Единство и пролетность

      Но веры было мало

      А свободы ещё меньше, чем надежды

      С каждыми протекающими сутками световой день сокращался вместе с потенциальной возможностью отдохнуть после рабочего дня: театр вовсю входил в новый сезон, и репетиции вместе с показами чуть ли не сравнялись друг с другом по количеству. После той посиделки с Марком, кажется, прошло уже больше двух недель — а ощущение того, что это было будто в другой жизни, вплотную не покидало голову, забитую сейчас полностью рабочими вопросами. Усталость только сильнее накатывала каждый вечер и почти топила в себе. Выходные — привычные у нормальных людей суббота и воскресенье были сугубо рабочими и особенно загруженными, а вот какие-нибудь богом забытые вторник или четверг Юле приходилось проводить в гордом одиночестве: немногочисленные знакомые и друзья усердно трудились в эти дни, как и весь среднестатистический офисный планктон. Паршута в прямом смысле стала заложницей своей работы: весь ритм жизни выстраивался вокруг Александринки. Танцоров кордебалета с легкостью могли выдернуть в выходной или перекинуть на другой спектакль буквально в день показа. Ничего сделать с этим было нельзя — такова система закулисья. Как говорится, кто на что учился. Вера в то, что она выберется из этого всего раньше, чем уйдёт на пенсию, неумолимо гасла с каждым днем и в целом еще сильнее перечеркивала романтику профессии в глазах окружающих после Юлиных жалоб и недовольных возгласов отчаяния.       После трех недель интенсивной работы ткань на пуантах привычно истерлась и потемнела, намекая на необходимую замену. Паршута привычно достает игольницу, чтобы пришить к новой еще совсем не разношенной паре, на приведение в рабочий вид которой у нее будет буквально один репетиционный день, атласные ленты. Чертов молоток оказывается в негодном положении: древесина рукоятки совсем рассохлась и сжалась, что железная головка норовила вот-вот соскользнуть ниже. Юля не желает отбить себе все пальцы, поэтому плетется на этаж выше с мыслями «ну он же все-таки мужчина, у всех них есть чемодан с миллионом и больше инструментов». Молчаливое одиночество, длившееся ровно лестничный пролет, нарушает барабанящий по козырьку дождь, который, кажется, заканчиваться совсем не собирался. В парадной очень мерзко: ледяной ветер сквозит в окна и бьет по ногам, заставляя кареглазую еще сильнее кутаться в свитер.       — Привет, — блондинка смущенно поджимает нижнюю губу и опирается на косяк, когда перед ней медленно распахивается входная дверь: мужчина явно не ожидал гостей этим вечером.       — Привет, проходи, — приглашает ее Марк и с нескрываемым удивлением окидывает девушку взглядом, — что-то случилось?       — У тебя молоток имеется? — в лоб спрашивает Юля: желания церемониться совсем нет — уже почти вечер, а запланированных домашних дел ни разу не убавилось.       — Был где-то, сейчас поищу, — задумчиво тянет мужчина и удаляется в комнату, кажется, на балкон, — ты чай будешь? — возвращается через секунду, вспоминая о внезапной гостье.       — Нет, я только за молотком, — глупо улыбается блондинка и в очередной раз разглядывает фотографии, висящие на стенах в его квартире. Она их уже видела и успела прекрасно рассмотреть еще тогда — несмотря на этот факт, заинтересованность не поубавилась.       — Что случилось-то у тебя? — возвращается мужчина с инструментом в руках, — может, помочь?       — А? что? — Юля не сразу понимает, о чем он, и забавно хмурит брови, — да нет, это коробочку разбить надо.       Пояснить все-таки приходится, потому что ее брошенная вдогонку фраза нисколько не облегчает Марку ситуацию для понимания — на его лице застывает глупая улыбка, намекающая на абсолютную потерянность.       — Я верну минут через десять, окей? — перед выходом оборачивается Паршута и благодарно улыбается.       — Как тебе удобно, я дома все равно.       Светловолосая ловко расправляется с пуантами и в завершение пришивает новые бледно-кремовые ленты, умудрившись немного уколоть палец. Уже страшно пытаться вспомнить какая это по счету процедура — настолько рутинная и обыденная для артиста балета, как, например, заправление картриджа принтера в каком-нибудь бизнес-центре. Юля с детства приучилась ухаживать за своим инвентарем сама — спасибо маме, которая в один прекрасный момент всучила ей иголку с ниткой после эмоционального всплеска из-за несданного экзамена по классике, закончившегося оторванной лентой с одной стороны.       За окном слышится усиливающийся треск — сухие ветви дуба во дворе, видимо, ловко ломаются сильным потоком ветра и разбрасываются по асфальту. Усталость резко оседает на плечи тяжелым грузом, но девушка находит силы вернуть молоток хозяину — обещала ведь сегодня отдать.       — Кстати, насчет спектакля. Ты все еще хочешь или сказал тогда просто ради приличия? — кареглазая прикрывает рукой рот после предательски вырвавшегося зевка: ранние подъемы и постоянные рабочие будни выжимают все соки.       — Я всегда за. Давай завтра поговорим об этом, а то ты на ходу уже засыпаешь. Как сможешь — заглядывай сразу: на вечер у меня планов пока не было, — мужчина вертит в руках инструмент и сдержанно с сочувствием поджимает губы — под ее глазами виднеются небольшие синячки, а естественный румянец почти сошел с щек. Заметно, что морально-волевых осталось совсем чуть-чуть и девушка существует в режиме своей жизни лишь по какой-то банальной инерции.       На следующий день балерина к нему так и не заглядывает: утренний прогон внезапно переставляют на вечер — Юля несильно бурчит из-за этого, потому что удается в кои-то веки нормально выспаться и побыть хотя бы полдня дома в тишине и спокойствии. Совсем скоро начнутся репетиции к предстоящим новогодним спектаклям, и тогда о свободном времени можно будет позабыть точно. Паршута уже предвкушает, как на последнем издыхании будет вваливаться в квартиру и чуть ли не в одежде засыпать на нерасправленной кровати. Жизнь снова сматывается в один большой клубок, который уже, кажется, не распутать никогда.       С Марком они так и не пообщались после того вечера, лишь так, мельком, впопыхах в парадной. Юле почему-то думается, что у него дела тоже не совсем гладко идут: спускается вниз по лестнице утром чернее тучи, а вечерами иногда даже пытается проскочить безмолвно, словно не хочет вывалить на нее скопившийся за день негатив.

      Но так хочется спасти друг друга и спастись от одиночества

      Обоюдное оборонение, ставшее уже чем-то привычным и не походящим на детские игры в прятки, рассыпается самостоятельно, иначе бы осенний сплин плотно укоренился в каждодневной рутине каждого из них. Два пригласительных падают буквально в руки балерины от администратора, не зная, куда их деть Юля внезапно вспоминает про Тишмана.       21:48       Привет. Желание окультуриться еще имеется?

      21:55

      Имеется. Что там у вас сейчас по программе?

      21:56       Есть пригласительный на Дон Кихота на 14 число 19:00, как у тебя там с графиком? Только имей в виду, это не классическая постановка ;)

      22:00

      Все улажу, не переживай. Завтра зайду тогда за ним?

      22:01       Если хочешь, можешь и сейчас спуститься

      22:02

      Давай все-таки завтра, уже поздно

      

***

      Залитая солнечным светом в лице желтых софитов центральная площадь Барселоны кишит жизнью. Из трактиров тянутся ароматы обеденных кушаний, а в соседствующих рядом с ними ларьках торговля идет в самом разгаре. У Марка разбегаются глаза от такого буйства красок и действий на сцене — в каждом ее уголке испанцы проживают очередной июльский выходной день. Чуть смолкнуть толпу заставляют резкие звуки национальных самбомба и бандуррии. На середину каменистой площадки уверенно выходит Мерседес — уличная танцовщица, она вскидывает руки вверх и дожидается начала мелодии. Красный цветок гвоздики в Юлиных каштановых у корней волосах выглядит ярким притягательным пятном. Ее сосредоточенное выражение лица и немного высокомерный взгляд на окружающих, буквально кричащий о том, что она знает себе цену, вызывают восхищенную улыбку у мужчины. Девушка заигрывающе бросает цветок прямо в руки Эспада, который ровно, как и Тишман не сводит глаз от девушки, только, если первый из них неравнодушен к вымышленному персонажу, то второй — к очень даже реальной особе, по иронии судьбы живущей прямо под ним.       Юля четкими движениями ног в красных туфлях с небольшим каблуком очерчивает окружности и глубоко прогибается в спине, перемещаясь по площадке. Ее бедра игриво двигаются под пышной красной юбкой с черными кружевными вставками. Руки балерины в воздухе вырисовывают немыслимые узоры. Хлопки зевак и зрителей из зала звучат сейчас как кастаньеты и еще сильнее раззадоривают Мерседес, на которую без преувеличения обращены все мужские взгляды — она горяча, желанна и абсолютно недоступна для них.

      И я тону. Вдох, выдох, нежный омут

      И чё будем делать с такими симптомами?

      Марку кажется, что Барселонский солнцепек действует и на него, потому что до ужаса обаятельная испанка в лице Юли бесповоротно сводит с ума своей улыбкой. Во рту все пересыхает, а дыхание чуть замедляется — кислорода в зале становится катастрофически мало. Танец девушки длится всего три минуты, но этого достаточно, чтобы сразить его наповал и заставить искать Юлино лицо весь оставшийся спектакль среди десятка артисток театра, несмотря на осознание того, что свою роль Паршута уже исполнила. Ее появление на поклонах с легкостью вытаскивает изнутри остатки восхищения: за легкой летящей походкой стоят многочасовые прогоны и репетиции — голубоглазый это знает и еще больше поражается ее выдержке. Ни один мускул не выдает ту тяжесть, которую Юля чувствует сейчас: адски сводит в болезненном спазме ноги, и гудит голова от громких звуков и яркого света, бьющего прямо в лицо.       Он ждёт у служебки после окончания спектакля. На улице уже очень темно, и неприятный дождь, будто бы с примесью снега, снова начинает накрапывать, крупными каплями растекаясь по ворсистой поверхности пальто. Хочется юркнуть куда-нибудь в тихое укромное место и с кружкой чая отогреваться после бушующей непогоды. Зонта с собой, как назло, не оказывается, и Марку приходится ютиться под небольшим козырьком, постоянно пропуская выходящих из здания артистов и ища среди них свою соседку. Кареглазая появляется совсем скоро — от Мерседес остаётся лишь яркий макияж с точеными яркими стрелками и легким оттенком на губах после стертой ярко-красной помады, теперь перед ним стоит все та же Юля, с которой он успел познакомиться за это время.       — Это тебе, — мужчина протягивает ей букет лиловых роз, очень сильно походящих на пионы, — я до сих пор под впечатлением, ты просто прекрасна.       — Спасибо, — чуть смущенно благодарит девушка, ее выдает ползущая с неимоверность скоростью вверх улыбка — она рада, что не зря затащила его сюда.       — Ты есть сильно хочешь? Можем пройтись где-нибудь здесь, хотя скорее пробежаться, — Марк вспоминает про дождь, когда очередная капля падает на лицо, — или я такси закажу, и куда-то поедем?       — Сильно, но еще сильнее спать, — в подтверждение только что сказанного она зевает, прикрывая ладонью рот и смущаясь в очередной раз за эти несколько минут.       — Понял, значит, едем домой. Накормлю тебя фрикадельками, даже не думай отказываться, — бормочет себе под нос мужчина, с серьезным выражением лица набирая что-то в телефоне.       — Не собиралась вообще, — слегка улыбается Юля и прячет лицо за букетом — еще стесняется показывать окружающим настоящие эмоции: слишком привыкла держать все внутри и молчать о том, что волнует или, наоборот, вызывает восторг.       Влажный снег сейчас немного остужает полыхающие румянцем щеки, которые чуть ли не ярче помады, стертой ею же практически сразу, потому что желания запачкать одежду не было никакого.       — Угощайся, — Марк ставит тарелку с горячим, от которого прямо валит пар во все стороны, перед гостьей, — ты чай будешь? — засучивает рукава водолазки и набирает воду в чайник, получив утвердительный кивок.       — Спасибо, — у Юли, желудок, кажется, уже сам себя съел за долгий рабочий день, поэтому при виде еды проявляется дикий инстинкт просто наброситься на нее совершенно по-животному.       — Не жди меня, ешь.       Крупные цветы в букете, по-хозяйски поставленном в вазу, скрывают сидящих друг от друга людей, которые переглядываются сквозь них как дети. По стеклам хлещет непогода, которая никого из них не волнует: в квартире на пятом этаже очень тепло и беззаботно.       

***

      Юля в легком льняном черном костюме игриво меняет позы на белом кубе, выставленном посреди студии в качестве одного из объектов для фотосессии. Ей в лицо дует слегка прохладный поток воздуха от вентилятора и развивает выпущенные из хвоста прядки. Частые вспышки фотоаппарата немного ослепляют и моментально отскакивают от отражателей. Ненавязчивая музыка играет тихо-тихо на фоне, даря ощущение лёгкости и естественности.       — Теперь посмотри на меня немного исподлобья, — просит Марк и чуть присаживается на корточки, меняя ракурс, — не так сильно.       — Нормально? — шепчет девушка, приподняв голову и не отводя взгляда от него.       — Да, а теперь сделай так, будто хочешь убить меня.       — Ты смеешься? — лишь усмехается и отводит взгляд в сторону.       — Давай не будем тянуть время! У тебя завтра спектакль, и я хочу еще вечером отдохнуть! — психует мужчина с хитрой ухмылкой, понимая, что надо брать ситуацию в свои руки.       У Паршуты глаза моментально чернеют, и взгляд устремляется на него просто испепеляющий, а потом становится испуганным, но фотографу хватает мгновения, чтобы успеть запечатлеть нужную ему эмоцию.       — В смысле?! Я же не могла забыть, — светловолосая подрывается с места к сумке и судорожно роется там в поисках телефона, — ты так дошутишься, и я реально тебя прикончу, понял? — бросает недовольно вдогонку, когда видит, что в расписании на завтра ничего нет — Марк умело воспользовался ее больным местом и вытащил то, что было необходимо.       — Прости-прости, — в извиняющемся жесте мужчина вскидывает руки, и выражение его лица отражает сожаление о сказанном: с Юлей таким лучше не шутить — работа для нее вещь, к которой она подходит со всей серьезностью, несмотря на вечную усталость и физическую боль в виде натертых мозолей и растянутых мышц.       — Дурачье, — бурчит себе под нос девушка, но все-таки смиренно возвращается на место и вопросительно окидывает взглядом, намекая на то, что готова к его очередным указаниям.       Полуденный холодный свет из окна сбоку проскальзывает в помещение и еще сильнее освещает все вокруг. Под темной неплотной тканью просвечивают чашечки черного лифа — сейчас, когда ноябрьское блеклое солнце пробивается сквозь тучи, они будто ярче проступают под тонким хлопком. Марк нервно сглатывает, пытаясь оторвать от нее глаза. Но взгляд словно магнитом притянут к светловолосой, которая в свою очередь вопросительно окидывает мужчину и немного смущается от такой напористости.       Его непреодолимо тянет к Юле с совершенно необъяснимой силой. Возможно, в их первой встрече был некий символизм — оба до безумия одинокие в многомиллионном городе, окутанном северными ветрами, которые, кажется, поселились и в их сердцах. Марк чувствует, что борей постепенно сменяется бризом и забирает с собой страх и пустоту. Кареглазая заставила отвлечься от проблем и оглянуться на других — оказывается, ты далеко не единственный, кому в данный момент трудно. Пустота связала их тогда: каждый нашел для себя, если не жилетку, куда можно поплакаться, то хотя бы того, кто способен выслушать и разделить хоть каплю переживаемых эмоций. Юля стала для него самой настоящей музой: еще тогда в парадной таинственная и пронзительная тоска в темных глазах врезалась в сознание и совсем не хотела оттуда выходить. Потом образ уличной танцовщицы настолько слился с балериной, что отличить кто из них на сцене сейчас Тишман с трудом мог: они обе настолько придавлены грузом своей работы, что готовы броситься в бездну, лишь бы освободиться от оков, но при этом же каждая из них до упоения предана делу и ни за что не позволит себе делать что-либо посредственно — каждый раз будто последний. Они созданы для публики, пусть та одновременно сжирает своей энергетикой, выжимая все соки, и дарит вместе с этим ощущение собственной необходимости — все-таки все делается не зря. В театре он видел совсем другие глаза: в них кипели жизнь и страсть. Губы тогда сводила не едкая от отчаяния ухмылка, а расползающаяся во все стороны улыбка, утягивающая за собой очаровательные ямочки на щеках.       — Ма-а-арк! Ты здесь вообще? — машет перед его лицом руками Паршута и хмурит брови.       — Да-да, извини. Давай у стены теперь, обопрись на нее как тебе удобно, — голубоглазый устало потирает переносицу и немного жмурится, словно пытается выкинуть все мысли из головы.       — Я не понимаю. Покажи, как надо, — балерина закусывает нижнюю губу и буквально всем своим видом заманивает его все ближе и ближе, — куда мне руки положить? Сюда или сюда? — не унимается светловолосая и устраивает полный беспорядок вокруг себя, случайно сшибая резкими взмахами стоящие рядом книги на стеллаже.       — Сюда, — решительно вкладывает ее ладонь в свою, а потом крепко впивается вместе с ней в тонкую талию и в упор прижимает к этой злосчастной стенке.       Марк чувствует учащенное дыхание и ловит на себе бегающий вверх-вниз взгляд темных глаз, в которых сейчас проблескивает непонятный ему огонек. В сознании засела пелена, подобная утреннему туману после холодной ночи — границы и очертания дозволенного постепенно стираются. Мужчина решительно делает еще один шаг вперед, тем самым сокращая расстояние между ними до предела. Объектив фотоаппарата в упор направляется на несколько запутавшуюся белокурую, щеки которой полыхают румянцем, а губы вот-вот прольют кровь от сильных закусываний. Юля смотрит из-под длинных ресниц в камеру будто заигрывает с ней и с Марком на пару. В почерневших глазах сигнальными огнями мерцают влечение и полное отсутствие самоконтроля. Еще чуть больше напористости, и она точно сдастся под гнетом изучающих голубых, которые в данный момент потемнели вместе с ее.       Девушка сама не заметила, как среди серых будней, пропитанных сыростью и пожухлой листвой, умудрилась нарисовать себе спасительный маяк. Его чудеснейший свежесваренный кофе с капелькой кленового сиропа обволакивал накопленную за день усталость и на пару с незамысловатыми разговорами совсем заставлял на мгновение забыться. Юля постоянно смотрела на сделанные Марком снимки, которые уже несколько лет украшали стены квартиры, и непроизвольно задумывалась о фотосессии — иметь знакомого фотографа и не воспользоваться такой возможностью — просто грех. К тому же, в театре скоро снова придется обновлять фотографию для состава труппы, а желания перебирать что-то более-менее свежее в закромах галереи совсем не хочется.       — Спасибо, что согласилась, а то бы бронь студии просто сгорела, — мучительно тихо шепчет Тишман на ухо и заправляет выпавшую впереди короткую прядь у самого виска. У Юли все тело, кажется, сводит судорогой от его прикосновений, а в том месте кожа начинает краснеть и полыхать.       — И все? Просто спасибо? — Паршута решает ставить все на кон, отпуская последние остатки самообладания на волю, которые тут же растворяются в комнате и уже не мешают мозгу одурманиваться от распирающих чувств.       — А чего ты хочешь? — он мучает до последнего, по-дьявольски хитро улыбаясь такой реакции ее тела. Руки осторожно опускают фотоаппарат на стеллаж справа и теперь своенравно располагаются на плечах девушки, совсем замыкая ее в кольце и не давая никакой возможности сбежать.       Юля чуть прищуривается и наклоняет голову вбок, а потом решительно приближается к нему, пристально смотря в глаза и не разрывая контакта ни на мгновение. Марк облизывает пересохшие от горячего дыхания губы и ждет от нее первого шага — сам не решается давить, опасаясь ошибки и дальнейшего сожаления о сделанном. Хотя сдавать назад уже некуда: все знаки снесены напрочь на бешеной скорости. Рука девушки змеей проскальзывает к его шее и почти невесомо цепляется за нее. Кареглазая напористо смотрит, а уголки полуулыбки немного подрагивают от переизбытка эмоций, которые выплескиваются подобно раскалённой лаве из кратера вулкана, спавшего целую вечность и, кажется, уже не способного действовать. До этого момента.       Светловолосая окончательно бросается в омут пронзительно голубых и прижимисто целует его, цепляясь за мужские плечи как за спасательный круг — последнюю надежду выплыть из заводи постоянного безразличия. С ним все стало хоть немного окрашиваться в краски, замещая собой серость, подобную мокрому асфальту после проливного дождя или небу над городом в ноябре. Юля боится всего, что будет дальше, но куда сильнее пугает сценарий ее прошлого существования: потому что полноценной жизнью это назвать уж никак нельзя. Сейчас она доверяется сердцу, а не голове как обычно, поэтому еще больше переживает, но совсем ни о чем не жалеет. Он вовсе не тот, кому она доверилась от отчаяния чтобы заткнуть кровоточащие раны и переключить внимание. Он тот, кто смог доказать, что нужно смотреть на вещи немного по-другому и, возможно, твое отношение к ним изменится в противоположную сторону. Девушка целует с горечью вперемешку с искренней надеждой на скорую оттепель.       — Вот чего, — тихо выдыхает ему прямо в губы, когда чуть отстраняется и дает им обоим возможность осознать произошедшее.       — Я оценил, — улыбается Марк, чувствуя, как тепло приливает к лицу и заливает его краской. Кажется, впервые вне сцены он видит в ее глазах нечто другое, непохоже на сожаление или печаль. В них проблескивает распавшееся на атомы спокойствие.       Получившиеся снимки безоговорочно потеснили три черно-белых Рима на стенах его, теперь уже их, квартиры. Пожалуй, они были лучшими для каждого из них — просто были сделаны с любовью.