Часть 1

— Подлинную красоту не узреть глазами, да?       Фаенон уставился в гобелен. Гора, охемские храмы, Кефал, двенадцать ядер по кругу — ничего особенного. Нет, выполнено безукоризненно, но всё равно… Ничего особенного. Если суть и есть, то от него спряталась и не хочет быть разгаданной. Фаенон, всё же, пытлив; решил быть гибче, мыслить шире. Посмотрел на руку, пальцы растёр на предмет жира — чистая. Коснулся аккуратно лежащей глади. Всё равно нет.       В нём отразились сомнения, тот ли это предмет красоты, который следует изучить. Может, в стоящей на входе в сад статуе красоты больше? Может, стоит оценить весь парковый ансамбль. Каждый фонтан отдельно, каждую тропинку, каждый от вросшей травы очищенный скат колумбария…       Всё одинаково молчаливое, само про себя не расскажет. Теперь кажется, что Аглая оставила в своей мудрости упражнение на воображение — выдумай из пустоты великий смысл. Вообрази и историю вышитой картины, и муки таланта, лепившего фигурки с фонтана. Бессовестно он выбирает смалодушничать и притвориться, что вовсе лишён всякой фантазии на чужие смыслы. Что красоту должно быть видно в лоб, а вместе с ней и иное сложное. Что оно обязано быть упрощено, хотя бы слегка, первично для взгляда, иначе и не захочется в нём копаться и искать ответы.       Набегает противоречие — следовательно, признаëт, что Аглая права, и истина прячется внутри. Нет, не так. Где она прячется, Аглая не спрашивала. Аглая скорее спросила, как распознаётся. Уж точно не поверхностно, думается ему.       Он стоит в саду один, терпеливо ждёт, пока не закончится очередной голодный до Аглаи полдень. Она вечно занята: только что ушла, мерно стуча каблуками, а перед тем иглу освободила от продетой нити и воткнула в этот самый гобелен. И ничего не оставалось делать, только подчиниться укравшему её делу, отправиться по своим или остаться здесь. Сад без неё опустел — как солнце зашло за облака, и яркость цветов упала вдвое, а золотой блеск на вышивке перестал ловить в себя свет.       Ему не сделалось грустно — больше очевидно, что всякое место без хозяина выглядит пустым. Но то видели его глаза, а значит, это не было тайной или той спрятанной истиной, на которую он обещал Аглае охотиться.       Он попробовал задуматься, почему испытывает к ней чувство, довольно далёкое от товарищества или дружбы. Она несла в себе волю — и ту же волю требовала от него. Она не вкладывала в их тайные от всех отношения практически ничего, чтоб можно было распознать, насколько велика в ней потребность именно в любви, взаимной, соразмерной — от женщине к мужчине и от мужчины к женщине — но и не ожидала, что вложит он. Кроме того, она строго запретила прямо выражать к себе любовь, и изъясняться в чувствах ему даже не пришлось. Аглая просто приняла их, равнодушная и статная, а потом попросила постараться не выдавать, чтоб никакой огласки. Уверенная, что своего добьётся — сначала посчитала, что он всего лишь в мире незрел относительно других — и выбрал себе в пару не слишком подходящую даму. Потом решила, что привязанность взялась от её покровительства — и, желая проверить, стала заметно холоднее. Фаенон всё списал на бесконечные дела, добавляющие её плечам усталости — и на то, как он плох, не в состоянии отыскать правды даже в чём-то простом и уже содержащем в себе ответ. — Подлинную красоту не узреть глазами… — пробормотал он снова.       Тогда он решил оценить по-другому. Зашёл назад, схватился за изнанку — ни одного узелка, словно вышивала машина без изъянов и ошибок. Машина вышивания, ворующая у естественной жизни удовольствие творчества. Вспоминается, как равнодушно и механически Аглая выкладывала стежки, как ещё более равнодушно смотрела на почти готовую работу. На уже готовые смотрела так же: без любви, без ненависти, не как на красоту, не выделяла ничем особенным и не хотела выделяться сама как создатель. И мнение о своей работе ей было глубоко безразлично; с таким же равнодушием она принималась за предыдущие и ровно с таким же сядет за новые. И впрямь машина, не существующая иначе и не совершающая подлинных человеческих чудес.       Хочется присмотреться ближе. Фаенон замечает по краю холста маленькие пятна горчичного цвета — подсохшая кровь. Теперь становится Аглаю жаль — она не хватается, уколов палец, за салфетку, не облизывает, не опускает в воду — она знает, что её маленькая личная жертва зашьется сверху аккуратным стежком, да так, что и не узнаешь никогда очертания зазря пролитой крови. Лучше испортить ткань, чем нитку.       Он пытается прикинуть, что же она ещё может себе позволить. Что волнует её мысли настолько, что отточенное движение сбивается и оборачивается болью в пальце? Может, она нарочно. Может, она просто не видит, а в тот момент так сталось, что свет померк или кто-то позвал? Он понимает, что не назовёт ни одной причины достоверно: каждая кажется надуманной и одновременно возможной. Он соглашается, что совершенно не понимает Аглаю.       Ищет в ней тягу к сложностям, к насыщению смыслом даже самых мелочей. К романтике, но отстранённой, обособленной — читать чужие жизни, как любовные романы, видеть в них примитивную линию, лениться даже их критиковать, ибо ничего иного и не выйдет — только ограничивать их самоосознание, отдалять от взращенной внутри жажды в историю сложиться достойную и самоценную. Критика неразумных, недозревших до познания — бесполезная для неё трата сил. И, тем не менее, каждую мелочь она дотошно и пристально ощупает, облизнет, поглотит фибрами души — пригодный ли материал, сгодится ли для золотой пряжи.       Она перебирает людей медленно и неторопливо — вот и всё, что Фаенон пока может сказать. Анакса просит её учение не тянуть в классы. Она, наоборот, не прочь послушать, чему же обучает он. Критиковать не будет, только прислушается, есть ли в чужой речи восторг, и если Фаенон, снова мальчишкой сделавшись, будет почти неприлично весел, усилие её уйдёт рассказать о Романтике печальнее и нежнее, чем прежде. Выбор, однако, всегда остаётся ему, а он не может полноценно выбирать.       Аглая его жалеет — он догадывается обособленно, остаётся уязвимым и разбитым самим фактом жалости, снисхождением от неё, такой стройной, возвышенной, высокой, такой холодной и безразличной, точно снисхождение не берётся от человеческого и для человека существует, а так, пустое. Пригоден ей, как в хозяйстве пригодна вещь, только и всего.       «Кто же я? — смотрит он на гобелен. — Игла?»       Гобелен ему, конечно же, не ответит. Не ответит и Аглая — потому что Фаенон устрашится силы задать вопрос и услышать ответ. Но он не игла — он нить, и вынужден быть послушен как пальцам, так и игле. Комок в горле с горечью опускается в грудь. Собственная ничтожность плещется полноводным морем — он уже ощущает, как в будущем в неё окунется, если не изменится, как того хочется Аглае. Себя одергивает — это лишь догадка, как обольстить её, как стать, наконец, достойным её критики — и обратить на себя внимание, причиной которого был бы взыгравший трепет сердца.       А в чëм же красота? В том жадно желаемом трепете? Он снова смотрит на гобелен и пытается одушевить воображением нити. Сколько работы — и всё впустую, раз нельзя по первому взгляду распознать в предмете идею и замысел творца. Первичную, толкающую вглубь — там уже приходит вторичная, спрятанная. Может, как раз та самая, что не разглядеть глазами?       Фаенон вздыхает и молча размышляет, что не прав. Зато понимает — она устала. Бессчетное число раз она брала в руки иглы и нитки, чтоб раз за разом создавать что-то обманчивое. Прятать подлинную идею от чужих глаз и затевать со зрителем игру, в которую ему не выиграть. Даже если попробует — в конце всё равно запнется об собственную неуверенность.       Естественно расправляются плечи. Кажется, ей не нужны глубокие смыслы, а вот простую и примитивную усталость она ходит смывать в горячей воде. Удивлённый своим открытием, он хочет ей навязаться — и обязательно навяжется. Задержит её, не дав схватиться за иглу. Не будет говорить о высоком, не будет стремиться расти, не станет ученически вопрошать, в чем истина, а воплотит свою. В чем она будет, он не знает — ни одной истины не помнит с детства, чтоб от мужчины передавалась женщине. Интересно, есть ли такие у неё? Он обязательно спросит.       Аглая ему даже ответит — а потом, спустя время, будет волосы сушить полотенцем, пока второе с неё, расслабившись, спадёт.       Отчего бы не позволить, раз сейчас он не ученик, а она — не учитель?       Он вежливо отвернется, притворившись, что не понимает намёков. Подлинную красоту не увидеть глазами — и ему не нужно смотреть. И трогать не нужно, и слышать — только воображать, только приписывать женщине качества, роднящие её с божеством, чтоб в самом деле пробуждалась в ней на всё способная сила.       Аглая усмирит внутри спонтанно возникшую бурю: не может быть, чтоб деревенский парень — и разгадал энигму Романтики, над которой извечно бьётся древняя и пылкая страсть мудрецов проявлять тайны.       Не может быть.