Часть 1

Девушка стояла на балконе. Одна её рука кончиками пальцев водила по тонким чугунным перилам, а вторая как-то безвольно повисла. Всё вокруг пахло хвоей и песчаной пылью с берега. Ей не нравился этот запах. На ней было белое платье. Бюст обнимали, словно лепестки, два изящных фрагмента ткани. Один из них заезжал на другой. Оба перетекали в довольно тонкие лямки. Юбка же не была пышной: состояла всего из двух слоев -- белого, хлопкового и слоя воздушного, полупрозрачного тюля. Юбку с верхом платья соединял тонкий золотой поясок, выполненный сканью. И платье, и распущенные волосы девушки трепал ветер, то утихая, то снова принимаясь за свою игрушку. Она в этом платье, бледная и тихая, походила на молодой бутон вишни...или на приговоренную в саване. Кем бы она ни была и ни виделась, девушка была прекрасна. Она подходила этому месту: вся светлая, и вокруг светло. Окна -- обычные и французские -- на всех этажах во все стен. Балконы, свечи и люстры (пока не горящие) были повсюду. Стены тоже были очень светлыми, практически белыми. Только в лепнине можно было углядеть другой оттенок: броский золотой, почти жёлтый, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь стекло, просачивающиеся сквозь стены и штукатурку со всех сторон. Впрочем, сколько бы солнце здесь ни светило, всегда было очень, очень холодно. Она то и дело покрывалась мурашками, но надевать другое платье не хотелось. В этом она была идеальна и знала это, и отсутствие внешней оценки её не расстраивало. Она знала, что права, даже если платье никто не видит. Одиночество в целом не тяготило её. Напротив, слушая, как ветер, приласкав её на балконе, проносится дальше по этажам с громким уханьем, она наслаждалась. Вероятно. Она не знала, как называется это чувство. Она вообще мало что знала и помнила. Помнила, что её зовут Елена, и раньше она жила где-то в другом месте, где были другие люди, не только Он. Знала, что цвет её волос -- русый, что она красивая. Знала, что когда больно, нужно поднимать руку раскрытой ладонью вверх. Знала, что что-то похожее на миры, описанные в книгах, существуют там, за морем. Знала, что она никогда не увидит подобного. Так вот, если назвать это чувство в груди наслаждением, то она наслаждалась, глядя с балкона на пихты, пучки вольных полевый колючек и на морскую гладь, которая немного бунтовала от ветра. Но странное дело: ей всё же мерещился штиль. Во рту пересохло. Она спустилась на первый этаж по крутой винтовой лестнице. На столе первого этажа всегда стояли еда и напитки. Из последнего вода и сок, в основном. Еда же менялась. Она равнодушно проглядела на консервы, хлеб и салат. Её немного мутило. Она выпила стакан воды, и заметила, только поставив его на стол, что бок у него сколот. Но она совершенно точно не била посуду, а он приедет ещё не скоро. Нужно было расслабиться и подумать. Она уверенно прошла мимо библиотеки-- это было замечательное место, но едва ли не самое светлое в доме, а думать ей нравилось в темноте. Винтовая лестница вела её ниже и ниже, пока Елена не оказалась в месте, куда свет не заглядывал никогда. Подвал. Вернее, сеть подвалов с решетками. Она шла вдоль тихих, пустующих камер, пока не дошла до своей любимой. Это так странно, у неё была любимая камера. Там особенно пахло прохладной весной, а не плесенью. Там на стенах были царапины и длинные кровавые полосы -- кто-то настолько отчаянно пытался добраться до зоколоченного окошка в потолке, что ломал ногти и стирал пальцы до крови. Пара полос почти доходила до оконной рамы. Как больно, наверное, было падать в тот раз. Кровавые пятна, на этот раз круглые, виднелись и у правой стены, над тонким матрацем. Похоже, об эту стену бились головой. Странная попытка уйти из жизни. Но самое интересное всегда ждало её на полу: в одном из заплесневелых углов лежала яркая стеклянная серёжка. Она была оранжевой, с мелкими белыми прожилками, и наверняка просто сверкала бы на солнце. Но когда лежала здесь, смотрелась почти жалко, со свой проржавевшей застёжкой. Девушка в который раз подняла украшение. Может, это не ржавчина, а кровь, и безумная обитательница этой камеры просто рванула серьгу вниз, разрывая кожу? С неё сталось бы. Елена не понимала ту, что жила здесь до неё. Зачем все эти попытки выбраться и убиться? Нет ничего лучше такой несвободы, где ты один и где ты спокоен. К чему она так рвалась? К своему прошлому, оставшемуся за морем? Елену тоже держали в подвале. Но всего день. Она была послушной и тихой, поэтому теперь гуляет по этому дому, красивая, сытая и живая. А чего добилась та девушка? На что она надеялась? Что вообще движет такими безумными людьми, как она? Ответы были на другой, правой стене: имена. Выцарапанные, видимо, обломками ногтей или той самой серёжкой. Имён было много, они наслаивались друг на друга, цеплялись друг за друга буквами, иногда даже составляли причудливое совместное слово. Некоторые повторялись, некоторые были процарапаны сильнее, в некоторых буквы были мелкими, в других же, на против, один символ мог быть с ладонь. Казалось, они даже звучали. Елене иногда слышалось, как отчаянно, хрипло их произносит узница. Как будто она ещё жива. Так вот, какого это -- любить. Он рассказывал ей о таком. Он хочет, чтобы она любила его. И она говорит, что любит. Потому что она тихая и послушная. Но глядя на эти имена, Елена всегда задаётся вопросом: какая она, настоящая, "громкая" и "непослушная" любовь? Злая, отчаянная, болезненная. Из чего такое рождается? Жаль, что она уже не может поговорить с этой сумасшедшей. И всё-таки, кровь или ржавчина? Неужели человек способен порвать себе ухо... Закат медленно наползал на морскую гладь. Ей всё ещё виделся штиль. Он Так и не приехал. Значит, она может спать на своей кровати. Уже ночью, в полусне, поправляя подушку, она почувствовала, как что-то укололо палец. Она запустила руку в обивку. Нащупала что-то холодное, такой странной формы... Её пробила дрожь. В свете луны серёжка и правда очень красиво переливалась. Эта была такой же, как и та, в подвале. Только чистая. Лена дотронулась до порванной мочки уха. Расплакалась. Прошептала несколько имён. Луна за окном светила очень ярко.