. ***       Германия честно не хочет так долго тосковать, по крайней мере, пока не заполнит все нужные бумаги, которые должны быть в МИДе уже к завтрашнему утру. Однако он берёт билет на очередную постановку в Театре Нейтрального Города, отпрашиваясь у канцлера по причине «нет причины, но я ответственное воплощение, поэтому мне ничего не предъявить».        Какой-то балет. Гертруде, очень любившей посещать представления, понравилось бы. ФРГ не особо интересуется сюжетом и танцами. Лишь главной балериной, играющей «лебёдушку». Грациозной, талантливой и знающей, как двигаться плавно и завораживающе. Как приковывать к себе взгляды людей, собравшихся сегодня в зале.        Гертруда мечтала хотя бы раз станцевать на сцене. Не для публики. Только для себя. И когда на её двадцать пятый (и последний) день рождения Германия снял для неё этот Театр, она, мягко говоря, была в культурном шоке.        Но ФРГ никогда не забудет её образа «Клеопатры» из одноимённого балета. Жёлто-красной юбки, идеально уложенного парика, эффектного макияжа и, несомненно, изящных, умелых движений, перетекающих в резкие выпады и острые взгляды.  ***       — Думаешь, я мог её любить?        — Все мы, страны, бесполы, умеем принимать любые оболочки, а потому пансексуальны, дорогой мой. От чего же ты сомневаешься? — Греция хмурит брови и щурит глаза до такой степени, что ФРГ уже начинает бояться: а не скрытая ли она смерть, что пришла по его грешную душу.        — Мне было страшно отвечать ей взаимностью. Страшно, что она могла пострадать, — тихо, сквозь слёзы шепчет Германия. Он не помнит, как встретил в театре Грецию и как с ней разговорился. Только то, что она предложила проехаться с её сопровождающими - очень занятой секретаршей и каким-то охранником, напоминающим ФРГ актёра турецкой драмы.        — А теперь бедняга лежит в гробу, грустит в чистилище и болтает с Данте, — задумчиво произносит Греция, нисколько не задумываясь о том, что проходится по сердцу Германии самым острым в мире ножом.       — Ты умеешь выбирать выражения, — ФРГ усмехается.       — Я их не выбираю. Просто показываю, что, возможно, отношения на этом веку тебе не светят из-за глубоких убеждений, — Греция напевает себе какую-то испанскую песенку, забавно махая сжатыми кулачками, которым мешает ремень в машине. Она немного выше ФРГ, однако специально склоняет голову ниже, дабы оказаться с ним на одном уровне.       — Намекаешь, что я не оправлюсь за семьдесят шесть лет? — Германия невесело хмыкает и старается держаться за дверь машины крепче. Её личный водитель явно получил права незаконно. Либо он их вообще не получал.       — Прямо говорю, что тебе нужно научиться любить. А ещё отпускать. ***       Стоя около одного из своих домов в Нейтральном Городе, Германия чувствует, что очень устал. Устал провожать помощников со двора. Устал вовремя сдавать бюрократию. Устал смотреть на расписные закаты грустным взглядом, мечтая узнать, кто на этот раз создал небо. Сегодня холст и краски точно были отданы его чудной Гертруде, ведь вместо розовых облачков льёт дождь, и гром, что так удачно подоспел, аккомпанирует ему. Задаёт такт любимой музыки Гертруды. Позволяет Германии полностью отдаться моменту и танцевать в одиночку, прыгать по грязным лужам, не боясь испачкать дорогую одежду. Позволяет насладиться вечером вместе с Гертрудой, которая, ФРГ уверен, в виде ветра и дождя всё ещё рядом. Рядом со своим лучшим другом. Рядом со своим самым любимым государством.        В мире Германии было слишком много сослагательного наклонения. Жалел ли он об этом? Нет. Лишь о том, что скромное «я бы пошёл с ней в картинную галерею» каким-то странным образом превратилось в так паршиво звучащее «я уже никогда не пойду с ней в картинную галерею». Даже если очень захочет. Даже если подарить ей новую жизнь.