Глава 4: «Прости»

Было уже за полночь, когда на первом этаже послышалось звякание ключа в замочной скважине. В дом входит женщина, включает свет и заперает дверь за собой. Вид у неё оставляет желать лучшего. Уставшая, потрёпанная… и одна, без младшей. Дома темно и тихо. «Наверное Катя уже спит» Тишину нарушает скрип древесины: мать поднимается по ступеням и направляется к одной из дверей второго этажа. Дверь тихо приоткрывается, освещая комнату тусклым светом из коридора. Убедившись, что всё хорошо, собирается уходить, чтобы наконец лечь спать, но взгляд цепляется за руку, что мельком выглянула из-под одеяла. «Это ещё что?» — шепчет женщина и подходит ближе, дабы рассмотреть. Аккуратно откидывает одеяло и видит: на руке бинт, а сквозь кровь сочится едва заметными пятнышками. — Боже мой… — ладонь от испуга на губы ложится. Мысли мелькают одна за другой, и ни одна из них не несёт позитивных догадок и предположений. Она спотыкаясь бежит вниз, на кухню, в панике перебирает всю посуду, каждый нож рассматривает в глупой надежде, что это не то, о чём она думает. Огонёк облегчения загорается, когда все ножи оказываются чисты. Значит показалось, мало ли, может случайно дочка порезалась, вот и перевязала руку. Но неизвестно, какой чёрт нашептал вниз посмотреть, на пол, где красовались разводы крови, которую кто-то пытался отмыть, создавая узоры на дереве. Разводы эти подобно ледяной воде заливают, безжалостно тушат недавно теплящееся пламя в душе. Не показалось. Ужас понимания подступает комом к глотке. Дышать тяжко, руки трясутся. Но слёз мать не показывает, наоборот, злится, кулаки сжимает. Сколько говорила дочери, чтобы фигнёй не страдала, нет, она всё равно строит из себя несчастную. Утром Катю будет поджидать мать, которая сначала на пол укажет и спросит, мол, скажи-ка мне, моя дорогая, что это? Когда девушка промолчит, женщина голос повысит, а затем и вовсе за ремень возьмётся, чтобы «дурь всю выбить». А на последок ещё и за живое заденет. «Ты и так мелкой только вредишь, а потом ещё и её тоже научишь вены резать, дрянь?! Марш в комнату!» Катерина в слезах убежит наверх, будет лежать на кровати, свернувшись калачиком. За что с ней так? Она всю жизнь в младшей души не чает, оберегает как только может, искренно любит, а всё равно в любом несчастном случае виновата. Кто-то другой бы уже возненавидел за это родную кровь, а она всё равно любит. Понимает, что не Даша виновата в том, как мать к ней относится, сестра-то зла не желает. Но даже осознавая это, на душе легче не становится, всё равно что-то бьётся и осколками режет изнутри. Это неизменный факт — она всю жизнь неизбежно будет козлом отпущения. И принять этот факт нужно, как должное, как-то, что является частью её и будет каждый день преследовать по пятам.

***

Прошло полмесяца, когда Дашу выписали из больницы. После наложения швов её обследовали с ног до головы и, убедившись, что девочка поправилась, отпустили домой. Вид членистоногих стали изучать, но экземпляр был только один. Все эти две недели над существом производили эксперименты. Химикаты по типу дихлофоса не действовали, более ядовитые тоже. Единственное, что смогло убить паука — огонь. Вариантов больше не осталось, и его просто подожгли. Это помогло — пушок вспыхнул, паук сдавленно завизжал и спустя две минуты превратился в уголёк, из которого сочилась странная субстанция, похожая на слизь. Метод борьбы был найден, но как травить подобных в естественной среде — неизвестно. Пока что.

***

После выписки Даша изменилась. Из активного жизнерадостного ребёнка она превратилась в невидимку. Она стала более спокойной, даже будто замкнулась. Глаза потухли и больше не излучали радости, взгляд отрешённый. Целыми днями Даша лежала на кровати или смотрела в окно, о чём-то думая, а про игрушки и вовсе забыла. На любые вопросы матери отвечала коротко: да, нет или просто качала головой. На любое предложение — прогуляться или поиграть — один ответ: «не хочу». Даже комната её будто окрасиласть в серые цвета. Иногда, заходя в комнату, Катя видела как сестра разглядывает свои швы. — Болит? — Не-а, — ответит едва слышно и всё. А старшая выйдет, тяжело вздохнув. Она переживала куда больше, ведь простое беспокойство о здоровье сестры подкрепляло разъедающее чувство вины.

***

После завтрака Катя снова идёт к девочке. Уже сутки та ничего не ест. — Ну как ты? — старшая проходит в комнату и садится на кровать. Тарелку с оладьями и чай ставит на детский столик. — Всё хорошо, — отвечает, но вяло и будто сонно. — Опять не спалось из-за кошмаров? — Да. Повисла тишина. Она постепенно давит на сознание. Катя не понимает, что ввело девочку в такое состояние и конечно хочет выяснить. — Кать, — девушка поворачивается к Даше в ожидании чего-то, сама не зная чего. Будто сестрёнка сейчас поставит себе диагноз, который объяснит все изменения в её поведении, — а я не умру? Слова эхом повторяются в сознании и заставляют напрячься. Глаза расширяются в испуге. А рука осторожно ложится на детское плечо. — Что ты, нет конечно!.. Почему ты спрашиваешь? — Просто мне кажется что там что-то осталось, — девочка переводит взгляд на швы, прекрытые футболкой. — Как будто из-за этого я умру. — Дашуль, врачи тебя полностью проверили и сказали что ты здорова. — Ага, здорова… Тогда почему у нас всё не так как раньше? — детский голосок дрожит. — После больницы я только и делаю что лежу и ничего не хочу. Мама из-за меня волнуется и постоянно кричит на тебя. Я всё слышала. — Она переживает… Ты не виновата. Просто твоему организму нужен отдых после операции, поэтому он ничего не хочет. У него просто нет сейчас сил на игры и прогулки, он всё тратит на то, чтобы ты поправилась. Дай ему время и, — Катерина тянется к тарелке и ставит девочке на коленки, — накорми его, чтобы у вас были силы вместе бороться с грустью, — девушка коротко целует младшую в висок и подбадривающе улыбается, в глаза заглядывает. Даша неохотно берёт оладушек и кусает. Желудок сводит от долгого отсутствия пищи, но понимание есть: надо, чтобы организму помочь. Через силу девочка продолжает есть, как вдруг с первого этажа доносится: — Катерина, подойди, — мамин голос. Катя поднимается с кровати и идёт на кухню. Настроение меняется как по щелчку, ведь и так понятно, что сейчас будет: очередные упрёки. Ступени противно скрипят, когда девушка ступает по ним и видит: мать за столом сидит, вид у неё серьёзный. — Что? — останавливается в дверном проёме. Женщина поворачивает голову, встаёт и подходит. Мгновение смотрит как-то странно на дочь и вдруг обнимает. Катя чувствует, как та утыкается в её плечо и… плачет? — Прости… — шепчет едва слышно, только больше погружая дочку в недоумение. — Мам, ты чего? — Я долго думала над тем… происшествием. Ты ведь не просто так такое делала над собой, были причины. Мне нужно было разбираться в этом, а не то, что делала я. Я даже права не имела на тебя кричать и обвинять в чём-то, тем более в том, о чём ты сама переживаешь. Я была такой дурой, не замечала очевидного или просто не хотела замечать из-за обычного страха. После того случая у меня наконец будто глаза открылись. Ты ведь могла… переборщить и… — она не закончила фразу, но обе поняли вложенный в эти слова смысл. — Почему ты решила поговорить только сейчас? — Я… мне нет оправдания. Сначала тянула, потому что боялась, потом оправдала себя тем, что всё время на Дашу уходит. Сегодня взяла себя в руки и… вот. Прости меня, за всё прости, ради всего святого, — мать прижимает к себе ещё крепче и с трудом выговаривает последние слова, ведь эмоции держать уже невозможно, и они рвутся наружу навзрыд. — Да… да, я понимаю, — Катя чуть отстраняется, делая шаг назад, ведь не привыкла к нежностям. Маму придерживает за плечи и смотрит в глаза несколько секунд с недоверием. Не сказав больше ни слова, разворачивается и направляется к лестнице. Мать смотрит той вслед, как вдруг дочь останавливается. — Кстати о Даше, я уговорила её поесть, — и продолжает путь, даже не реагируя на неловкое и тихое «спасибо», которое женщина успевает сказать удалившейся девушке.